Жанр: Детектив
Семейное дело - Ниро Вульф
... в оранжерею. Однако я знал: он живой и дышит, так как, по словам
Фрица, он съел обычный завтрак. Кроме того, когда я вернулся с процедуры
голосования и пешеходной прогулки по ближайшим окрестностям, Фриц доложил,
что звонил Паркер и Вулф разговаривал с ним из своей комнаты. И обеденное
меню ничем не отличалось от обычного: запеченная пеламида, начиненная
креветочным фаршем, и кресс-салат. Сойдя вниз в четверть второго, Вулф
заглянул в кабинет, с порога пожелал мне доброго утра - хотя время было уже
не утреннее - и прошел в столовую. Сперва я собирался пообедать в кухне, но
потом решил: нам необходимо общаться друг с другом, раз уж у нас общий
адвокат. Да и у Фрица появилось бы еще больше оснований тревожиться, а это
было бы уж совсем ни к чему.
Когда я сел за стол, Вулф спросил, слышно ли что-нибудь от Фреда или
Орри, и я ответил, что они звонили, и я велел им ждать дальнейших
распоряжений и обещал известить, как только буду знать каких. Вулф не
упомянул Сола, и я предположил, что тот звонил в мое отсутствие, хотя Фриц
ничего об этом не говорил. Я и Вулф продолжали поддерживать за столом
нормальные отношения, но тематика наших бесед не включала вопроса о праве на
жизнь, свободу и счастье. Когда Вулф разделил рыбу - а Фриц подал мне мою и
взял себе свою порцию, - он спросил меня, где ему нужно проголосовать, и я
подробно объяснил дорогу. Затем Вулф поинтересовался моим мнением
относительно распределения мест между демократами и республиканцами в нижней
палате конгресса и в сенате, и мы некоторое время детально обсуждали эту
проблему. Потом Вулф спросил, как я проголосовал, и я ответил, что
высказался за Кэри, против Кларка, и мы обстоятельно поговорили и на эту
тему.
Великолепное зрелище, ничего не скажешь. И раньше у Вулфа бывали спады
настроения, дважды он переживал вспышки крайнего раздражения, но теперь я
наблюдал что-то новое. Действие наших лицензий было временно приостановлено,
если бы мы попытались проехать в Нью-Джерси или в Уэстпорт, то нас посадили
бы под замок без всякого права на освобождение под залог, наши три помощника
находились вместе с нами в таком же отчаянном положении, а он не хотел и
пальцем пошевелить. Будто все образуется само собой. Фриц прав - он не fou,
просто решил, что раз ситуация абсолютно безнадежная, ее нужно игнорировать.
Когда мы встали из-за стола десять минут третьего, я подумал, что дам ему
еще двадцать четыре часа, а потом, если потребуется, предъявлю ультиматум.
Четыре часа спустя, однако, у меня возникли сомнения. Я уже не знал, что
и думать. Выйдя из столовой, Вулф не пошел в кабинет и не поднялся в свою
комнату, а высказал намерение отправиться голосовать и стал надевать пальто,
которое предусмотрительно захватил с собой, спускаясь на обед. Ничего из
ряда вон выходящего. Выборы всегда считались одним из немногих внеслужебных
дед, способных выманить Вулфа на улицу при любой погоде.
Но в четверть седьмого он все еще не вернулся, хотя со времени его ухода
прошло уже целых четыре часа. Я терялся в догадках. Мне представлялось, что
он в больнице, или в морге, или же в самолете на пути в Черногорию. Сожалея
о том, что не слушал в шесть часов по радио последние новости, я уже
собирался начать поиски, когда у входа позвонили. Я вышел в коридор и увидел
на крыльце Вулфа. Он никогда не носит с собой ключей.
Распахну? дверь, я впустил его.
- Захотелось попутно еще кое-чем заняться, - заявил он, расстегивая
пальто.
- Большое движение на улицах? - спросил я учтиво.
- Да, как обычно, - ответил он.
Вешая его пальто, я решил не ждать с ультиматумом до завтра, а предъявить
его сразу же после ужина, когда Фриц принесет нам кофе в кабинет. Вулф
направился в кухню, я же - наверх, в свою комнату, где, стоя у окна,
размышлял над текстом ультиматума.
Эта наша вечерняя трапеза заметно выделялась из всех, которые мне
пришлось пережить до тех пор, - она доставила мне наименьшее удовольствие.
Как мне представлялось, этот ужин мог быть последним. Тем не менее я в
обычной манере держал нож и вилку, жевал и глотал пищу, выслушивал
пространные рассуждения
Вулфа о том, какое выражение было на лицах людей, стоявших в очереди к
кабинам для голосования. К тему времени, когда мы перешли из столовой в
кабинет и Фриц сервировал кофе, я все еще не придумал, с чего начать
ультиматум, но данное обстоятельство меня не особенно смущало. По
собственному опыту я знал, что лучше положиться на импровизацию и
предоставить событиям развиваться произвольно.
В моей чашке еще оставалось немного кофе, когда у входной двери
позвонили. Я вышел в коридор и заметил на ступеньках крыльца настоящее
столпотворение. Подойдя поближе и разглядев лица непрошеных гостей, я
вернулся в кабинет и доложил:
- Четверо из шестерых. Вилар, Джадд, Хан и Айго. Нет Акермана и Эркарта.
- Никто предварительно не позвонил?
- Никто.
- Пусть войдут.
Пока я их впускал и они раздевались в коридоре, я все старался угадать, с
чем они пожаловали. По всем признакам они явились не просто предъявить
ультиматум, ибо в кабинете Джадд сразу же занял красное кожаное кресло, а
остальные расположились в желтых. И Джадд, не теряя времени, начал:
- По вашему внешнему виду не скажешь, что вы провели некоторое время в
тюрьме.
- Мне приходилось сидеть и в более скверных тюрьмах, - заметил Вулф. - В
Алжире.
- Неужели? Мне посчастливилось избежать тюремной камеры... Пока... Двое
из нас рвались к вам еще утром, но мне хотелось сперва собрать побольше
фактов, но не удалось. Их явно недостаточно. Быть может, вы в состоянии
восполнить пробелы. Насколько я понял, вы и Гудвин категорически
отказываетесь сотрудничать с полицией и окружным прокурором, как и ваши
люди, которых вы наняли; нас расспрашивали о какой-то записке, якобы
переданной кем-то из нас за ужином Бассетту. Потом произошло еще одно
убийство, и полиция стала интересоваться: где мы находились утром в субботу,
когда застрелили эту женщину. Вы отказались идти к окружному прокурору и,
по-видимому, действительно не ходили; в конце концов вас забрали. Мы хотим
знать, что происходит?
- Мне тоже хотелось бы это знать.
- Черт побери! - взорвался Айго. - Вы должны нам все рассказать.
- Сделаю с удовольствием. - Вулф обвел глазами присутствующих. - Я рад
вашему приходу, джентльмены. Мистер Акерман и мистер Эркарт, вероятно, не
желают ничего знать, и мне трудно их за это упрекнуть. Что касается записки,
то Люси Дакос была, несомненно, в курсе, но она мертва. Очевидно, о записке
знала также Мария Гарру, служанка, - она охотно подслушивает, - и обо всем
сообщила полиции. Потому-то вас и потревожили, и это весьма прискорбно. Но я
не сожалею о том, что разыскал вас и втянул в это дело, так как один из вас
дал мне информацию, которая может оказаться полезной. Нет, неверно. Двое из
вас сообщили мне кое-что, достойное внимания. Мистер Айго сказал мистеру
Гудвину об одержимости мистера Бассетта - выражение мистера Айго, а мистер
Хан в разговоре со мной заявил, что главная одержимость мистера Бассетта
касалась его жены.
Когда я услышал эти слова, мне вдруг все стало ясно. Понимание
взаимозависимостей наступило внезапно, как озарение, как вспышка молнии. Не
предположение или подозрение, а именно четкое понимание всех фактов в их
взаимосвязи.
Читатель, несомненно, уже давно догадался, в чем дело, и его, вероятно,
удивляет, что мне потребовалось столько времени, чтобы разгадать шараду.
Однако это еще не доказывает, что вы, читатель, сообразительнее меня. У вас
все перед глазами в концентрированном виде, я же непосредственно участвовал
в событиях, растянутых во времени. Возможно, я где-то преждевременно и
оговорился, и намекнул, но я вовсе не собираюсь возвращаться назад и вносить
в текст поправки, а пытаюсь четко излагать факты, не прибегая к недостойным
уловкам.
Постараюсь воспроизвести остальную часть разговора, но за точность не
ручаюсь. Я сидел на своем месте, как обычно, и слушал, о чем говорили, но
одновременно мне нужно было принять решение, которое не могло ждать, пока
они уйдут. Вулф отказался поделиться своими "знаниями даже со мной, но
почему, черт возьми? В чем причина? С ответом на этот вопрос можно
подождать, а вот решение не терпело отлагательства. Вопрос заключался в том,
следовало ли дать понять Вулфу, что мне теперь известна разгадка? Но, как я
обнаружил, опять повторялась старая история, случавшаяся уже тысячу раз: я
только делал вид, что ищу решения, в действительности его уже приняло мое
подсознание. Другого названия для этого процесса у меня нет. Итак, я не
стану просвещать Вулфа. Если ему вздумалось затеять подобную игру - ну что
ж, я не возражаю. Во всякой игре участвуют по меньшей мере двое, и еще
посмотрим, кто первым из нас допустит промах.
Между тем беседа продолжалась, но я уже отказался от своих первоначальных
намерений. И хотя я обещал познакомить читателя с заключительной частью
разговора Вулфа с нашими гостями, мне придется все-таки смошенничать. Если
бы кто-то из них сказал что-нибудь существенное, способное изменить
сложившуюся у меня общую картину преступления или добавить к ней
дополнительные штрихи, то я бы непременно доложил, но этого не произошло.
Вулф попытался подбить Хана и Айго вновь заговорить о миссис Бассетт, но
безуспешно. По всей видимости, они решили, что лучше ее оставить в покое.
Ведь они пришли, горя желанием выяснить причины, побудившие Вулфа втянуть их
в эту кашу, и, кроме того, им хотелось - особенно Джадду и Вилару - побольше
узнать о Пьере Дакосе, нашедшем свою смерть в доме Вулфа, когда никого,
кроме нас, здесь не было, и, конечно, расспросить поподробнее о Люсиль
Дакос. В один из моментов мне показалось, что Вулф сейчас встанет и уйдет,
но он все-таки удержался, остался сидеть и позволил им излить душу. Затем он
высказал свое сожаление по поводу причиненных полицией неудобств, заверил в
ценности представленной ими информации и выразил надежду, что они, быть
может, присовокупят что-нибудь еще, полезное для дела. Но они не
присовокупили. Теперь, поняв все до конца, я мог это утверждать со всей
ответственностью.
Было почти десять часов вечера, когда я, выпустив посетителей, вернулся в
кабинет. По дороге я принял еще одно решение. К себе в спальню Вулф
отправится не раньше чем через час, а если он со мной заговорит, я едва ли
смогу контролировать свой голос и выражение лица. Поэтому, не садясь за
стол, я заметил:
- Поспешив, я, наверное, успею на последний тайм хоккейного матча, если,
конечно, я вам не нужен.
Вулф не возражал и взял в руки книгу. Я вышел в коридор и надел пальто.
На улице вовсю гулял ветер, будто выискивал, кого бы отхлестать по щекам.
Подняв воротник пальто, я зашагал к ближайшему магазинчику на углу Восьмой
авеню. Внутри я вошел в телефонную будку и набрал известный мне номер.
- Алло?
- С вами говорит президент Национальной лиги по реформированию тюрем. Не
смогли бы вы уделить мне полчаса, чтобы побеседовать о наших целях и
задачах? - А вы побрились и вымылись?
- Никак нет. Я - главное вещественное доказательство истинного положения
в" наших местах заключения.
- Хорошо. Приходите сейчас, но воспользуйтесь служебным входом.
В это время ночью на поиски такси может потребоваться одна минуту или
целый час. Но мне повезло. Не успел я выйти из магазинчика, как увидел
проезжающее мимо свободное такси.
Мне также повезло, что Лили оказалась дома и одна. Она сидела за роялем;
вероятно, разбирала прелюдию Шопена. Это не просто предположение. Я могу
судить по выражению ее глаз, по тону голоса, который приобретает певучие
интонации, вибрирует, но сама Лили этого не замечает. Она предложила мне
пройти в небольшую, но очень уютную рабочую комнату и вскоре пришла с
подносом, на котором стояли бутылка шампанского и два бокала.
- Я поставила его в холодильник, когда ты позвонил, - сказала она. - Оно
должно быть теперь в самый раз... Было очень скверно?
- Не совсем. Я сидел на койке, закрыв глаза, и воображал, что нахожусь
перед камином на твоей загородной вилле, а ты хлопочешь в кухне, поджаривая
бифштекс. А бокал для Мими? - спросил я, откупоривая бутылку.
- Она ушла в кино. Насколько плохи ваши дела?
- Если бы я знал. Мы выйдем, полагаю, из передряги живыми, но не
спрашивай о наших шансах.
Удалив пробку, я разлил шампанское по бокалам. Потом открыл дверь,
ведущую на веранду, и выставил бутылку на холод.
- За здоровье всех нас, - проговорила Лили. Мы чокнулись и выпили.
- Говоря о шансах. Если цветочные магазины были бы открыты, я бы принес
тебе тысячу роз. В свое время я поставил тысячу против одного, что Дореми
никогда не пожалеет о том, что назвала тебе Бенджамина Айго. Теперь я уверен
в своем проигрыше и должен перед тобой извиниться.
- Почему же она пожалеет?
- Расскажу как-нибудь, возможно, уже скоро. Я позвонил и попросил
разрешения прийти к тебе по трем причинам. Во-первых, мне нравится смотреть
на тебя. Во-вторых, я хотел принести свои извинения. И в-третьих, я подумал,
что ты, быть может, согласишься ответить на один или два вопроса о Дореми.
- Она сердится, когда ее так называют.
- Хорошо, о Доре Бассетт.
- На какие вопросы? Будет она опять сожалеть, если я на них отвечу?
- Все возможно. А дело вот в чем. Убили ее мужа, а также твоего любимого
официанта и его дочь. Не исключено, что если ты сообщишь мне точные слова
Доры Бассетт, когда она спрашивала обо мне, то это поможет разоблачить
преступника. Именно этот вопрос я и хотел задать. Так как же она выразилась,
какие слова употребила?
- Я уже говорила тебе, разве не так?
- Первый раз ее интересовало, виделась ли ты со мной после смерти ее
мужа. Второй раз она спросила: нашел ли я того, кто положил бомбу в карман
пальто Пьера.
- Именно.
- Ты можешь вспомнить в точности ее слова?
- Конечно, не смогу. Я не ходячий магнитофон, как ты.
- Она упоминала Ниро Вулфа?
- Думаю, что упоминала, но наверняка сказать не могу.
- Называла ли она кого-нибудь еще? Сола Пензера, Фреда Даркина или Орри
Кэтера?
- Нет, не называла. Спрашивала только о тебе. Послушай, Эскамильо. Мне
все это не по душе, и ты хорошо это знаешь. Как-то я говорила: мне не
нравится думать о тебе как о частном детективе, но в одинаковой степени мне
не понравилось бы думать о тебе как о биржевом маклере, или университетском
профессоре, или водителе грузовика, или киноактере. Я хочу, чтобы для меня
ты оставался просто Арчи Гудвином, и ты прекрасно это знаешь.
Лили осушила бокал с шампанским до дна. Я поставил свой бокал,
наклонился, снял с ее ноги домашнюю туфельку из голубого шелка с золотыми
полосками, налил в нее около двух унций вина, поднес к губам и выпил.
- Вот так я люблю тебя, - заявил я. - С сегодняшнего дня, направляясь к
тебе, буду оставлять свою лицензию детектива дома, если, конечно, ее
сохраню. В настоящее время наши лицензии временно аннулированы.
Глава 14
Ложась в постель и засыпая ночью во вторник, я понимал: утром необходимо
что-то предпринять, но ничего не мог придумать. Однако в одном я был
совершенно уверен: когда Вулф спустится из оранжереи в одиннадцать часов или
сядет обедать в полдень, в доме меня уже не будет. Открыв глаза утром в
среду, я уже точно себе представлял, где мне нужно быть и чем заниматься в
одиннадцать часов. Очень удобно иметь в голове своего председателя
правления, который принимает решения, пока ты спишь. В одиннадцать часов мне
надлежало искать в комнате покойной Люси Дакос одну вещь, которая должна
существовать. Иначе дело затянулось бы на недели и даже месяцы.
Я бы с удовольствием отправился туда сразу же после завтрака, но счел
нецелесообразным иметь дело с "белым передником" до того, как она накормит
дедушку Дакоса, подвезет его в инвалидной коляске к окну и по крайней мере
выполнит хоть часть своих повседневных домашних обязанностей. Поэтому,
только разделавшись со второй чашкой кофе, я сказал Фрицу, что в половине
одиннадцатого уйду из дома по личным делам, и попросил передать Вулфу, чтобы
не ждал меня к обеду. Фриц поинтересовался, нужно ли ему отвечать на
телефонные звонки, и я кивнул утвердительно, напомнив о все еще
сохранившемся за нами праве на свободу слова.
Кабинет вот уже несколько дней пребывал в заброшенном состоянии, и
требовалось навести в нем порядок. На креслах лежал слой пыли. В корзинах
для бумаг скопился всякий хлам. Вода в цветочной вазе на письменном столе
Вулфа издавала неприятный запах.
Было много и других дел. Таким образом, уйти в половине одиннадцатого мне
не удалось. Часы показывали без двадцати одиннадцать, когда я, достав из
ящика с наличностью десять двадцатидолларовых купюр и записав в конторской
книге: "6.11. А.Г., 200", закрыл дверцу сейфа и обвел глазами помещение,
стараясь определить, не пропустил ли или не забыл ли я чего-нибудь. В этот
момент у входа позвонили.
Разумеется, и "Газетт" и "Тайме" неоднократно публиковали ее фотографии,
но уверяю вас: я все равно узнал бы, кто эта молодая особа, настолько
своевременным и совершенно естественным было появление миссис Харви Бассетт.
Поэтому, увидев незнакомую женщину на ступенях крыльца, я ни секунды не
сомневался, что это именно она. Вчера я преодолел пешком две мили, желая
расспросить Лили Роуэн о ней, а тут она сама пришла без всякого приглашения.
- Доброе утро, - приветствовал я, открывая дверь.
- Я - Дора Бассетт, а вы - Арчи Гудвин, - проговорила она, переступив
порог, и, не задерживаясь, проследовала по коридору.
Вероятно, по мнению читателя, я должен был бы радоваться встрече с ней,
но в действительности я вовсе не испытывал подобного чувства. В течение вот
уже двенадцати часов я знал, что разговор с ней неизбежен, но при этом я
рассчитывал сам определить место и время беседы. Вулф находился наверху, в
оранжерее, и спустится в обычное время. Сейчас же стрелки показывали без
двенадцати минут одиннадцать. Если бы я следовал неписаным внутренним
правилам, я бы или поднялся к Вулфу, или же позвонил ему из кухни. Однако в
этом доме уже более недели игнорировались всякие правила. Войдя в кабинет и
направляясь к своему письменному столу, я даже не удостоил ее взглядом -
Дора Бассетт стояла в нерешительности посреди комнаты, - а усевшись, нажал
на кнопку вызова домашнего телефона.
Ответ прозвучал быстрее обычного.
- Да?
- Это я. Пришла миссис Харви Г. Бассетт, без приглашения, но, быть может,
вы ее пригласили?
- Вовсе нет, - ответил Вулф. - Спущусь немедленно, - добавил он после
некоторой паузы.
Теперь я внимательно посмотрел на нее. Итак, передо мной была Дореми
собственной персоной. Невысокого роста, но и не очень маленькая, с узким
личиком, которое, несомненно, выглядело бы привлекательным, если бы не
густой макияж. Вероятно, первый после смерти мужа. Распахнутая норковая, иди
соболья, или котиковая шубка - я уже был не в состоянии различать меха -
открывала взорам черное платье из натурального или искусственного шелка.
- Скоро придет, - сказал я, поднимаясь. - Вы сможете поговорить с нами
обоими. Позвольте ваше манто.
- Но я хотела бы поговорить лично с вами, - попыталась она улыбнуться. -
Мне многое известно о вас из ваших книги от Лили Роуэн.
- Тогда вы должны были сперва узнать расписание мистера Вулфа, он
появляется в кабинете ровно в одиннадцать часов утра... А пока вы можете
раздеться.
Дора Бассетт с сомнением посмотрела на меня, но потом все-таки уступила.
Когда я, положив шубку на кушетку, вернулся к своему столу, она уже сидела в
красном кожаном кресле.
- А вы выше ростом, чем я себе представляла. И более... более... суровый
с виду. Лили считает вас элегантным.
Это была явная ложь. Лили никогда не считала меня элегантным. Не пыталась
ли Дора столь незамысловатым способом подольститься ко мне? У меня не было
времени придумать подходящий ответ: лифт остановился внизу, и было нужно
успеть до появления Вулфа придать своему лицу надлежащее выражение. Я не
хотел позволить ему до поры до времени догадаться, что я полностью в курсе
дела.
Устроившись в кресле за своим письменным столом, Вулф повернулся к
гостье. Поскольку он молчал, то начала Дора.
- Я пришла поговорить с Арчи Гудвином, - заявила она громче и
настойчивее, чем прежде.
- Это мой кабинет, миссис Бассет, - спокойно напомнил Вулф.
- Мы можем пойти в другую комнату.
У меня не было ни малейшего представления о его планах. Возможно, Вулф
хотел лишь взглянуть на нее, услышать ее голос, собираясь затем оставить нас
и удалиться в кухню. Не знаю. Потому-то я вмешался, и если мои слова
показались ему ироническими - тем лучше.
- Я работаю у мистера Вулфа, миссис Бассетт, и непременно сообщу ему
потом все, что вы мне расскажете. Поэтому не стесняйтесь.
Дора Бассетт внимательно и серьезно посмотрела на меня своими большими
карими глазами - слишком большими для маленького личика. Ее макияж не
включал искусственные ресницы.
- Я хотела только спросить о моем муже, - проговорила она. - Судя по
"публикациям в газетах и по телевизионным передачам, полиция как будто
полагает, что его... убийство и смерть того официанта как-то между собой
связаны. А потом погибла дочь официанта; ведь сам официант был убит здесь...
В вашем доме, - добавила она, взглянув на Вулфа.
- Да, здесь, - подтвердил Вулф. - Что вы хотели спросить о вашем муже?
- Ну... Я только... - начала она и откашлялась. - Прошло пять дней, почти
целая неделя, а полиция ничего мне не говорит. Возможно, подумалось мне, вы
что-нибудь знаете и расскажете. Полиция, по-видимому, полагает, что вам
многое известно, раз вас арестовали из-за вашего упорного молчания. Быть
может, вы сообщите мне... - Дора нервно взмахнула рукой. - Скажите, что вам
известно о всей этой истории.
- Тогда вы напрасно потрудились прийти, мадам. Я предпочел провести два
дня и две ночи в тюрьме, но не открываться полиции. Скажу только одно:
убийства вашего мужа, официанта и той женщины действительно связаны между
собой. Разумеется, я мог бы наговорить вам кучу лжи, но сомневаюсь, чтобы
это принесло какую-то пользу. С другой стороны, вам, я уверен, есть что
рассказать мне. Возможно, вас успокоит, если я пообещаю не передавать вашу
информацию полиции и вообще ни одной живой душе. Беру на себя такое
обязательство и мое слово твердо.
Дора не отрываясь смотрела прямо в глаза Вулфу. Она приоткрыла рот,
словно собираясь что-то сказать, но потом снова крепко сжала губы.
- Не могли бы мы перейти в другую комнату? - спросила она, взглянув на
меня.
Иногда нет необходимости принимать решение - даже с помощью подсознания,
- оно напрашивается само собой, лежит, так сказать, на поверхности.
- Проще простого, - ответил я, вставая. - Пойдемте наверх, в мою комнату.
Можете оставить вашу шубку здесь.
Я пользуюсь лифтом не чаще одного раза в месяц, и никогда - в одиночку.
Сопровождая Дору Бассетт в коридор, я сожалел, что рядом с дверью кабинета
нет зеркала и я не могу видеть лица Вулфа. В последние дни я потратил немало
времени, стараясь отгадать ход его мыслей, а, теперь ему придется поломать
голову над причинами моих поступков. Пока мы поднимались, шли по коридору и
устраивались в моей комнате, я, вместо того чтобы планировать свои
дальнейшие шаги, все время думал о том, с каким, должно быть, удивлением
Вулф наблюдал за нашим уходом.
Однако проблему планирования Дора Бассетт решила на свой лад. Когда я,
закрыв дверь, приблизился к ней, она сначала положила мне ладони на руки,
потом обняла за шею, тесно прижавшись лицом к груди. Плечи у нее задрожали,
словно в лихорадке. Относительно дальнейших действий женщины, занявшей такую
позицию, трудно строить какие-либо реальные предположения. Возможно, она
стремится побудить вас снять с нее оставшуюся одежду или, быть может,
стараясь удержаться на ногах, хватается за ближайший устойчивый предмет. Но
как бы там ни было, нелепо в подобной ситуации стоять, положив руки по швам.
Поэтому я тоже уверенно, по-мужски, обхватил ее и стал успокаивающе
поглаживать по спине. Через минуту я несколько раз легонько хлопнул по
круглой попке, как бы задавая вопрос. Она, как бы отвечая на него, сильнее
стиснула мою шею.
Но вот ее плечи перестали дрожать, и я заметил:
- Вы могли бы проделать это и внизу. Вулф просто встал бы и покинул
кабинет. А я принес бы вам чего-нибудь из кухни. Здесь наверху нет никаких
напитков, только вода.
Она оторвала лицо от моей груди ровно настолько, чтобы произнести:
- Я не хочу вина. Мне нужно было лишь немного успокоиться. Я хотела,
чтобы вы меня обняли.
- Вы ошибаетесь. Вам просто хотелось почувствовать себя в сильных руках,
не важно в чьих, хотя я лично никогда не отказываюсь помочь нуждающемуся.
Давайте присядем.
Дора ослабила хватку. Похлопав ее еще раз по спине, я взял за нежные
кисти рук, бережно развел ее ладони, лежавшие сзади на моей шее. Отпустив
меня, она выпрямилась, откинула рукой упавшую на глаза прядь волос и
поправила сбившуюся набок меховую шапочку. В комнате были два кресла: одно
...Закладка в соц.сетях
