Жанр: Детектив
Стеклянный дом, или ключи от смерти
...озвращалась после посещения культурного мероприятия. Нет, у меня не
возникло порыва подойти, что-то сказать, может быть, выкрикнуть. Однако и пройти
дальше своей дорогой не мог - ноги не несли. Я просто встал в нескольких десятках
метров.
Стоял и смотрел.
Как обычно, "мерседес" остановился прямо у подъезда. Джипы перегородили подходы
слева и справа, упершись железными лбами в кирпичные клумбы. В свете автомобильных
фар я видел, как выскочили наружу бодигарды, как главный произвел свои обычные
манипуляции с зонтиком, и наконец появился сам хозяин. Но на сей раз он вопреки
обыкновению не порскнул сразу в дверь, а чуть задержался, оглядывая бушующий
невдалеке пожар, словно Нерон, взирающий на подожженный им Рим. Впрочем, длилось
это не более пары секунд. Забусов сделал приглашающий жест супруге, она тоже вылезла
из машины и направилась к парадному. В этот момент мир и взорвался окончательно.
Странно, но самого взрыва я так и не услышал. Только увидел сверкнувший с двух
сторон от подъезда нестерпимый свет, потом огонь, плеснувший, как из горящей
цистерны с бензином, и летящий по воздуху, словно подхваченный ураганом спичечный
коробок, забусовский "мерседес". Вслед за этим все накрыла взрывная волна, сбила с ног,
потащила, поволокла, засыпала комьями земли, осколками стекла и кирпича, ошметками
человеческого мяса...
Много позже я, все еще слегка пошатываясь, стоял позади толпы зевак в мигании
жуткого, как в покойницкой, синего света множества фонарей на крышах пожарных,
милицейских, аварийных и реанимационных машин, пытаясь разобраться, что же
случилось. По всему выходило, что радиоуправляемых бомб было две - в каждой из
смахивающих на кладбищенский цоколь клумбе по бокам подъезда. И тротила тот, кто их
туда засунул, не пожалел: по моим самым приблизительным оценкам рвануло
килограммов на пять-шесть.
Все эти вполне прозаические мысли странным образом соседствовали с другими,
более, если можно так выразиться, патетическими. Спешно подтянутыми переносными
прожекторами кооператив "Луч" осветили с разных концов, и открылось удивительно
печальное зрелище: темный, безглазый, лишившийся главного своего украшения, он
выглядел, словно пережил тяжелую войну. Впрочем, так оно, если вдуматься, и было.
Проклятие Колченогого Баптиста все-таки сбылось. Стеклянный дом раскололся. И не
устоял.
27. Хода нет
Верка, конечно, слышала взрывы, крики, вой сирен, да и дым пожарища долетал до
окон моей квартиры, но все это, похоже, не произвело на нее никакого впечатления. Она
все так же лежала на кровати, уставившись в потолок, и даже мое сообщение, что она
теперь, по всем признакам, осталась едва ли не единственной (если не считать
малолетнего эльпинского сынка-наркомана) наследницей миллионного состояния, не
взволновало ее. Это была натуральная депрессия.
Впрочем, у меня наблюдалось похожее состояние. Выпив целый стакан коньяка, мне
все-таки удалось в конце концов заснуть рядом с Веркой. Но утром я проснулся все в том
же хмуром настроении да еще с больной головой. Ее же, напротив, нашел уже на ногах,
раскрасневшуюся и возбужденную.
- Я только что звонила в больницу. Дядя Глеб ночью умер, - выпалила она.
- Очень вовремя, - пробормотал я, пытаясь разлепить глаза. - Не мог чуть-чуть
поторопиться.
- Ты не понимаешь! - нервно кривясь, напомнила Верка. - Ровно в двенадцать мы
должны быть у дверей его квартиры с ключами!
- Кто это "мы"? - не понял я.
- Наследники, - слегка растерялась она. - Но ты... ты ведь меня не бросишь?..
Разумеется, я не бросил. Утро ушло на то, чтобы съездить в банк и достать из
депозитария принадлежащую ей железяку с дыркой. Без четверти двенадцать я уже ждал
Верку возле подъезда - он был мне знаком, я бывал здесь у Пирумова. Только адвокат,
помнится, жил на третьем, что было бы сейчас гораздо легче, а нам за пять минут до
полудня пришлось пешком подниматься по лестнице на девятый этаж развороченного,
обгоревшего, залитого водой и противопожарной пеной Стеклянного дома. Признаюсь,
даже у меня слегка учащеннее билось сердце: хоть я и варился в этой каше почти с самого
начала, никто не мог быть до конца уверенным, кого старикан отобрал в свои наследники.
Но то, что мы там обнаружили, превзошло все ожидания.
Первым, кого я увидел возле двери коллекционера, был старший
оперуполномоченный нашего отдела милиции Харин. Вторая личность оказалась еще
неожиданнее - вечно пьяненький газосварщик из домоуправления Федор со своим
инструментом в руках. И только потом в сторонке нашлись скромно стоящие у стеночки
пасынок покойного Сюняев и недотянувшая до статуса законной вдовы мадам Катафалк.
При нашем появлении Харин, хмуря лоснящееся, как сырный круг на солнце, лицо,
сообщил:
- Вот такое вот решение. Учитывая серьезность, а также законные требования
граждан...
Он через плечо показал подбородком на жмущихся в сторонке претендентов. И те,
получив поддержку, слегка приосанились, Сюняев осклабился, обнаружив в распахе своей
демисезонной рожи редкие кариозные зубы с серым налетом, и выпалил, задыхаясь от
злорадства:
- Заявленьица-то уже где надо! И в суде, и у нотариуса! А между прочим, Пирумов
считает...
Но что именно считает Пирумов, нам узнать не удалось, потому что Люся-Катафалк с
такой силой двинула пасынка локтем в бок, что у него клацнула челюсть.
- Не вздумайте сюда сунуться! Хода больше нет! Квартира опечатана
представителями власти! - подбоченясь заявила она, кривя свою и без того кривую по
жизни физиономию. - Если что - ответите по всей строгости!
И только тут, взглянув на дверь, я понял, что она имеет в виду. Прямо поверх
полированных голландских косяков грубый Федор приварил штук пять стальных полос,
полностью закрыв проход. Виднелась только медная табличка с красиво
выгравированными двумя девятками номера квартиры, но все замки оказались теперь
недоступны. К полосам прилепилась бумажка с печатью, свидетельствующая о том, что
все сделано в присутствии и с согласия соответствующих должностных лиц.
- Пошли отсюда, - сказал я растерянной Верке. - Раньше, чем через полгода, здесь
делать нечего.
- Вам тут и через полгода не светит, - брызжа искрами, как газовая горелка,
прошипела нам в спину мадам Катафалк.
У меня в конторе опять, похоже, утратившая всякий интерес к жизни Верка уселась в
кресло для посетителей и с безучастным видом выслушала от меня юридическую справку.
Даже если через полгода квартиру Арефьева откроют и найдут там написанное от руки
завещание, его вряд ли признают законным. А других оснований претендовать на
наследство у нее как племянницы просто нет.
- Выходит, все они поубивали друг друга зазря? - с бледным лицом спросила она.
- Выходит, так, - пожал я плечами.
Я тоже думал об этом всю дорогу к себе. И еще о том, что Лев Сергеевич, похоже,
сориентировался раньше всех: уже консультирует наиболее вероятных претендентов на
наследство.
В кабинет заглянул с недовольным видом Прокопчик и спросил:
- Где т-тебя носит? Тут з-звонил п-папаша этой Алисы, спрашивал, как там с его ззаказиком.
А еще д-два раза п-приходил этот... М-марлен Д-дитрихович, говорит, у его ббабушек
вылетели к ч-чертовой матери все с-стекла, они б-без денег, нужно с-срочно
найти к-какого-то К-козелкина из с-сотой квартиры.
Начинались обычные трудовые будни. Надо было включаться в повседневную работу,
но я чувствовал, как что-то мешает мне сосредоточиться. Какая-то неприятная ноющая
пакость, вроде свежей занозы, которая дает о себе знать в самый неподходящий момент. Я
занимался текущими делами, разбирал и перекладывал бумажки, отвечал на звонки,
безуспешно пытался растормошить Верку, а она, эта пакость, вдруг напоминала о себе
тонким свербящим уколом. Что-то было не так, но что - я не знал. До той самой минуты,
пока не решил, что с канцелярией в офисе можно покончить и пора действительно
уважить старика Гарахова с его бабульками. Надо собрать себя в кулак и отправиться на
поиски Вини из сотой квартиры. Вот тут оно и выскочило.
Из сотой. Виня Козелкин жил в сотой квартире. А Арефьев в девяносто девятой. Я
подскочил со стула, и, наверное, у меня было такое лицо, что Верка подскочила тоже.
- А ну, пойдем со мной, - сказал я.
Дверь сотой квартиры располагалась прямо рядом с арефьевской. Неизвестные
доброжелатели Козелкина в сердцах исполосовали ему всю виниловую обивку, а кто-то
даже масляной краской аккуратно вывел короткое емкое слово из трех букв: видать,
кредиторы оттягивались, как умели. Но меня сейчас интересовали только замки.
Их было два - один простой английский, другой посложнее, но тоже не бином
Ньютона. Я справился с ними минут за пять, и мы с так ничего и не понимающей Веркой
вошли внутрь.
В полутемной прихожей под ногами шуршал обычный для покинутой жильцами
квартиры мусор: обрывки упаковочной бумаги, пустые склянки из-под лекарств. Но было
и еще кое-что не совсем обычное - подошвы поскрипывали на тонком покрывающем пол
слое то ли песка, то ли штукатурки.
В комнатах почти не осталось вещей, Виня бросил, видимо, только старую
громоздкую мебель, которая не влезала в его однушку. В первой комнате стоял истертый
до дыр диван с провалившимся, как у старой клячи, хребтом, во второй почти
обезноживший к старости письменный стол, в третьей, самой дальней, прислонился к
выцветшим обоям громадный обшарпанный резной буфет, похожий на взятый штурмом
рыцарский замок. Он-то и заинтересовал меня больше всего. Вдвоем с Веркой мы
навалились на него сбоку, и он, скрипя и тяжко вздыхая, отъехал в сторону. А за ним я
увидел именно то, чего ожидал и боялся: в стене зиял пролом высотой в человеческий
рост.
Ставни в арефьевской квартире были закрыты, но после обеда аварийщики уже дали
свет, и, пробежавшись по комнатам, я зажег электричество во всех комнатах. Всюду была
одна и та же картина: стеллажи, стеллажи, стеллажи, застекленные витрины. Пустые, как
глаза покойника. И никаких сокровищ.
Всю обратную дорогу Верка смеялась. Нет, это не было похоже на истерику: она
просто хихикала, немножко нервно, но в целом в пределах нормы. Однако мне было не до
смеха, я подозревал, что есть еще один кандидат на тот свет, и это свое подозрение хотел
проверить немедленно.
До Масловки мы добрались минут за семь, немного дольше искали затерянный меж
дворами Шитов переулок и наконец вошли в дом номер пять, поднялись на четвертый
этаж этой панельной усталой от жизни хрущевки и остановились перед квартирой
шестнадцать. Сердце у меня оборвалось: дверь была приоткрыта, сквознячок с легким
скрипом шевелил ее туда-сюда на несмазанных петлях. Мы вошли внутрь, и Верка
сдавленно ахнула: посреди комнаты, странно скорчившись, поджав коленки к животу,
лежал человек. Это был Виня.
Я подошел поближе и перевернул его на спину. Никаких видимых повреждений на
теле не было. Зато имелись кое-какие признаки тяжелых поражений внутренних органов
- прежде всего, печени и мозга. Присев на корточки, я нагнулся и втянул носом воздух.
Козелкин был жив. Но при этом мертвецки пьян.
Пока я тащил его в ванную, устраивал ему контрастный душ, бил по щекам и тер
мочалкой уши, Верка сбегала в ближайшую аптеку и купила нашатырного спирта. Это
было верное средство: я накапал его в стакан, добавил воды и влил Козелкину в глотку.
Его немедленно вывернуло, но он впервые открыл глаза с осмысленным выражением. Я
повторил процедуру, и Виня сел на полу, с недоумением оглядываясь по сторонам.
- Кто у тебя купил квартиру? - спросил я, стараясь как можно четче
артикулировать.
- Чео-ек, - предельно коротко и ясно ответил Козелкин, после чего смачно икнул,
распространив по комнате немыслимую смесь запаха портвейна с нашатырем.
Я решил конкретизировать вопрос:
- Какой человек? Тот, которому ты был должен деньги?
В ответ Виня отрицательно помотал мокрой взлохмаченной башкой.
- Но покупатель пришел от него? - продолжал допытываться я.
На этот раз подбородок Козелкина согласно упал ему на грудь.
- А кто он? Тот, которому ты задолжал? Ты его знаешь?
Неожиданно Виня заплакал, горько, как обиженный ребенок.
- Такой соли-ный чео-ек, - всхлипывая сообщил он. - Фирмач. Биз-нес-ен.
Я сунул руку в карман и вытащил заранее приготовленное фото Динамита, которое
когда-то снял со стены в особняке "Скорпиона".
- Он?
Слезы мешали Козелкину смотреть, он беспрерывно смахивал их, но новые набегали и
набегали, к тому же я готов был допустить, что у него и без этого троится в глазах. Но в
конце концов он справился со всеми препятствиями, вгляделся в карточку и понуро
кивнул:
- Он, сволочь...
Не меньше часа у нас ушло на то, чтобы привести Виню хотя бы в относительно
транспортабельное состояние, и вызнать у него, есть ли какое-нибудь место, где бы он мог
на время спрятаться. Потом мы везли его куда-то в Бутово, к троюродному брату, недавно
получившему там квартиру - разумеется, без телефона, плутали по этой чертовой
новостройке, руководствуясь бессвязными указаниями все еще не протрезвевшего
Козелкина, и наконец нашли нужный дом уже в полной темноте.
Но прежде чем окончательно сгрузить этого обременительного пассажира на руки
несколько оторопевшим от такого неожиданного подарка родственникам, я, больше на
всякий случай, просто по старой следовательской привычке стараться заполнить в
кроссворде как можно больше клеточек, спросил:
- Ну а с Динамитом тебя кто познакомил?
- Тоже оч-чнь со-идный чео-ек, - сообщил, повиснув у меня руках, Виня. - Оч-чнь
со-идный. Прумов Льв Сер-гч.
28. Бриллианты навсегда
К Стеклянному дому (так и хотелось сказать - бывшему стеклянному) мы подъехали
только поздним вечером. Уж не знаю, на что я рассчитывал, но поскольку больше просто
было не на что, я двигался по единственному имеющемуся сейчас пути. Заскочил к себе в
офис, вооружился пистолетом и отправился к Пирумову. Верка, как я ни пытался ее
отговорить, увязалась за мной.
На мои звонки в дверь никто не открывал. И тогда я решился, достал набор отмычек и
приступил к работе. Здесь замки были не чета козелкинским, но я сладил с ними не
больше, чем за четверть часа, мы шагнули в прихожую и сразу замерли. По всей квартире
горел свет.
Взяв пистолет наизготовку, я осторожно сделал несколько шагов и остановился на
пороге гостиной. За огромным полированным обеденным столом красного дерева сидел,
приветствуя меня ласковой поощрительной улыбкой, Лев Сергеевич Пирумов. А
ступившая за мной Верка едва не споткнулась и только тихо ахнула: стол был так завален
драгоценностями, сверкающими под лампами хрустальной люстры, что смотреть на него
было нестерпимо, как на полуденное солнце.
- А ведь вы мне, юноша, сначала не показались таким сообразительным, -
добродушно щурясь, проговорил стряпчий. - Недооценил я вас. Стар, видно, становлюсь,
утрачиваю хватку. Вы пистолетик-то положите на пол, только осторожно, чтоб он не
пальнул ненароком...
Одновременно я почувствовал, как что-то твердое и холодное уперлось мне в спину,
настойчиво подтверждая это предложение, и выполнил приказание. Вслед за этим
сильным тычком сначала меня, а потом Верку отправили в угол комнаты, и на авансцену
вышел новый персонаж, вид которого лично мне ровным счетом ничего не сказал, зато на
мою приятельницу произвел такое впечатление, будто ей под нос сунули живого
скорпиона.
- Колька! - взвизгнула она, и в ее голосе было столько ужаса, отчаяния и смертной
тоски, что у меня мороз пробежал по коже.
- Наконец-то встретились, сестренка, - скривился тот, подбирая с пола мой
пистолет и становясь в угол за спинкой кресла адвоката, откуда легко было
контролировать все пространство комнаты. - Как говорится, картина Репина "Не ждали".
На плече у него висел короткоствольный десантный "Калашников" с глушителем,
направленный сейчас прямо мне в грудь.
- Вот и конец истории, - с коротким вздохом проговорил Пирумов, и его добрая
дворняжья физиономия приобрела печально-элегическое выражение. - Вы-то там гадали,
что происходит, метались, версии строили, а все шло, как задумано здесь. - При этих
словах он не без самодовольства постучал указательным пальцем по своему широкому с
благородными залысинами лбу. - Я же вам объяснял уже, кажется, что в жизни, как в
кулинарии, для правильного комбинирования важнее всего чувство меры. Совместимость
или несовместимость элементов - вот основа основ в приготовлении любого блюда! Вся
штука была в том, чтобы уничтожить хотя бы нескольких владельцев ключей. Это прежде
всего лишало остальных легкого доступа в квартиру...
- А потом должны были вылезти Сюняев с Люсей-Катафалк со своими исками, и
если б не я, никто не вошел бы в квартиру Арефьева в ближайшие полгода, - заметил я с
горечью.
- Да, - помрачнел Пирумов, - я уже сказал, что недооценил вас. Но, как видите, все
в конце концов встало на свои места. И я оказался прав: одни умерли, а другие
передрались между собой, как я и надеялся.
- Эринии... - пробормотал я машинально.
- Что? - не понял он и, не дождавшись ответа, продолжил: - Хотя, честно говоря,
на такой эффект я не рассчитывал, чуть весь дом не разрушили... - Лев Сергеевич весело
хохотнул. - И в этом деле мне помог мой крестничек, Коля, Николаша.
Адвокат, отдуваясь, с довольным видом откинулся в кресле.
- А ведь и об этом, молодой человек, мы, помнится, с вами беседовали при первой
встрече. Я тогда напомнил вам, что мир состоит из мельчайших частиц, и пренебрежение
малыми сими опасно, крайне опасно! Вам вот и в голову не приходило задуматься, как
там отрезанный корешок арефьевского семейства, жив ли, и если жив, то чем.
Пренебрегли, пренебрегли... А я - нет. Нашел, отогрел, накормил, можно сказать, отмыл
от грязи, и теперь этот несчастный, с больной истерзанной психикой человек снова станет
полноправным членом общества, богатым и независимым. Правда, для этого ему
пришлось немного поработать... по специальности. Но он все сделал очень грамотно, я бы
сказал, профессионально, за что и будет вознагражден.
Меня передернуло, и я, кинув взгляд на перевязанную свежим бинтом Колину левую
руку, спросил:
- А зачем ваш полноценный член уже после всего сестру хотел зарезать, не знаете?
- Это уж не моего ума дело, - развел руками адвокат, - тут, наверное, что-то
давнее, семейное...
- А что ж, я скажу, - неожиданно вступил Николаша, и я, впервые подняв на него
глаза, смог оценить внешность этого человека. Дебелый мужчина, рыхлый, как весенний
сугроб, с серым и нездоровым на вид пористым лицом в грязных проталинах, с которого в
упор смотрели маленькие бесцветные глазки, словно размякшие прошлогодние окурки. -
Я скажу, чего уж там. Когда я гнил на зоне, они все от меня отказались - маменька,
папенька, сестренка тоже. Сами тут жировали на воле, а мне ни корки хлеба, ни носочка
вязаного не прислали. Вычеркнули! Нет такого! Даже из квартиры выписали, последнего
угла лишили! Эх, знали б вы, как я вас все эти годы ненавидел, вы бы тут поперхнулись
вашими пирожными...
- Ну все, все, Николаша, успокойся, тебе нельзя много нервничать, -
примирительно сказал Пирумов. - Теперь это в прошлом, у них ничего нет, а у тебя все
есть. Смотри, - произнес он, любовно беря со стола какую-то вещицу: - Вот, например,
золотая панагия, вся в драгоценных камнях, семнадцатый век. Да ей просто цены нет! А
это, наоборот, век двадцатый, - адвокат протянул вперед ладонь, на которой лежала
прелестная брошь из какого-то необычного материала: - Дендрит, платина, скань, работа
Фаберже. Или вон, его же пасхальное яйцо с сюрпризом из коллекции императрицы
Александры Федоровны - раз в несколько лет такое продается на Сотби... за несколько
миллионов долларов. Ах, как все-таки покойный Глебушка умел все это находить! Мне
никогда не удавалось... Вот только сейчас наверстал.
Несмотря на всю опасность нашего положения, мы с Веркой смотрели на стол, как
завороженные. Но Пирумов уже, похоже, решил прекратить демонстрацию.
- Все, - решительно заявил он, прихлопнув ладонью по столу, - пора заканчивать
собираться. А то что-то заболтались мы. Верочка, деточка, помоги.
Только тут я заметил на полу три здоровенных раскрытых чемодана, уже до половины
заполненных. Верка, как сомнамбула, подошла к столу и под руководством адвоката
довольно быстро уложила туда же остальное. Когда замки защелкнулись, Лев Сергеевич
потер довольно руки и обернулся к Николаше, который так и стоял за его спиной с
направленным, главным образом, на меня автоматом.
- Что ж, давай, Коленька, закругляйся и пошли. Опоздаем на поезд.
Я не знал, что конкретно стоит за этим "закругляйся", но в целом догадывался.
Коленька криво ухмыльнулся, шагнул вперед, и в его правой руке возник огромный
кривой тесак типа мексиканского мачете. Верка тихо завыла от страха и попятилась, а
адвокат скорбно поджал губы и даже открыл рот, возможно, желая произнести нам
последние напутственные слова, но не успел. Человек-сугроб левой рукой ухватил его за
редкие волосенки на затылке, дернул голову назад и, как режут баранов, полоснул ножом
по запрокинутому горлу.
Мне многое пришлось повидать в жизни, но когда черная дымящаяся кровь так ничего
и не успевшего понять стряпчего хлынула на ковер буквально в нескольких шагах, меня
настолько замутило, что я зашатался. Верку вырвало, а ее братик, небрежно отодвинув
ногой крайний чемодан, чтоб не запачкался, процедил с усмешкой:
- Экие вы нежные... вольняшки.
И я вдруг увидел, что его погасшие, казалось, навсегда глаза светятся особым светом,
виденным мною только несколько раз в жизни: когда приходилось брать маньяков и
серийных убийц. Автомат, висящий у него на плече, все еще целился в меня, поэтому я
боялся шевельнуться. Но Николаша приказал:
- Ты бери два чемодана, Верка один, дамам послабление, - помедлил и снова
усмехнулся: - А дед пусть отдыхает. Ишь чего захотел - семьдесят процентов...
Мы спускались гуськом по плохо освещенной лестнице. Время давно перевалило за
полночь, и надежды встретить соседей практически не было. Да если б и встретили - я
хорошо отдавал себе отчет, что шансов у нас никаких: этот параноик начнет стрелять при
первой же попытке сделать любое движение в сторону. На улице у подъезда стояли
"жигули" четвертой модели, и Николаша, не сводя с нас глаз, достал ключи, отпер заднюю
дверцу и буркнул:
- Загружайте.
Я понял, что в нашем распоряжении остались считанные секунды. Как только
чемоданы окажутся в машине, мы станем ему уже совсем не нужны. И никто, скорее всего,
даже не услышит нескольких похожих на хлопки выстрелов. План, родившийся сейчас в
моей бедной голове, был не слишком хорош, но имел одно важное достоинство: он был
единственным. Прижав чемодан к груди на манер щита, я собирался броситься на врага -
а там будь что будет.
- Быстрее, - нетерпеливо мотнул дулом автомата Николаша, я взялся за ручку
чемодана, и в этот момент раздался тот самый хлопок, которого я страшился.
"Верка!" - мелькнуло в голове. Но Верка стояла рядом, никуда не падая. Зато почемуто
падал Николаша. Кренясь все больше набок, он с изумленным лицом заваливался на
борт "четверки", а прямо посреди лба у него зияла большая темная дырка. Еще два раза
хлопнуло, тело Коленьки дернулось в конвульсиях и рухнуло на асфальт. А из темноты в
круг света надподъездной лампочки ступил, как на арену, победитель: Серега Сатюков по
прозвищу Динамит с двумя еще дымящимися пистолетами в руках.
- Говорил тебе, иди ко мне работать, - весело подмигнул он. - А теперь все, сутки
истекли, будем разговаривать по-другому.
Из темноты вынырнуло несколько крепких рук с накачанными бицепсами, меня
скрутили, и лично Динамит замкнул мои запястья за спиной с помощью наручников,
после чего втолкнул в машину. Верку же и сковывать не пришлось, она была на грани
потери сознания, ее просто бросили на заднее сиденье другого автомобиля вместе с
чемоданами.
Я оказался в "лексусе", за рулем которого сидел сам Динамит, явно в отличном
настроении, весел и разговорчив.
- Старый хрыч хотел объехать меня на кривой козе, - по дороге рассказывал он,
легонько прихохатывая. - Давал мне отдельные поручения: там посторожи, этого замочи.
Тебя вот, кстати, велел загасить, мешал ты ему чем-то. Но меня не проведешь, я уж давно
все вычислил, следил за его крысиной возней, этого долбодона, маньяка хренова, срисовал
и сам до всего дотумкал. Дождался, покамест они всю грязную работенку сделают - и тут
как тут! - Помолчав немного, Динамит раздумчиво добавил: - Может, если б я
попросил, он бы со мной и так поделился, за уважение. Но вор просить не должен. Вор
должен красть.
По ночному городу до Замоскворечья мы домчались минут через пятнадцать,
подкатили к уже хорошо знакомому мне особнячку, где нас и чемоданы выволокли из
машин и быстро втащили в дом. Поднявшись на второй этаж, Динамит первым делом
смахнул с длинного стола бумаги прямо на пол, распатронил поклажу и вывалил
драгоценности на стол.
- Помнишь, про Джеймса Бонда была книжка, называлась "Бриллианты навсегда", -
спросил он, обращаясь почему-то ко мне. - Точно, да? Бриллианты - навсегда! -
повторил он, смакуя каждое слово.
Трое его подручных, среди которых я узнал своего старого приятеля Чугунную
Болванку с его литой маловыразительной мордой, тем временем сгрудились вокруг,
отвесив челюсти и роняя слюни, хватая старинные браслеты, примеряя на себя кольца и
цепи, но меня это зрелище больше не впечатляло, я думал о другом: о том, что начнется,
когда они наиграются всласть и вспомнят обо мне.
Это произошло даже раньше, чем я надеялся.
- Ну все, побаловались и будя! - прикрикнул на соратников Динамит, отнимая у них
цацки и зорко следя, чтоб ничего не исчезло со стола. После чего повернулся в мою
сторону и объявил: - Пора заняться делом. Где мои погремушки?
Я молчал. А что мне еще было делать, если я твердо знал, что, как только открою рот,
мы с Веркой можем считать себя покойниками? Но Динамит распалялся на глазах.
- Где мои вещи, падла? - орал он. - Ты понимаешь, гнида, что покусился на
святое? На инструмент! Это ж все равно, курва, что отнять мяч у Пеле, у О
Закладка в соц.сетях
