Жанр: Детектив
Умножающий печали. Райский сад дьявола.
...льство? Не за участие,
конечно, — это его работа. А вот за то, что все это видел, не спросится ли
когда-нибудь?
а Лица казненных никогда не снились ему. Вообще сон его был глубок и
крепок, аппетит нормальный, и для своих лет он был вполне крепким, здоровым
мужчиной. Во всяком случае, коренастые икряные бабы-надзирательницы оставались
им довольны и рассматривали ночные вызовы в его кабинет для доклада на
дерматиновом диване как вид нестроевого поощрения. Одна из них, Лепешкина
Ольга, обнимая, сказала:
— Ты, чертяка, потому такой здоровый, что добираешь силы от тех, кого туда
сплавил...
В кабинете Потапова уже дожидались прокурор и врач под надзором
доверенного выводного Козюлина.
Служивые пили чай. По радио играли
Прощание славянки
. С кем? Кто она,
эта прощающаяся с нами век и никогда не покидающая нас, как вечная беда,
славяночка?
Врач рассказывал, что сам видел, как разрезанный поездом человек после
того еще говорил четырнадцать минут. Прокурор, молодой, чрезвычайно нервозный и
суетливый, чтобы показать, будто ему все нипочем, иногда не к месту истерически
хихикал.
Врач, видимо, успокаивал его своими жизненными впечатлениями:
— Довелось тут мне посмотреть издание 1911 года —
Книга записей
городского трупного покоя
... Так вот, скажу вам...
Потапов плотно уселся в свое кресло и спросил прокурора:
— Тебе, сынок, наверное, это впервой?
Прокурор хотел показать, что он тоже — ого-го-го какой! — начал было
возбухать и надуваться, а потом тихо сказал:
— Да вообще-то впервые... И ощущение, черт побери, очень неприятное...
— Не дрейфь, — успокоил Потапов. — Выполняешь дело вполне Божеское. Он —
садист и убийца. Считай, очищаешь общество от чрезвычайно вредоносного
элемента. Можно сказать, прямо из твоих рук грешник попадет пред лице апостола
Петра.
— Да-да, конечно, я понимаю, — поспешно согласился прокурор, но ответил не
ему, а врачу: — Я тут не к месту вспомнил Леона Филипе:
И в смерть идешь один.
Из тени — в сон.
От сна — к рыданью.
Из рыданья — в эхо...
Потапов покрутил головой — образованный парень, возьми его за рупь за
двадцать, тоже еще прокурор — говно в стишатах...
Выводной Козюлин напомнил:
— Иван Михалыч, пора...
Они долго шли по сумрачным переходам тюрьмы к шестому,
смертному
,
коридору, где осужденные дожидались своего приглашения на казнь.
Тюрьма звучала. Ни прокурор-новичок, ни даже доктор, старый волчара, не
понимали, да, собственно, и не слышали этого звука. А Потапов всем своим тугим
тяжелым туловом ловил этот странный шевелящийся, шелестящий, неуловимо
бормочущий шум, исходящий из тусклых зеленых стен. Так тихо и неутомимо рокочет
круглыми камнями в полосе прибоя океан. Тюрьма ночью жила, не спала, дышала,
храпела, шепталась, насильничала, торговала. Тюрьма знала, что сейчас кого-то
будут убивать. Эти метровые стены не подчиняются законам акустики, они обладают
сверхпроводимостью законов страшного выживания. Шестой,
смертный
, коридор был
вынесен отдельно от подсобных помещений и камер. Однако всегда в ночь казни эта
весть как-то проникала в камеры, и потная, вонючая, возбужденная толпа зэков
начинала волноваться, тихо бушевать и зло беспокоиться...
Конвойный открыл решетку-рассекатель в
смертный
коридор, и они подошли к
камере Ахата Нугзарова. Разводящий открыл волчок — Нугзаров не спал, сидел на
койке, поджав ноги, и напряженно смотрел на дверь.
Потапов кивнул, вертухай защелкал замками, загремел накладной щеколдой,
дверь распахнулась, и они слитной группой ввалились в камеру.
Ахат молча, замороженно смотрел на них. Впервые с того дня, когда его
поместили в эту низкую темноватую камеру, надели зловонную полосатую робу
смертника, сюда явилась такая толпа, и он звериным инстинктом — поверх мысли —
понял: мгновение, которого он с таким ужасом и так долго дожидался, —
наступило.
В тот же миг сдвоенный наряд надел ему наручники и ножные кандалы.
Оцепеневшими губами Ахат шептал еле слышно:
— Не хочу! Нет! Вы не можете... — и замолчал. Нет сил, только тошнота и
сверлящая боль где-то в затылке.
Неисчислимо Потапов видел, как приговоренный переходит из жизни в смерть.
Это, вообще-то говоря, панихида долгая, и осужденного не сбрасывают с земли в
могильную яму, а медленно проводят по долгим ступенькам вниз.
В первый день в камере его охватывает растерянность, изнутри рвется
шальной дикий крик — этого не может быть! Капают дни, и незаметно растерянность
перерастает в злость, острую, болезненную ненависть ко всему миру — почему это
именно Я? Почему меня, молодого, здорового, сильного, прекрасного, рожденного
для радостей и наслаждений, должны убить? На это не бывает ответа, и злость
быстро испепеляет его душевные силы.
На третьей ступеньке ожидающему казни становится легче — он смиряется.
Принимает в конце концов решение судьбы — это со мной все-таки случилось. И
ничего не поделаешь.
Сжившись с мыслью о неизбежной скорой смерти, он спрашивает себя — что
там, за этим порогом? И тогда приходит раскаяние. Бога не обманешь. И этот ужас
— расплата за те злые радости, которыми он жил до этого. А в самом конце, когда
приходит Потапов с конвоем, живет он в усталом равнодушии, оцепенении души. Он
уже почти согласился умереть. Лишь при объявлении ему о предстоящей казни он и
в параличе души пытается орать, рваться, драться с охраной, вырваться, но это
уже дерготня отрезанной лягушиной лапки. Он знает, что смерть пришла, и
покорность делает его вялым.
Прокурор раскрыл папку, испуганным дребезжащим фальцетом зачитал бумагу:
— Президент Российской Федерации, рассмотрев ваше ходатайство о
помиловании, отклонил его за неосновательностью мотивов и особой тяжести
совершенного преступления. Приговор о применении к вам исключительной меры
наказания вошел в законную силу и будет исполнен незамедлительно...
Караул стоял наготове, но Ахат не вопил, не вскочил, не бросился. Он
сполз, стёк с койки на бетонный пол и пополз к Потапову. Он знал, что главный —
Потапов, а не прокурор, объявивший ему об окончании его жизни. Это ведь Потапов
будет его убивать — может, помилует? Ахат обхватил руками ноги Потапова и
бессильно тыкался головой в колени, протяжно, с подвизгом скуля:
— Не сейчас... Еще немного... Нет... Нет... Я еще... Я могу... Могу... Я
хочу жить...
Потапов кивнул наряду, те взяли Ахата за плечи, рывком подняли на ноги,
завели руки за спину и повели в коридор. Идти Ахат не мог, ноги отнялись, и
конвой его тащил, как куль. Противно звякала цепь по бетону. Выводной Козюлин
распахнул стальную дверь, и Ахат от яркого света зажмурился. Это было
помещение, выложенное белым кафелем и похожее на баню. В торце — еще одна
приоткрытая дверь, за которую быстро прошел Козюлин. Наряд втолкнул Ахата в
дверь, он испуганно озирался в пустом помещении, оглядываясь на Потапова,
прокурора и врача.
— Иди, Ахат... Иди... — мягко сказал Потапов, показывая на торцевую дверь.
— Умоют и переоденут...
Конвойные протолкнули Ахата в проем, он сделал один шаг, и Козюлин,
невидимый ему за дверью, выстрелил ему в затылок.
Ахат скорее всего умер еще до того, как упал на каменный пол, — Козюлин,
старый профессионал, стрелял сверху, в темя, в мозговой ствол. Ахат рухнул
ничком, ноги судорожно передернулись и замерли.
Потапов оглянулся. Прокурора трясло мелкой дрожью, синюшная бледность
заливала его лицо.
— Вот, а ты говоришь
из рыданья — в эхо
, — сказал ему Потапов. — Из
говна — в помои...
Доктор, отодвинув Потапова, прошел в комнату расстрела, наклонился над
Ахатом, потрогал пульс на шее, отряхнул руки, вздохнул:
— Запишите в протокол:
Смерть наступила в один час тридцать две минуты
.
Потапов похлопал прокурора по плечу, сказал:
— Все, все, хватит! Хватит... Идите... На сегодня тебе хватит...
Кивнул Козюлину, и надзиратели втащили длинный зеленый брезентовый мешок,
в который засунули тело Ахата.
— Все... Пожалуй, пора шабашить... Козюлин, созвонись с крематорием,
оформляйте наряд — и в путь...
49. НЬЮ-ЙОРК. БОЛЬНИЦА КОНИ-АЙЛЕНДА. СТИВЕН ПОЛК
Стивен Полк вернулся домой на рассвете и на автоответчике нашел звонок
Дриста — он назначал ему срочное свидание В четыре часа в больнице
Кони-Айленда. В кафе, в корпусе для посетителей.
Полк удивился — он разговаривал с Дристом накануне своего выезда в
Вашингтон на встречу с Фрилэндом. Ничего серьезного Дрист не сообщил, поэтому
сейчас Полк обеспокоился, потому что после назначения места и времени рандеву
Дрист сказал:
— Это серьезно... — Сделал коротенькую паузу и с истерическим смешком
добавил: — Серьезно, как инфаркт миокарда...
И дал отбой.
Полк насторожился. Вчера они довольно долго разговаривали, и было ясно,
что Дрист в своем поиске информации не сильно продвинулся. Хотя явно старался.
Полк не сомневался — Дрист что-то накопал. Разговор Дриста, удручающий союз
криводушия и косноязычия, сводился к тому, что если ты сдаешь людей и торгуешь
собой искренне, потому что это тебе доставляет удовольствие, то это страшная
вина и неизмолимый грех... А если зарабатываешь себе этим просто на пропитание,
на харчи, чтобы можно было прожить, то это ничего страшного — это нормальный
бизнес. Все так делают, — убеждал Полка Дрист.
Полк деликатно объяснял ему разницу между предательством и помощью
следствию против особо опасных преступников.
Во всяком случае, закончил Дрист оптимистически:
— Ай, Бог там, с верхотуры, с Эмпайр-Стейт-биддинга, смотрит же за нами?
Наверное, без прокуроров и блатных разберется, у кого от грехов горб вырос, а у
кого брюхо провалилось... Я за жизнь именно так понимаю...
Ясное дело, Дрист ничем не напоминал Полку Родиона Раскольникова, и его
душевные метания были не связаны с убитой старухой брокершей. Но Полк
подозревал, что там, на глубине, происходят какие-то невидимые с поверхности
движения, в содержание которых он не проникает.
Хорошо зная этих людей, Полк опасался, что Дрист как-либо проколется или
копы сольют блатным информацию, и боевой брайтонский народ не будет ждать, пока
духовные искания Дриста разрешатся глубоким раскаянием. Скорее они обойдутся с
ним, как с совсем другим Раскольниковым — Федором, то есть попросту выкинут его
с пятого этажа...
Когда Полк уже подъезжал к госпиталю, ему позвонил по мобильнику Конолли:
— Большинство
пальцев
, которые мы сняли в квартире Драпкина, принадлежат
Сэму Лаксману...
— Дристу? — удивился Полк.
— Да, это его отпечатки. Есть следы двух неизвестных, все остальное —
пальцы
самого покойного. Ты что думаешь по этому поводу?
— Надеюсь, сейчас что-нибудь интересное узнаю... Я тебе позвоню часа через
два...
Полк бросил машину на гостевом паркинге и отправился искать кафе.
В коридоре, отделенном от кафе стеклянной стеной, Полк уселся на стул под
здоровенной искусственной пальмой — из обеденного зала его наверняка было не
видно через бликующую перегородку. В кафе уже почти не осталось людей —
гостевой прилив схлынул после ленча, и лавочка, работающая до пяти, готовилась
к финалу. Дожидаться появления Дриста Полк решил в своем укрытии. Контроль за
ситуацией надо сохранить за собой, не полагаясь на ненадежного друга Дриста,
который сдает людей только из соображений пропитания.
Полк прислушивался к напряженному звону внутри себя. Он думал о вчерашнем
разговоре с Фрилэндом, думал об отце, который учил его уметь достойно скучать —
без тупости и истерики. Он думал о своей жизни, о своих делах, о Драпкине, о
том, чем может закончиться история с Дристом, где-то там в России колотится
Бастанян... Полк надеялся, что если удастся Дриста правильно провести по делу,
то его можно будет уговорить выступить в закрытом слушании суда — там имя
Дриста вообще не оглашается. Такая система была неоднократно опробована и
называлась
Свидетель обвинения Джон Доу против организованной преступности
.
Косая тень пересекла закатный солнечный свет, просвечивающий кафе
насквозь, и нависла серым пятном над Полком. Тяжелоносый пожилой человек,
похожий на усталого тапира, присел рядом и сказал по-русски:
— Жена болеет... Просто руки-ноги трусятся... Извиняюсь, я вам не помешаю?
Полк покачал головой. Тапир, у которого трусились руки-ноги, не нуждался в
нем как в собеседнике. Тапиру хотелось, чтобы на расстоянии ярда был кто-то
живой.
— Хотя если и помешаю? — задал он сам себе вопрос. — То что вам тогда
делать? Будете жить как я — терпеть...
Полк улыбнулся ему ободряюще:
— Сидите на здоровье! Мне уже все равно пора уходить...
Укрытие потеряло смысл, оно стало раскрытием. Полк прошел дальше по
коридору, не упуская ни на миг зал кафе.
Двое молодых черных санитаров гнали по коридору каталки — они с гиканьем
на ходу прыгали на колесные носилки и с хохотом мчались наперегонки. Пациенты и
посетители испуганно шарахались по сторонам.
Чтобы не болтаться по коридору лишнего и проверить тылы, Полк зашел в
туалет. Пусто. Ослепительной красоты писсуар, похожий на священный храмовый
сосуд, с загадочной надписью
Ниагара идеал стандарт
. Бормотала струйка воды в
умывальнике. Возмутительно остро пахло лизолом. Полк вышел в коридор, заглянул
снова через стеклянную стену в кафе — Дриста не было. Полк вдруг с удивлением
заметил, что его сотрясает внутренняя дрожь.
Он сел за столик в глубине зала, в простенке между стойкой с соусами и
ленточным транспортером — лента тянула на мойку в кухню грязную посуду. Из-за
перегородки выползали через люк чистые приборы и готовая еда.
Но сейчас лента с монотонным жужжанием ползла пустая, как забытая
карусель, — некому в кафе было грязнить тарелки или заказывать свежую еду.
Полк сидел в оцепенении несколько минут, пытаясь сообразить, почему Дрист
не вышел на встречу. О которой просил сам!
Существует множество оперативных способов восстановления сорванного
рандеву. И все их Полк знал назубок. Но все они сейчас были неуместны.
Он вздрогнул от пронзительной трели звонка своего мобильного телефона.
Полк быстро вынул из кармана трубку, нажал кнопку и услышал быстрый голос
по-английски с тяжелым русским акцентом:
— Возьми пакет с транспортера... Это тебе... — И отбой.
Полк огляделся — в зале по-прежнему было пусто. Он был здесь один. И за
ним наблюдали. Подошел к неторопливо ползущей ленте посудного конвейера.
Открылась пластиковая занавеска, из люка выехал коричневый бумажный пакет.
Обычный супермаркетовский пакет с эмблемами
Стоп энд шоп
. Пакет ехал к нему
очень медленно, и Полк стоял неподвижно, он не сделал ни шага ему навстречу,
дожидаясь какой-то противной опасной подлянки. В этом коричневом свертке
запросто могла быть бомба. Или что угодно, столь же приятное. Пакет подполз к
нему, Полк, не дотрагиваясь до него рука-Ми, заглянул в распахнутое чрево.
Отшатнулся на миг, потом выхватил носовой платок, взялся им за ручки пакета,
снял с ленты на прилавок и раздвинул ушки-лямки. В пакете испуганно улыбалась
окровавленная голова Дриста.
Генеральный прокурор Калифорнии Дэн Лангрен назвал Группы русскоязычных
преступников в своем штате
новой растущей угрозой самой современной
преступности
.
В отчете офиса Генерального прокурора говорится, что в Калифорнии активно
функционируют четыре
русские бригады
, которые занимаются вымогательством,
угонами автомашин, подделкой кредитных карточек, торговлей наркотиками,
отмыванием денег и мошенничеством в сфере страхования и медицинского
обслуживания, а также контролируют проституцию и совершают убийства.
По мнению сержанта Ричарда Валдемара, для русской мафии в США Калифорния с
ее мягким климатом, океанскими пляжами и обилием состоятельных граждан
оказалась сущим раем.
Здесь для них что-то вроде "Диснейленда"
, — сказал
Валдемар, который работает следователем в полиции графства Лос-Анджелес.
У них прекрасно работает агентурная сеть, — сказал сержант Валдемар. —
Они действовали в суровых условиях советской России и очень хорошо умеют не
попадаться
. По его мнению, как и большинство традиционных преступных групп,
русская мафия
держится на строгой дисциплине и беспрекословном подчинении.
Прокурор Дэн Лангрен напомнил слова Джона Готти, главаря мафиозного клана
Гамбино.
Мы,, итальянцы, тоже убиваем, но эти русские просто чокнутые, —
сказал Готти, не зная, что его разговор прослушивается ФБР. — Они перебьют всю
вашу семью
.
Корреспондент
Вашингтон тайме
К.Л. Биллингсли
50. МОСКВА. КОЛЬЦЕВАЯ ДОРОГА. ПОСЫЛКА С ТОГО СВЕТА
Номер мобильного телефона Нарика был единственной ниточкой, связывающей
Швеца с этим удолбанньш отморозком. Он вспомнил, как Джангир предупреждал
никогда не обрубать каналы связи до конца — неведомо, когда и зачем
понадобится. Правда, говорил про Ордынцева, но в принципе идея не отменялась.
Швец слушал долгие гудки, плывущие в ухо, терпеливо ждал, пока
механический голос сообщил, что с абонентом нет связи и можно оставить
послание.
Вам ответят
, — завершила баба металлическим голосом из преисподней.
Швец от серьезности момента трагически свел брови, сделал плачущее лицо и
горько сообщил:
— Нарик! Это говорит майор Швец. Я тебя прошу, позвони мне по номеру,
который я тебе оставляю... Есть чрезвычайно важные вести... Плохие, горькие
новости... Это касается тебя и Ахата... Отзвони незамедлительно...
Швец бросил трубку на стол, засмеялся, закурил сигарету, уселся поудобнее
в кресле, положив ноги на столешницу. Он знал, что ждать придется не очень
долго — сейчас этот грязный таракан отзвонит. Швец не сомневался — его послание
слушали и не отвечают только потому, что боятся какого-то подвоха. Может,
боятся, что он ему, как Дудаеву, в ухо ракету пустит? Сейчас отзвонятся с
другого телефона.
— Ну, это твое дело, болван, — решил Швец. Сейчас он раздумывал о том,
утрупили уже Ахата или эта милая церемония ему только предстоит. Во всяком
случае, для Швеца Ахат-ка-придурок уже был мертв. Слава Богу, достукался
наконец этот живодер!
Конечно, очень хотелось превратить операцию, которую поручил ему Джангир,
в комплексное мероприятие. Забрать у потаповских цыриков нугзаровскую падаль,
обменять на какую-то безымянную дохлятину, которую привезет Нарик сам. О-о-о!
Вот это было бы по-братски! Естественно, Швец сделает тогда все, чтобы Нарик
оттуда не уехал. Это было бы правильно, удобно и красиво. Для всех лучше! Ведь
прожили братья вместе хорошо, дружно всю жизнь. Пускай и уходят отсюда вместе.
Потом Швец раздумывал о том, что происходит в Нью-Йорке. Он не сомневался
— его поручение там выполнят, но хотелось бы, чтобы это сделали спокойнее,
тише, без блатной помпы. Лучше всего, если бы дело, булькнув, исчезло в болоте
криминальной рутины огромного города. Тогда, глядишь, и у Джангира рассеялись
бы подозрения. Швец очень не хотел раздражать своего шефа. Ну, по крайней мере
до того момента, пока не почувствует — момент пришел, пора отвалить от него
навсегда.
Затрещал телефон. Взял трубку, коротко бросил:
— Швец.
— Слушай, ты... — донесся чуть гундосый, сморкатый голос Нарика. - Чего
тебе надо?
Швец глубоко вздохнул; снова собрался для своей драматической роли —
страшного вещуна.
— Нарик, мне надо сообщить тебе очень печальную весть... Будь человеком,
крепись... Ахата больше нет...
Из трубки раздался вскрик, звериный протяжный вопль:
— Суки! Гадины! Смрадюги! Пидоры! Я вас всех...
Швец терпеливо пережидал всплеск гнева и боли у подраненного животного и в
первой же паузе забормотал проникновенно:
— Нарик! Твой дядя жизнь закладывал, чтобы спасти Ахата. Но не все и от
него зависело... Хочешь верь, хочешь не верь, но он сделал невозможное. Он
вырвал у этих псов тело Ахата... Чтобы вы могли джигита похоронить со всеми
почестями, чтобы было местечко на земле, куда люди смогут прийти поклониться,
помолиться, сказать доброе словечко...
Швец испугался, что пережал здесь немного — ну, действительно, где сыскать
на всей земле сумасшедшего человека, который придет поклониться к этому
скотомогильнику? .
Нарик, наверное, так не думал, потому что стих на минутку.
— Когда, как? — спросил он сдавленно.
— Послушай меня внимательно. Мы должны обменять тело .Ахата на
какого-нибудь бродягу. Ну, не мне объяснять тебе, пусть твои ребята заедут в
любой морг и купят какого-нибудь дохляка за копейки. Вы должны привезти этого
покойника к Николо-Архангельскому кладбищу... Там я отдам тебе тело Ахата, а
бомжа сдадим тюремному конвою для кремации. Ты меня понял?
— Понял, — буркнул Нарик, и Швец слышал в трубке его всхлипывания. —
Нарик, будь мужиком, крепись... Еще раз хочу тебе объяснить, что твой дядя
сделал такое, что ни одному человеку это не удалось бы.
Снова раздался животный рев:
— Пошел ты, сукоед! Предатель, гадина! Я тебя буду ждать! Но если ты,
падлючий потрох, что-нибудь вздумаешь... Запомни — мы тебя порежем из автоматов
на ломти...
— Нарик, дружок, перестань... Я тебе сочувствую.
— Тебе позвонят! — крикнул Нарик, в трубке булькнуло, и затараторили гудки
отбоя.
Чтоб ты подох, дерьмоед противный!
— подумал проникновенно Швец.
Уже перед вечером выбрался повидать Моньку. С досадой, в которой Швец не
хотел признаваться сам себе, он ощущал, что Джангир окончательно и бесповоротно
задвинул его на вторые роли. Швец придумал для этой позиции свои преимущества.
Конечно, подчиняться и выполнять чужие указания противно, но есть же
замечательные профиты для второго игрока в экипаже. Матрос на гоночной яхте.
Или колясочник в мотокроссе. Или в теннисе на второй подаче. Естественно, славы
и призов получаешь меньше, но и головной боли, страхов, нервотрепки — да и
опасности — гораздо меньше! А выгода, если правильно обернуться, — та же самая.
Но, несмотря на все резонные и разумные утешения, Швецу было обидно — всех
людей, окружающих сейчас Джангира, когда-то сыскал и привел он. А с Монькой все
деловые вопросы Джангир решает
сам. Как говорится, просьба ко всем остальным
не беспокоиться, ваш номер восемь
— понадобится, спросим.
Монька сидел в гостиной своего роскошного номера и парил в тазу больные
ноги. На стопах синели четкие наколки: Они устали
.
Шустрая смазливая девушка Брютелька, присланная Моньке загодя Швецом,
делала дорогому гостю массаж спинального отдела тяжелого корявого тулова.
На столике перед ним был сервирован английский чай, который он закусывал,
орудуя столовой ложкой, бисквитно-сливочным тортом Сказка
. Наверное, заедал
горькую участь миллионера.
— Ну что, вижу, сидите тут, воркуете, как голубки, — почти незаметно
передразнил Швец акцент Джангира.
— Угощайся, мамзер, — засмеялся Монька.
— Эммануил Семеныч — такой отвязной мужик! — возникла Брютелька.
— Такая ласковая лапонька! Доброты и широты — как степь...
— Ну да, — хмыкнул Швец. — Как беспредельная австрийская степь... Перед
германской полупустыней...
Брютелька, тоненькая, очень красивая, была простодушная, наивная, чистая,
как фальшивый бриллиант. Лет с тринадцати баловалась в пипку, курила дурь и
выпивала с дружками по подвалам, пока ее не подобрала шайка бакланов-щипачей.
На рынках Брютелька влезала на высокий ящик и, раздевшись догола,
демонстрировала дешевое китайское белье. Бабы не интересовались или злобно
фыркали, а мужиков — поглазеть задарма на живые остро торчащие Брютель-кины
сиськи — собиралась огромная толпа. Вот тут-то их, диких колхозанов, грезящих
наяву, и глушили щипачи по-черному.
Девчушку присмотрел Швец, высоко оценил и отнял у бакланов. Гордился собой
— этой милой наивнячке можно было поручить дело любой хитрости и сложности.
— Ну что, Моня, хорошая девулька?.. — равнодушно поинтересовался Швец. —
Раскинет ножки — видно, как сердечко бьется... По-моему, ты ей нравишься...
— Я знаю, — кивнул Монька. — Реальный миллион у мужчины — самый
привлекательный половой признак. Безусловно — первичный... А девчонка — тот еще
фрукт! Называется игруша
...
Швец окинул взглядом все это плотское великолепие и подумал, что,
наверное, так выглядит реализованная мечта блатных на нарах: полно бацилл
, от
пуза — ханки, английский чифирь и горячая шкица в богатейской обстановке.
— Что происходит? — поинтересовался Монька.
— Нормалек! Живем в достатке, п...
Закладка в соц.сетях
