Жанр: Детектив
Преступление
...нать, почему...
- Ну, может, я так себя вел. Шагал прямо и не сворачивал с дороги. Как будто все
мне нипочем. С вызовом как бы.
Ну что ж, и это звучало вразумительно. И одно с другим связывалось прекрасно...
именно так, как нам нужно.
Я начал собирать фотографии и укладывать их в портфель.
- Хорошо, Боб. Отлично. Ты, конечно, понимаешь, мне надо отыскать этих
негров и с ними поговорить. Чтобы они подтвердили твой рассказ.
- Ну да.
- Я должен их найти, Боб. Им придется поклясться, что это все правда. И если
они откажутся, нам придется плохо. То есть, если ты ошибся, мы влипнем.
Он помрачнел:
- Да, но я за них не в ответе. Они могут сказать - меня там не было, просто из
вредности. Они вообще вели себя не очень-то дружелюбно, так что могут и сказать.
- Боб, - сказал я, - посмотри на меня.
- Ну, смотрю - и что? - С минуту он пристально глядел в мои глаза, потом его
лицо скривилось, и он заплакал. - Ч-что вы от меня хотите? - всхлипывал он. - Что
вы хотите, чтобы я сказал, в конце концов... Если вы не хотите, чтобы я говорил, я не
стану...
...Я припарковался у подножия холма и взобрался на вершину. Увидел огород с
несколькими рядами желтеющей кукурузы, увядающей картошкой и стелющейся
фасолью. Потом наткнулся на дорожку и пошел по ней в заросли.
Их жилище было собрано из упаковочных коробок, кусков железа, расплющенных
консервных банок и тому подобной дряни. Кроличья клетка, переделанная из старой
корзинки для птицы, стояла на ножках перед их жильем; под деревьями скреблись
несколько линялых кур. Два негритенка - лет по тринадцать - пятнадцать - лущили
бобы в кастрюльку, а третий - лет около десяти - смотрел на них. Я крикнул им:
"Привет!" - и они вскочили на ноги. Мальчик постарше заслонил собой остальных.
Не сводя с меня глаз, он бросил через плечо: "Мама, тут какой-то белый дядя".
Было что-то тягостное в том, как он произнес "белый дядя". И что-то было
тягостное в женщине, появившейся на пороге и молча представшей передо мной
подбоченясь. Я понял, что имел в виду Боб, когда упомянул, что она нехорошо
выглядела.
Все это предвещало нелегкий для меня разговор. Но я больше думал о причинах,
лежавших за этим. Что с ними было, что им говорили и что с ними делали, если они
так вели себя?
И еще я задумался, отчего Клинтон так выразился при мне. Он извинился. Сказал,
что не имел этого в виду, и мне хотелось этому верить. Но отчего же, если он не имел
ничего в виду, фраза так легко слетела у него с языка? Если человек так не думает, как
же он может так говорить?
Ну... да не важно. Это было непреднамеренно, просто, к несчастью, сорвалось с
языка - и лучше всего забыть. И я забыл. Во всяком случае, зла не затаил.
Глава 12
Президент Авраам Линкольн Джонс
Смешной маленький белый сказал: здрасьте, мэм. Моя фамилия Козми. Я к вам.
Мамми сказала: ха. Что значит - ко мне. Я тут никого не жду.
Человек вытащил из кармана фотку. Видали вы этого мальчика прежде? -
спросил. Мамми взглянула на фотку.
Может, да, сказала. Может, нет. Трудности у него, ха. Человек сказал: он под
подозрением в насильничанье, мэм. Если в вы и ваши дети могли помочь, это мне
было в великое дело.
Ха, Мамми сказала. Вот еще, чегой-то мы станем помогать белому мальчишке. Ну
и правильно он попался.
Человек нахмурился. Сказал: ну, мэм. Сказал: это ваш такой хороший огород там?
Мамми сказала: кто это болтает, может, наш, может, не наш. Может, мы вообще
ничего не знаем ни про какой огород.
Человек сказал: я думаю, вы там были, в огороде, четыре дня назад, вы или ваши
дети. Примерно в полдень, когда этот мальчишка проходил.
Мамми сказала: кто сказал, что мы были? Этот мальчик сказал, человек говорит.
Сказал, кто-то из вас на него накричал.
Мамми сказала: ну, если он говорит так, чего вы со мной-то толкуете. Что сама
ничего не помнит.
А человек сказал: но вы должны вспомнить. Четыре дня назад, в полдень
примерно. Очень важно, чтоб вы вспомнили, мэм.
Мамми говорит: кто это говорит, что я должна. Кому это важно, интересно знать.
Человек говорит: ну, может, ваши ребята вспомнят, вот эти чудные молодые люди,
которые здесь.
Мамми говорит: эти чудные молодые люди только помнят, что я ничего не помню.
Мистер Джон Браун вроде как любимчик у Мамми. Мистер Джон Браун только
пока маленький, и он любит, когда толкуют про чудных молодых людей. Он чего-то
сказал, а Мамми шлеп его по губам. Да прям с размаху, так что он нас с Генералом
Улиссом Грантом чуть не сшиб.
Маленький человек сердился, хитрый стал. Леди, он сказал, я настаиваю, чтоб вы
ответили. Или вы мне ответите по-хорошему, или я вас в суд потащу.
Мамми говорит: ха, вот пускай суд и вспоминает.
Человек говорит: ну, леди, они хотят, чтоб вы вспомнили. Ну постарайтесь
припомнить. Вы только что сказали, что не помните, а укрывательство сведений от
суда вам очень повредит.
Мамми говорит: а вот и прекрасно. Спасибо, что сказали. Считайте, мы суду
сказали, что никогда этого мальчика не видали.
Человек посмотрел на меня, потом на Мамми. Мамми ему усмехнулась. Ну,
говорит, как вам теперь это понравится?
Мэм, он говорит, я-то всего-навсего прошу ответить мне на вопрос. Ну совсем
малость, только "да" или "нет". Видели вы этого мальчика здесь примерно в полдень
четыре дня назад?
Я ж вам сказала, Мамми говорит. Может, видела, может, нет.
Человек стал как-то вздыхать. Кругом посмотрел. Говорит, мэм, вы должны
понимать, здесь земля - собственность города. Кто-нибудь может пожаловаться на
вас, что вы тут больно долго.
А вот кто пожалуется, Мамми говорит, у того пускай и будут неприятности. А
которые грозятся, пускай меня заставят сказать что-нибудь.
Ну хорошо, сказал маленький человек.
Хорошо, Мамми сказала. Вот сами и решайте.
Человек вроде как задумался. То на одно посмотрит, то на другое, то на Мамми.
Мэм, говорит, наверно, очень тяжело жить в таких условиях. Может, вам понравится
хорошенький маленький домик поблизости. Такое место, где ваши ребятишки станут
ходить в школу, а вы найдете работу.
Еще бы, Мамми говорит. Да где ж я возьму, мистер.
Человек говорит: ну мэм, вы же понимаете, не могу я платить за то, чтобы вы
сказали, что видели мальчика.
Мамми говорит: понимаю, мистер, понимаю, о'кей.
Человек опять стал сердиться. Говорит: хочу тут внести полную ясность. Мне
фальшивых свидетелей не надо. Мне от вас ничего не надо, только правду. И тут
никакой нет связи, что вы говорите и какую я вам могу оказать помощь.
Мамми усмехнулась. Мы, говорит, не таковские. Да мы с удовольствием.
Пожалуйста, мэм, человек говорит. Это дело не шуточное. Надо понимать, что...
Ну, Мамми тут как рассмеется. Да кто шутит-то, мистер?
Маленький человек посмотрел на Мамми. А она все смеется. Человек вроде как
уходить собрался, да не стал.
Ну, Мамми говорит, чего вы хотите-то, мистер?
Ладно, человек говорит. Я только хочу быть уверен, что вы поняли, мэм.
А я разве не то же говорю, Мамми говорит. Может, лучше внутрь зайдем, мистер.
А то вы что-то вроде притомились.
Ну, они с Мамми пошли вовнутрь. А тут Мистер Джон Браун стал плакать. Мистер
Джон Браун маленький еще, подумал, верно, тот человек пошел Мамми бить. Он мне
говорит: он не заберет Мамми, Президент? А Генералу говорит: он ее запрет и
пристрелит.
Да заткнись ты, говорю. А он не унимается. А что ты думаешь, говорит, Мамми
будет делать тогда. Точно, говорит, он это сделает.
Ну, Мистер Джон Браун все убивается. Запрет ее, говорит, и застрелит, как было с
Паппи.
Генерал Улисс Грант говорит: у Мистера Джона Брауна дурной глаз. Скажи ему,
говорит, чтоб заткнулся. Чтоб не болтал про Паппи. Соображать надо.
Тут маленький человек с Мамми выходят. Мистер Джон Браун подбежал к ней и
обхватил ее руками. А Мамми остановилась и подхватила его. И смотрит на
маленького человека.
Ладно, мистер, она говорит. Увидимся, значит, первым делом утром. Вам ведь еще
чего-то надо.
Мэм, человек говорит. Я, что говорю, делаю все равно, так вы скажите только для
меня лично. Видали вы мальчика или нет.
Мамми ничего не сказала. Просто стоит, руками Мистера Джона Брауна обхватила.
И только смотрит на маленького человека и посмеивается. Ничего не говорит.
Тут маленький человек ушел.
Харгрейв Клинтон
Ниже предстанет часть моей почты (очень небольшая часть) по делу Тэлберт -
Эдлман. Первое сообщение было на почтовой открытке, прочие - в письмах:
"Господин окружной прокурор, сэр, маленькую эдлманову девчонку убил
краснорожий верзила. Мы видели как она там в кустах в каньоне пристроилась и
терлась с ним а он говорил о это для меня а потом удрал со страху. Он настоящий
сукин сын, сэр, он мне причинил много горя и я надеюсь он свое получит. Не могу
сказать его настоящее имя но он может мотнуть на запад. В Лос-Анджелес или Сиэтл
или может Фриско. Здоровый красномордый малый и я надеюсь вы его достанете как
он мне принес много горя. Его убить мало давным давно..."
"Уважаемый сэр,
это чистой воды слухи, но после того, что я услышал от одного из своих добрых
друзей, у меня появились большие сомнения в том, что Роберт Тэлберт убил
Джозефину Эдлман. Более того, я склонен полагать, что ее, должно быть, настигло
справедливое возмездие от рук некоего добропорядочного гражданина, коего она
соблазнила, одного из моих добрых друзей.
Я не могу, сэр, назвать вам его имя, но уверяю вас, что это респектабельный
бизнесмен, у него прекрасная семья и он во всех отношениях заслуживает абсолютного
доверия. Он мне рассказал, как однажды любезно предложил Джозефине проехаться в
город, а она ему стала выдавать такие авансы, что он не смог устоять, и в результате
они вступили в интимную связь. По глупости и с самыми лучшими намерениями он
был столь любезен, что назвался ей и оставил свой телефон. С тех пор он не знал
покоя. Она назначала ему свидания и нарочно не приходила. А если приходила, то
доводила его до белого каления, а потом отказывала. Иногда она снисходила до
сношений, но не по доброте сердечной и не из чувства справедливости, а только лишь
чтобы удержать его и мучить дальше. И хоть противно говорить о мертвых дурное, она
была воплощенное зло, испорченная злорадная сучка.
Сэр, я не могу назвать себя, и это всего только слухи. Но я убежден в полной
невиновности Тэлберта в этом убийстве при оправдывающих обстоятельствах. Мне
думается, что этот мой друг, в высшей степени уважаемый гражданин и семьянин,
заранее с Джозефиной договорился о встрече (она же могла об этом и забыть) и,
будучи доведенным до крайности ее скотским упрямством, он..."
"Уважаемый мистер Клинтон,
не желая быть замешан в деле, хочу тем не менее заявить вам, что Тэлберт
виновен. Истинный Бог! И я могу заставить его признаться полностью и со всеми
неопровержимыми подробностями. Я заставлю его рассказать все, что он не рассказал
вам. Мои услуги не будут вам стоить ни гроша, а результаты я гарантирую. В случае
вашей заинтересованности, а в этом я уверен, вот вам мой адрес:
"Мистер Кнут"
Ассоциация телесных наказаний
п.я. 798 Сити.
P.S. В любое время, днем и ночью".
"Достопочтенный сэр,
получив недавно известия, что некая негритянка Пэрли Мэй Джонс и трое
негритянских мальчишек дали показания под присягой по делу об убийстве Эдлман, я
считаю своим долгом сообщить вам, что это самая наглая баба из всех ниггеров в
нашей стране и что верить ей нельзя ни в чем. Все семейство - лжецы, прохвосты и
бездельники. Я бы гроша ломаного не дал ни за одно их слово, хотя бы они клялись на
горе из Библий.
Эта семейка, ранее включавшая еще мужа и отца, некоего Юниона Виктори
Джонса, когда-то работала у меня на плантации издольщиками. И вечно они
препирались и дерзили, и при обычных обстоятельствах я бы не потерпел их и пяти
минут, но во время войны с работниками-ниггерами было трудновато. В конце концов
мне пришлось принять меры, когда этот человек обвинил моего кладовщика, что тот
его обвесил.
Я ему приказал немедленно убираться. Он отказался наотрез, покуда не получит
своей доли, и грубо ругался с шерифом, призванным мной для его выселения. Его
незамедлительно арестовали и препроводили в тюрьму, где (и мне ничуть не жаль) он
был убит при попытке к бегству. Это был отъявленный негодяй. И семья его столь же
негодная. Белых они ненавидят, но еще больше ненавидят закон. И если дать им сейчас
шанс воспрепятствовать правосудию, то у меня нет ни малейших сомнений, что..."
Миновала полночь, я сидел в кухне с чашкой горячего молока, когда Арлен сошла
вниз взглянуть на меня. Она вообще любит пококетничать, не может держаться
спокойно, без того, чтобы ходить на цыпочках, щебетать и покачивать головкой.
Помнится, было время, когда я находил такую ее манерность чарующей; но
пятидесятилетней женщине, в бигудях и с изрядной дозой крема на лице, лучше бы не
привлекать к себе внимания.
- Милый, - спросила она, войдя, - тебе не пора спать?
- Все в порядке, я еще немного посижу.
- Но, милый, тебе надо поспать. Ты же знаешь, что будешь себя плохо
чувствовать, если не выспишься.
Я молчал. Она высказывала мне это минимум десять тысяч раз, и отвечать мне в
голову не приходило. Интересно, почему эти так называемые интеллигенты, мужчины
с уровнем развития выше среднего, всегда женятся на самых глупых женщинах?
Она присела рядом со мной, "калачиком", как она бы сказала, то есть так близко,
что я явственно ощутил запахи крема для лица и уксусного лосьона для завивки. На
миг я испугался, что она попробует отхлебнуть у меня из чашки, но, к счастью, она
удержалась. К счастью для нее.
- Опять эти ужасные письма, милый? - Она брезгливо поморщилась. - И что ты
их все читаешь? Там все одни только ужасы.
- Я же объяснял. Прочесть их - мои долг. Некоторые из тех, кто писал их, могут
иметь доказательства вины или невиновности Тэлберта.
- Но ты ведь уже знаешь, что он не виновен! Ведь знаешь же, милый.
Я вздохнул и покачал головой:
- Разве? Ну спасибо, Арлен. Ты у меня сняла камень с души.
- Но, дорогой, ты же сказал...
- Ну да. Вначале я действительно не считал дело очень серьезным, но с тех пор
ситуация изменилась. Ты можешь это понять, Арлен? Неужели это так уж сложно? Ты
можешь понять, что меняются обстоятельства и то, что сегодня правда, назавтра может
стать неправдой?
- Ну-у, - это явно было выше ее разумения, - а как же с той негритянской
семьей? Ты говорил...
- Пожалуйста, Арлен! - взмолился я. - Тебе обязательно надо меня
цитировать? У меня случайно сорвалась фраза, и ты мне ее припомнила. Ты
собираешься быть моей женой или моей совестью?
- Ну, милый, - зачирикала она, - помнишь, ты же сказал, что...
- Я говорил это тогда, - вздохнул я, - тогда, Арлен, когда Коссмейер нашел ту
семью и раскопал всю историю. Я счел, что это вполне все разъясняет и публика будет
удовлетворена. Но поскольку общественность явно не убеждена полностью, видимо, я
допустил ошибку. Во всяком случае, дело я пока закрыть не могу.
Она кивала. Лоб ее сморщился, и проглянули жирные белые червячки из крема.
- Ну, понятно, - сказала она, - но тогда ведь уже не важно, виновен он в
действительности или нет. И может ли в самом деле доказать свою невиновность.
Важно не то, что он собой представляет, а совсем другие люди. Если они говорят, что
он виновен...
- Не говорят они так, просто они не говорят, что он не виновен. Они в этом не
убеждены. Я... я не пойму, отчего весь этот шум в печати, - они выжали из этого дела
все, что можно, и все не успокоятся. Так и изощряются один за другим. Понятно, как
это началось, но...
- Но, милый, ты же всегда говорил, что тебе наплевать на газеты.
- Правильно.
- Ты же это говорил! Не помню, сколько раз я от тебя слышала, что...
- Ой, прекрати. Ну, давай теперь посчитаем: сколько раз я тебе говорил, что
пресса на меня не воздействует?
- Ну и глупо! - Она попробовала усмехнуться. - Сейчас ты меня, похоже,
дразнишь?
Я смотрел на нее не отводя взгляда. Пытался заставить ее увидеть то, что вижу я.
Потом отвернулся и взял свое молоко.
Она помолчала с минуту, потом деланно рассмеялась. Я почувствовал, как она
старательно убеждала себя, что все это пустяки, и гнала прочь даже тень сомнения.
Она хохотала, как легкомысленная девочка.
Сыграно было великолепно; думаю, сама божественная Сара Бернар едва ли чаще
Арлен повторяла подобные сцены. Но этим ее репертуар не ограничивался - она
могла предстать беспомощным ребенком; прелестной плаксой; полным достоинства,
но слабовольным созданием и т. п. - образы тоже весьма эффектные, но в пределах
первой сотни представлений. Однако коронной ее ролью была роль безгласной и
счастливой мученицы. Тут она дошла до совершенства.
- Х-хорошо... - выговорила она наконец, придав голосу нужную вибрацию, - тты
видишь, до чего меня довел, милый? Только не дразни меня больше.
- Если хочешь знать, я бы мог поставить рекорд по равнодушному отношению к
прессе.
- Ну конечно, дорогой. И мне это нравится... Но еще ты из-за меня...
- Газеты на меня не влияют, но они отражают общественное мнение. Хотя сами
формируют его в большой степени, но они его действительно отражают. Они являются
показателем общественных ожиданий или чего-то в таком роде. Газеты могут
несколько опережать общество, но не плестись у него в хвосте. И никогда сильно с
ним не разойдутся. А если разойдутся, то быстро сойдутся опять либо вылетят из
бизнеса. Ты понимаешь, Арлен, что я говорю?
- Конечно. Конечно, дорогой. - Она честно закивала. - Не обращать внимания
на газеты... только на то, что в газетах. Правильно, милый?
- Ты же знаешь, что нет! Ты специально искажаешь мои слова. Я же говорю,
что... А, да ладно.
- Бедненький, - она погладила мне руку, - я просто ненавижу себя за
собственную тупость, а у тебя столько забот.
- Ладно, забудем это. Может, назначение федеральным судьей поможет мне
выпутаться из всего этого. Если, конечно, состоится. Коссмейер делает все, что может,
но...
Но если не получится, я его обвинять не стану. Я не стану его обвинять, если он и в
самом деле заблокирует мое назначение, выставив меня полным идиотом. А он мог бы
так сделать. Я буду выглядеть злобным фанатиком, если меня вынудят впиться зубами
в эту негритянку и ее детей с целью доказать их лживость, злобу, невежество и...
Коссмейеру останется только усесться и ждать, когда я себе перережу горло.
- Милый...
- Да?
- А что будет с мальчиком, если... ну, когда ты получишь назначение? То есть
если дело к тому времени еще не закончится?
- Не знаю. Об этом придется позаботиться моему преемнику.
- А, ну да, это же будет его обязанностью.
Я посмотрел на нее:
- Арлен, когда захочешь о чем-нибудь побеспокоиться, я с радостью приду к тебе
на подмогу. Будь так любезна, представь мне какие-либо соображения по
самоусовершенствованию до того, как примешься совершенствовать других.
- Ой, да ну тебя! - хохотнула она. - Милый, ты же только что обещал меня не
дразнить.
- Иди спать. Слышишь, Арлен? Я хочу, чтобы ты отправилась спать. Сейчас же!
И разумеется, она нарочно притворилась, что не поняла меня.
- М-м, - она потянулась, вставая, - какой же ты капризный, скверный мальчик!
Она обогнула стол и, стоя прямо передо мной, приняла позу соблазнительницы в
шелках (или, вернее, Цирцеи в бигудях и креме). Чтобы не расхохотаться, я поспешно
отвел взгляд - над некоторыми вещами смеяться грех.
Она так и не поправилась и все еще сохраняла "миленькую фигурку", как их
называли в двадцатых годах. Плоскогрудая, без бедер - словом, бельевая прищепка.
Ей в промежность можно было засунуть толстую книгу, ничего не задев.
С трудом я заставил себя отвернуться. Потом услышал, как открылась, но не
закрылась кухонная дверь.
- Арлен, - произнес я. - Я же просил тебя идти спать. Пожалуйста.
- Разве это не ужасно? Разве это не ужасно? Ты ведь ничуть не изменился, ты
такой, как всегда, и вдруг это всех перестало устраивать. Теперь все, что ты делаешь,
- плохо. Ты теперь нехороший, с тобой обращаются соответственно, а ты не можешь
защититься. Ничего не можешь ни сказать, ни сделать. Ты был хороший - Думал, что
был, и старался быть, и никогда не прекращал стараться, - а теперь ты плохой. И тебя
накажут за это... навсегда.
Я наконец поднял глаза. Постарался улыбнуться поприятнее.
- Не беспокойся. Газетный рэкет не продлится долго. С Тэлбертом все будет
нормально.
- С Тэлбертом? - переспросила она тупо. - Тэл... А, да, конечно! Прости,
милый! Я просто задумалась о ком-то еще...
О себе самой.
Дональд Скайсмит
В редакцию я подъехал около пяти утра. Уборщицы уже закончили прибираться,
свет горел, и жалюзи были подняты.
Я достал из стола бутылку и подкатил кресло к окну. И сидел там, отпивая и
покуривая, глядя на панораму города, наблюдая, как красные сполохи зари
подымаются над горизонтом. Рассвет; тихое объявление войны; занимается
лучезарный день, жестокий, жадный, лишенный спасительных теней, призывающий
жалких людишек к битвам, подзадоривающий их оглядываться на дела рук своих, да
еще и хвалить их.
Просидел я так долго - пока мне не стало казаться, что это не я взираю на город, а
город взирает на меня. Я встал и бесцельно стал слоняться по комнате, а он все следил
за мной. Задумчиво оценивал меня, студента университета Родса, гугенхеймовского
стипендиата, пулицеровского лауреата, ответственного редактора; это странное и
загадочное существо, что звалось Дональд Скайсмит.
Не инвалид? Да. Умный? Конечно. Можно это признать. Добросердечный?
Разумеется.
Так что же тогда? Почему же Дональд Скайсмит стал этим Дональдом
Скайсмитом? Что с ним произошло? Чего он добивался?
И чего достиг?
Я огляделся по сторонам. Опустил жалюзи и выключил свет. Так стало лучше. Резь
в глазах стала менее болезненной, и раскалывающая череп боль немного приутихла.
Я сел за стол, обхватив голову руками. Я совсем не спал прошедшую ночь. Когда я
пришел домой, Тедди вдруг стало хуже, и врач не отходил от нее до часу ночи. Дети не
смыкали глаз, и их требовалось успокаивать. Покуда я их утешал и уговаривал
вернуться к няне, заснуть самому уже стало невозможно. Да так, вероятно, и должно
быть.
Тедди... Теодора... бедный медвежонок Тедди...
Но сейчас с ней все в порядке. Теперь все будет хорошо - до известной степени.
Она будет привычно смеяться и плакать. Господи, я прямо-таки слышу ее жалобы и
капризы, и охи и ахи, смешки и хихиканье, да просто радостное восхищение и
удивление самой жизнью. Я чувствую, как ее тонкие руки обвиваются вокруг моей
шеи, видел огромные глаза, посмеивающиеся надо мной. Я изумился, что мог когда-то
уставать от нее или чувствовать легкое раздражение или просто скуку. В сущности, мы
так недолго были вместе. Казалось, наша свадьба игралась едва ли не вчера.
Я работал в Оклахома-Сити - нет, в Талсе. Господи, как же это я мог так спутать?
А Тедди... постойте... а, да... Тедди ходила там в университет и подрабатывала
кассиром в банке. Там я ее и встретил. Я обналичивал чек, и, казалось, достаточно
одного движения, чтобы затащить ее оттуда к себе в постель. А я и не понял, пока не
стало слишком поздно, что она девственна. Тедди думала, как она здорово надо мной
подшутила. Она это время считала самым замечательным. Стонала в таком экстазе, что
являлась моя домохозяйка и колотила в дверь... Да, на той неделе я не мог погасить
задолженность. Мерзавец кредитор арестовал мою зарплату. Но у Тедди были
приличные часы и тяжелое золотое распятие, мы это заложили и поехали в Канзас.
Едва наскребли на поездку, лицензию и гонорар судье... Она была беременна, на
первом месяце, и я думаю, может, тогда-то и начался рак, потому что ни о чем,
естественно, кроме аборта, речи не шло, а на хорошего врача не хватало денег. У нее
долго не останавливалось кровотечение, а когда оно прекратилось, не утихали боли.
Ночами напролет я держал ее на коленях и баюкал, как ребенка. Только так она могла
уснуть, и боль проходила. Казалось, часть ее боли я принимал на себя, мы делили ее
пополам. Все эти вечера были как одна долгая нескончаемая ночь, и при каждом
скрипе качалки некая мысль все глубже проникала в мой мозг. Так что в конце концов
из этого сложилась песенка, песенка-обещание... "Никогда больше, Тедди, никогда
больше, мой медвежонок Тедди. Не будет больше больно милой Тедди, никогда,
никогда медвежонку Тедди". Вот примерно в таком роде, и еще был припев. "Бай-бай,
спи-усни, маленькая Тедди... спи, спи, милая моя..."
...Телефон звонил. Я снял трубку и ответил, еще не открыв глаза. Привычка, знаете
ли: как пожарная лошадь кидается при звуке колокола. Хотя с чего бы мне проявлять
такое рвение.
Это был Капитан. Он продолжал говорить с телефонисткой.
- Так вы совершенно уверены, мисс? Это точно Дональд Скайсмит?
- Хи-хи-хи! Д-да, сэр. Это мистер Скайсмит, сэр.
- Вы в этом уверены? Это, случаем, не самозванец?
- Нет, сэр, я уверена. Хи-хи-хи...
Я приподнял трубку, прицелился и трахнул ею по рычагам изо всех сил. В надежде
разодрать их проклятые барабанные перепонки. В надежде, что эта сучка свалится там
со стула, а тот сукин сын - со своей километровой кровати. Паршивый, грязный,
фашистский ублюдок! Господи, что бы я с ним сделал! Свалить бы в кучу всех его
распроклятых девок да его самого сверху - и сжечь дотла...
Телефон опять зазвонил. Я тупо смотрел на него... Убить, сжечь? Где, когда он так
искалечил себя? Как-то он сделал это. Чутье предполагает чуткость. Нельзя
одновременно чувствовать и быть безразличным. Он ничего не делал не продумав
тщательно, полностью отдавая себе отчет в последствиях. Он наверняка понимал, что
делает. И сознательно создавал ад насилия, гнусности, подлости, безразличия и
классовой ненависти; и осознание того, что это сделано твоими руками, действительно
даже разрушительнее, чем сам результат.
Но почему? Зачем он шел по этому пути? А я зачем? И не сами ли мы создаем себе
ад?
Я снял трубку и произнес:
Закладка в соц.сетях
