Жанр: Детектив
Петровка, 38
...а один встретите на улице тех двух? Убийц и
грабителей? Он ведь свидетель, его убирать надо. Понимаете?
- Но почему вы думаете...
- Чтобы потом его папа с мамой не плакали, только для этого именно
так я и думаю.
- Лев Иванович, - сказал Ленька, - спасибо вам. Вы не беспокойтесь.
Вы поезжайте спать, а то уже поздно...
- Завтра мы вам позвоним, - пообещал Костенко.
- Днем... Ч-часа в два...
- Это же непедагогично... Сажать в тюрьму мальчика...
Садчиков нахмурился.
- Знаете, о п-педагогике лучше все же н-не надо. Момент не тот.
...Через час приехал Самсонов.
- Где мой сын? - спросил он по телефону из бюро пропусков. - Я прошу
свидания с ним.
Ленька спал на диване, укрытый плащом Садчикова. Костенко тихо сказал
в трубку:
- Он спит.
- Я прошу свидания! Поймите меня, товарищи! Вы должны понять отца!
Хоть на десять минут... Хоть на пять! У вас ведь тоже есть дети!
- Тише, вы! - попросил Костенко. - Не кричите. Нельзя сейчас парня
будить, он и так еле живой. Завтра. Приезжайте утром. Часам к десяти
кое-что прояснится...
И положил трубку. Посмотрел на Садчикова. Тот отрицательно покачал
головой.
- Думаешь, нет? - спросил Костенко.
- Думаю, нет. Он больше н-ничего не знает. Или мы с тобой старые
остолопы.
- Тоже, кстати, возможный вариант. Ну что ж, давай писать план на
завтра?
- Давай.
- Черт, нет плитки!
- Пельменей тоже нет.
- Я о чае.
- Г-гурман...
- А что делать?
- Ну, извини, - пошутил Садчиков.
- Да нет, пожалуйста, - в тон ему ответил Костенко.
ВТОРЫЕ СУТКИ
Вышли на Читу
Утром в кабинете у комиссара сидели четыре человека: Самсонов, Лев
Иванович, Садчиков и - возле окна - Ленька. Он неторопливо и глухо
рассказывал комиссару все по порядку, как было записано им вчера, начиная
с бульдога...
...У каждого человека бывают такие часы, когда нечто, заложенное в
первооснове характера, напрочь ломается и уходит. Именно в те часы
рождается новый человек. Обличье остается прежним, а человек уже не тот.
Комиссар вычитал, что Гегель где-то утверждал, будто форма - это уже
Через час две "Волги" остановились в Брюсовском переулке. Из машины
вышли пять человек. Двое остались у ворот, а Садчиков, Костенко и Росляков
вошли в большой гулкий двор. Садчиков шел по левой стороне двора и
насвистывал песенку. Росляков со скучающим видом, вразвалочку шел
посредине. Он шел, не глядя по сторонам, и гнал перед собой пустую
консервную банку. Она звенела и громыхала, потому что двор был тесный,
стиснутый со всех сторон кирпичными стенами домов.
Костенко шел по правой стороне хмурый и злой. Утром он снова был на
приеме в исполкоме по своим квартирным делам. Костенко жил в покосившемся
деревянном домике на Филях, в девятиметровой комнате. Маша с Аришкой жили
то у бабушки на Кропоткинской, то уезжали в деревню на все лето, пока у
Маши были каникулы. Но она в следующем году должна была кончить
университет, и тогда уезжать на три месяца будет нельзя.
Заместитель председателя исполкома знал Костенко - он ходил к нему
уже второй год, и поэтому сегодня утром принял его особенно приветливо,
усадил в кресло и угостил папиросами "Герцеговина-Флор".
- Знаю, знаю, - сказал он, - в ближайшее время поможем. Вы поймите
положение, товарищ... Трудное у нас положение, очередь-то громадная...
- Я - первоочередник, а уже два года все это тянется. То одних вместо
меня пускают, то других... Непорядок получается... Всякому терпению
приходит конец - рано или поздно...
- Вы работник органов, товарищ Костенко, сознательности у вас
побольше, чем у других. Так что не надо бы вам о терпении...
- У меня ведь дочке три годика, товарищ дорогой... Когда все-таки
квартиру дадите?
- Зимой, - сказал зампред и что-то пометил у себя на календаре
толстым красным карандашом, - обязательно зимой.
- Так ведь и в прошлом году вы обещали дать зимой...
- Я помню, - поморщился заместитель председателя и сухо закончил: -
Можете в конце концов написать на меня жалобу.
Поэтому Костенко шел хмурый и злой. Он думал о том, куда девать Машу
и Аришку осенью; он думал о том, что снова придется жить у тещи или
ворочаться с боку на бок в своей одинокой комнате, а утром, перед работой,
заскакивать на пять минут туда, на Кропоткинскую, целовать в щеку жену,
класть на кроватку Аришке конфету и уходить на весь день, до следующего
утра.
- Мамаша, - спросил Садчиков лифтершу, - а у вас к-кабина вниз ходит?
- Еще чего! - ответила лифтерша. - Жильцы тогда в ней пианины будут
спускать. Только вверх, а оттеда - одиннадцатым номером. Лестница покатая
у нас, хорошая лестница, не грех и спуститься пехом...
- Костик не уходил сегодня?
- Из восьмой квартеры? Так он тут не живет уж месяц.
- У Маруськи, наверное? - спросил Росляков, быстро назвав первое
пришедшее на ум женское имя.
- У него этих Марусек тыща. Поди узнай, у какой он дремлет.
- Уж и д-дремлет, - сказал Садчиков и открыл дверь лифта. - А ты,
Валя, пешочком, по лестнице, она у них покатая...
Они остановились около восьмой квартиры. Негромко постучали в дверь.
Никто не отозвался. Садчиков постучал громче. Где-то в соседней квартире
было включено радио. Передавали концерт эстрадной музыки, и Садчиков
заметил, как у подошедшего Вали Рослякова нога сама по себе стала выбивать
такт.
- Иди в д-домоуправление, - шепнул Садчиков Костенко, - пусть шлют
понятых и слесаря - взламывать б-будем.
Обыск в квартире, где жил Константин Назаренко, 1935 года рождения,
холостой, без определенных занятий, судимый в 1959 году за хулиганство и
взятый на поруки коллективом производственных мастерских ГУМа, где он
работал в то время экспедитором, ничего не дал. Однокомнатная квартира
была почти пуста, только вдоль стен стояли бутылки из-под коньяка и водки
и пустые консервные банки, в основном рыбные.
Росляков начал списывать номера телефонов, нацарапанных на стене.
- Между прочим, одни женские имена.
- Это по твоей линии, - сказал Костенко. - В женских именах ты дока.
- Осторожнее на поворотах, учитель, - предупредил Росляков, - я стал
обидчивым, работая под твоим началом.
- Ну, извини...
- Да нет, пожалуйста.
Они осмотрели всю квартиру - метр за метром, шкаф, стол, кровать,
каждую щель, каждый кусочек плинтуса, каждую паркетину. Ничего из
вещественных доказательств найдено не было.
Садчиков внимательно просмотрел телефоны, записанные на стене, и
сказал:
- Попробуем, м-может, по ним выйдем на Назаренко, а?
- Поручи это Вальке, - предложил Костенко. - Подруги бандита
заинтересуются молодым сыщиком.
К вечеру выяснилось, что телефоны женщин, записанные на стене
карандашом, принадлежали подругам Читиной сестры Ксении, три месяца назад
выехавшей к мужу в Иркутское геологическое управление. Заниматься ими для
дальнейшей проверки было поручено группе Дронова, а Садчиков, Костенко и
Росляков начали "отрабатывать" связи Читы по Институту цветных металлов и
золота, где он учился шесть лет назад, до того, как был отчислен за
академическую неуспеваемость с третьего курса. На курсе училось сто
шестнадцать человек. В той группе, где Чита специализировался по разведке
серебряных месторождений, занималось восемь человек. Пятеро, получив
распределение, разъехались по стране - в Сибирь, Киргизию и на Чукотку.
В Москве остались трое: Никодим Васильевич Гипатов, Владимир Маркович
Шрезель и Виктор Викторович Кодицкий.
Гипатов
Он сидел дома в голубой, заглаженной пижаме, босиком и писал
последнюю главу своей кандидатской диссертации. В комнате было тихо и
прохладно. Только жужжал вентилятор, поворачивая пропеллерообразную морду
то направо, то налево.
- Я из уголовного розыска, - сказал Росляков, - вот мои документы.
- Милости прошу...
- У вас в группе учился Назаренко? Константин?
- Назаренко?
- Да. Назаренко...
- Учился... Как же, как же...
- Вы его помните?
- "Кто не знает собаку Гирса?" - так, кажется, у Лавренева? Конечно,
помню. Подонок.
- Это известно. Меня интересуют детали. Его друзья, привычки, его
манера обращаться с людьми, его увлечения, страсти, странности...
- Из меня плохой доктор Ватсон.
- Да я и не Шерлок Холмс. Постарайтесь вспомнить о нем что можете.
Это очень важно. Он преступник, скрывается. И вооружен. Нам сейчас каждая
мелочь важна.
- Столько лет прошло... Трудно, как говорится, вспоминать.
- А вы через себя. Попробуйте вспомнить себя шесть лет назад. Друзей
вспомните... Врагов... По Станиславскому: вызовите цепь ассоциаций.
Гипатов прищурился, взял со стула ручку и принялся писать на чистом
листке бумаги только одно слово: "дурак, дурак, дурак" - строчку за
строчкой через запятые, очень ровно и аккуратно. Он силился вспомнить
Назаренко, но, как ни старался, ничего у него из этого не получалось,
потому что вспоминалась ему первая практика - в горах, на строительстве
рудника, куда Назаренко не поехал, достав справку о временной
нетрудоспособности в связи с гипотонией. Это Гипатов помнил точно; они еще
все смеялись на курсе: живой гипотоник ходил по институту и жаловался на
головные боли, а от него за версту несло водкой и духами. "Духи-то,
кажется, были "Кармен", - вспомнил Гипатов. - Почему-то все пьяницы любят
женские духи". Потом он вспомнил зеленый костюм Назаренко - тот всегда
носил яркие костюмы и очень пестрые рубашки.
- Как говорится, ни черта не вызвал я ассоциациями, - вздохнул
Гипатов, - кроме пустой лирики. Если бы он злодеем уже тогда был, или,
наоборот, добрым гением, - другое дело. Запоминают заметных. А он был
вроде амебы - полностью лишен какой бы то ни было индивидуальности...
- Плохо дело...
- А черт с ним, найдется, я думаю, а?
- Должен, конечно.
- Когда схватите - от меня привет. Он меня помнит, я ему рожу
единожды бил. Товарищ был отменно трусоват.
- Чего же он боялся?
- Силы... Да, вспомнил. Он, если за девушкой ухаживал, любил с ней
вечером мимо ресторанов ходить. Оттуда какой пьяный завалится - ну, такой,
что на ногах не стоит, - он ему с ходу по морде. Девушки любят, когда с
ними ходит сильный парень, в сильных быстрей влюбляются, да и боятся их...
А Назаренко больше и не надо было. Я же говорю, подонок...
Шрезель
Он говорил страстно, с надрывом, но иногда замолкал и тяжело смотрел
в одну точку, прямо перед собой, куда-то мимо Костенко. Руки у него были
маленькие, толстые, удивительно женственные, только с обгрызенными
ногтями. Он беспрерывно курил, но не гасил окурки в пепельнице, и они
дымились, как благовония в храме.
- Понимаете, - вдруг снова взорвался Шрезель, - так мне трудно
вспоминать! Предлагайте какой-нибудь вопрос, тогда у меня пойдет ниточка.
Я люблю наводящие вопросы. Вы помогите мне вопросами, тогда я смогу
понять, что вас интересует. Как человек серый, я самостоятельно мыслить не
умею, только по подсказке, - он усмехнулся и повторил: - Только по
подсказке... Но я просто не могу себе представить его в роли грабителя.
- Почему?
- Ну, теория квадратного подбородка, дегенеративного черепа и низкого
лба, я это имею в виду. Ламброзо и его школа. Назаренко был красивым
парнем, с умным лицом... И глаза у него хорошие...
- Тут возможны накладки. Ламброзо у нас не в ходу.
- Напрасно. По-моему, его теория очень любопытна. На Западе он в
моде.
Костенко был по-прежнему зол - он трудно отходил после посещения
исполкома. Поэтому он сказал:
- В таком случае я вынужден вас арестовать прямо сейчас. Как
говорится, превентивно...
Шрезель засмеялся.
- За что?
- За Ламброзо. Он, знаете, как определяет грабителя-рецидивиста?
- Не помню.
- Могу напомнить, только не обижайтесь. Растительность, поднимающаяся
по щекам вплотную к глазам, выступающая вперед нижняя челюсть, толстые
пальцы, крючковатый нос, обгрызенные ногти. Возьмите зеркало, внимательно
смотрите на свое лицо, а я повторю ваш "словесный портрет" еще раз.
- Неужели я такая образина? - спросил Шрезель, но к зеркалу,
стоявшему на низком столике около приемника, невольно обернулся. Он
внимательно оглядел себя и переспросил: - Разве у меня нижняя челюсть
выступает?
- Должен вас огорчить...
- О, погодите, у него внизу, вот здесь, - Шрезель открыл рот и
показал два передних зуба, - были золотые коронки! Ура! Пошла ниточка! Вы
мне помогли... Я могу фантазировать, если мне помогают! Еще вспомнил: он
очень любил, как он определял, "вертеть динамо". Брал такси, катался по
городу, потом останавливался у проходного двора, говорил, что выходит на
минуточку, и убегал. То же он проделывал в ресторанах, он очень любил
рестораны, он еще меня научил заказывать свекольник и рыбу по-монастырски.
- Что, вместе с ним убегали?
- Да что вы... Неужели я похож на тех, кто "вертит динамо"?
- А откуда вам известно про его штуки?
- Говорили в институте...
- Чего ж вы ему тогда холку не намылили?
- Не пойман - не вор.
- Тоже верно.
- Да, вот еще что... У него была прекрасная память. Изумительная
память. У него даже записной книжки не было. Один раз услышит телефон - и
навечно.
- А почему тогда его выгнали из института?
- Так он же не ходил на лекции. Знаете, может быть, он так хорошо
запоминал только телефоны. Иногда бывает: прекрасная память на все, кроме,
например, формул. Это от лености ума. Ум ведь надо все время тренировать,
иначе его можно погубить. Это, кстати, и ко мне относится: я часто впадаю
в какую-то духовную спячку - ничего не интересует, все мимо, мимо...
Хочется сидеть, а еще лучше - лежать и не двигаться... У вас так не
бывает? Да, кстати, у него был какой-то друг, по специальности
физкультурный тренер. Кажется, бегун. Кажется. Точно я боюсь вам сказать.
- А из какого общества?
- Я был далек от спорта.
- Как звали тренера, не помните?
- Нет, что вы... Я только помню, что он его часто ждал после занятий.
Такой высокий худой парень. И еще, кстати, он очень боялся темноты. Да,
да, я именно поэтому и удивился, что он стал грабителем...
- Они днем грабили, - сказал Костенко, - сволочи.
- У вас, наверное, очень интересная работа, простите, не знаю, как
вас величать...
- Владислав Николаевич.
- Очень красивое созвучие имени и отчества. Я своего сына назвал
Иваном. Иван Шрезель.
Костенко улыбнулся:
- Благозвучно. Ему бы на сцену с таким именем.
Шрезель замолчал и снова начал тяжело смотреть в точку, прямо перед
собой, куда-то мимо Костенко.
- Очень мне с ним трудно, - вздохнул он, - жена погибла прошлым
летом. Я чудом уцелел, а Ляля погибла во время маршрута по Вилюю. В
детский садик я его пристроил, но воспитательница - не мать. Да, погодите,
снова ниточка: у него была мать!
- Она умерла.
- Знаете, просто чудесная была женщина. Тихая такая, добрая...
Прекрасно готовила. Она умела делать гречневую кашу в духовке - крупинка
от крупинки отдельно лежала. Я сам - немножечко гастроном. Люблю на досуге
покашеварить. Наверное, истинное призвание - это кухня... Я только на
кухне, у плиты, по-настоящему воодушевляюсь, только там я смел в решениях,
только когда варю борщок - я чувствую себя личностью... Мы на этой почве
очень подружились с его матушкой...
- Вы у них часто бывали?
- Довольно часто. Меня прикрепили к нему помогать учиться.
Комсомольская нагрузка. По-моему, это все чепуха. Помогать учиться - это
почти то же, что помогать человеку дышать или ходить. Здоровому, конечно.
Больному не зазорно.
- Смекалистый был парень?
- Да. Очень. Но я же говорил вам - леность ума. Отсутствие тренинга.
И еще: очень любил и, главное, умел со вкусом одеваться. Это он привил мне
любовь к одежде. Он мне даже галстук-бабочку подарил.
- А деньги откуда?
- На галстук-бабочку?
- Нет. На красивую одежду?
- Во-первых, мать. Она была хорошая портниха и помногу зарабатывала.
А вообще, очень был элегантный парень. Такой, знаете ли, красавец. Шрамик
у него на лбу есть. Витька Кодицкий ему лоб разбил кирпичом. Он его вообще
убить хотел.
- За что?
- Никто не знает. До сих пор.
- Вы адрес Кодицкого помните?
- Конечно.
- Давайте-ка я запишу.
Кодицкий
- Я этого человека, по правде говоря, ненавижу, а поэтому вам нет
смысла со мной говорить. Объективности во мне быть не может.
- А в чем д-дело? - поинтересовался Садчиков.
- В нас с ним.
- Вы мне мож-жете рассказать?
- Нет.
- Нам сейчас дороги даже самые к-крохотные крупицы сведений о нем.
- Это ясно.
- Так что нам нужна ваша помощь.
- Я же говорю - я тут необъективен.
- А что вы можете рассказать о нем - даже необъективно?
- Какой смысл в необъективных сведениях? Мне он кажется уродом, а на
самом деле это не так. Я его считаю кретином, а он далеко не глуп. Я его
считаю подлецом, а он был где-то просто совершенно обыкновенным, только
слабовольным и самовлюбленным человеком. Я его ненавижу как преступника
морального. Даже как убийцу - косвенного. А он про это ничего не знает...
Так что - какой смысл?
- З-знаете, будет даже бесчестно с в-вашей стороны не рассказать мне
все. Либо вы не должны б-были мне говорить того, что сказали только что,
либ-бо уж договаривайте. Тогда он был убийцей косвенным, а сейчас он
убийца прямой. С наганом в кармане, ясно это в-вам? Он сейчас ходит по
городу с оружием!
- Вы будете протоколировать то, что я скажу?
- Вы не х-хотите этого?
- Я требую, чтобы этого не было.
- Обещаю вам.
- Так вот. У меня была невеста. В общем, где-то жена. Я уехал на
практику. У меня был ключ от ее комнаты. И когда я вернулся на неделю
раньше срока и вошел в комнату, я увидел в кровати вместе с ней его. Ясно
вам?.. Это случилось в ночь перед моим возвращением. Приехали наши ребята
и устроили у нее вечеринку. Пили, смеялись, шутили. А он ей мешал водку с
вином. А когда все разошлись, он остался у нее. Он нарочно напоил ее.
Я тихо ушел из квартиры - они не слышали меня - и ждал его в подъезде
где-то часа четыре. Я начал бить его, я бы его убил. По он убежал. А она
потом вышла замуж за одного моего приятеля. Он любил ее еще со школы... Ей
ничего не оставалось делать, потому что тогда не разрешали абортов. И
родила мальчика. От него, от этого негодяя. Понимаете? А ведь она была
честным человеком. Честный же человек, совершивший подлость, ищет
искупления. А она вольно или невольно - мне где-то очень трудно судить об
этом - совершила три подлости: с ним, со мной и с моим другом, который
ничего не знает до сих пор. И вот в прошлом году, летом, она нашла
искупление во время маршрута георазведки по горному Вилюю.
- Понятно. Я, конечно, н-нигде не буду записывать этого. По мне нужно
ее имя.
- Зачем?
- Для будущего. И за п-прошлое.
- Ее звали Ляля. Доброе имя, правда? Очень нежное и простое.
Кодицкий долго зашнуровывал ботинок, а потом, продолжая шнуровать,
сказал:
- Вот все, что я могу сказать вам. Все остальное будет просто
ненавистью. Я бы убил его тогда, но он убежал из дома. Я караулил его
неделю, а потом уехал в тайгу. Из-за этого я кончил институт на полтора
года позже остальных. Сегодня вы меня застали случайно: я в Москве бываю
не больше месяца в году... Сейчас готовлюсь пройти по Вилюю: в прошлый раз
у них ничего не вышло, она там погибла, так, может быть, мне повезет.
- Большая экспед-диция? - спросил Садчиков.
Кодицкий кончил шнуровать ботинок и ответил, усмехнувшись:
- Там видно будет.
- Но Шрезеля вы с собой не возьмете?
- Аппарат у вас четко работает...
- Иначе бы за что деньги платить?
- Нет, я не возьму Шрезеля. К нему-то ведь я ничего не имею.
Опознают
Ленька сидел в коридоре управления и уже в сотый раз считал
количество трещин на паркетинах. Он сбивался, начинал снова, доходил до
полусотни, но цифры мешались у него в голове. Он считал для того, чтобы не
думать о том, как завтра в школе, утром, в восемь часов, начнется экзамен
на аттестат зрелости по литературе. Но он обманывал себя, высчитывая
трещины на паркетинах. Он все время думал об этом солнечном утре, о
партах, которые пахли свежей краской, о Льве - торжественном и чопорном, и
о малышах, которые обычно преподносят цветы десятиклассникам, смущаясь при
этом и наступая друг другу на ноги.
Он вдруг вспомнил, словно увидел кинокадры, тот сентябрьский день,
когда отец привел его в школу. Он не помнил себя, он только мог себя
представить - маленького, в длинной серой гимнастерке, перетянутой поясом,
который все время сползал с живота. Но он точно помнил отца - у него были
холодные пальцы, когда он сжимал Ленькину маленькую руку, подводя его к
торжественной линейке первоклассников. День тогда был совсем летний, и
осень угадывалась только в том, как высверкивали паутинки, попадая в
переливы белого солнца.
"Ну, сынка, иди, - сказал отец, - иди и не бойся..."
Отец часто повторял эту фразу: "иди и не бойся". Он всегда был смелым
человеком, его отец: и когда его оклеветали в тридцать седьмом, и когда он
строил дорогу на Колыме, и на фронте - сначала в штрафбате, а потом в
саперных войсках, где он дослужился до майора и получил три ордена,
тяжелое ранение и контузию; он всегда был смелым человеком, всегда и всюду
- кроме дома. Здесь, когда начинались скандалы, Ленька прятал голову под
подушку, чтобы не видеть отца - совсем непохожего на самого себя, жалкого
и беспомощного... После скандалов и мать и отец задабривали Леньку, каждый
старался утащить его к себе, а сердце у мальчонки разрывалось, потому что
нет детей, которые бы любили мать больше отца или наоборот. Пожалуй, никто
так не наделен чувством справедливости, как дети.
"Иди и не бойся..." Ленька часто вспоминал слова отца во время
домашних скандалов. Укрыв голову подушкой, он плакал, потому что гнетущее
чувство страха не покидало его в те часы: ничто так не калечит ребенка,
как домашние сцены.
Вчера вечером, когда он сидел с Костенко и Садчиковым, страх, похожий
на тот, который он испытывал дома, ушел, и тюрьма не казалась ему такой
ужасной, как днем у Льва. Но сейчас снова давешний тяжелый и липкий страх
делал его безвольным и обессиленным. Постепенно в нем рождалось чувство
сначала непонятной, а потом все более осязаемой и давящей злости. Его
стали раздражать шаги проходящих мимо людей, количество этих проклятых
трещин на паркете, полумрак, который его окружал, и тишина, царившая
вокруг. Потом он вспомнил горьковского Самгина и тот эпизод, который Лев
вместе с ними читал в классе вслух. И эти страшные слова: "А мальчик-то
был? Может, мальчика-то и не было?" - показались ему сейчас пророческими и
неотвратимыми. Сначала тюрьма, потом трудовая колония, лопата и нары, а
жизнь - мимо. Прощай, поэзия, институт, длинные редакционные коридоры, о
которых он мечтал уже года три, прощай, ночная Москва, вся в серой дымке,
таинственная и прекрасная. А через десять лет или сколько там дадут год,
два - больше или меньше, разницы в этом никакой, - вернется он
обворованным. Юности у него не будет. Было детство, а наступит изломанная,
ни во что не верящая и ничего не желающая зрелость.
И за всеми этими думами Ленька все время видел лица Костенко и
Садчикова, которые кормили его колбасой, поили газированной водой и
улыбались, будто они его друзья, а ведь именно они посадят его в тюрьму,
именно они искалечат его жизнь, лишат его всего того, что ему дорого и без
чего он не может. Что им его стихи, его поэзия и его мечты? Что им?..
Работники скупки и домовой лавки, которые были ограблены восьмого и
двенадцатого мая, пришли в управление для того, чтобы опознать одного из
грабителей. В кабинете у Садчикова посадили трех парней, приглашенных
студентов-практикантов из университета. Студенты все время улыбались и
весело переглядывались - это была их первая практика. Садчиков сказал:
- Вы это, х-хлопцы, бросьте. Мы сейчас приведем т-того парня, так ему
не до улыбок. Ясно? Вы его так сраз-зу под монастырь подведете. Так что
давайте без шуток, пожалуйста...
Леньку посадили между двумя парнями - высокими, в легких теннисках.
Четвертого, выпускника МГУ Сашу Савельева, устроили чуть поодаль. Садчиков
оглядел их всех и попросил Костенко:
- Зови кассира из лавки.
Женщина вошла и остановилась у двери. Она испуганно посмотрела на
четырех сидевших вдоль стены, а потом, как на спасителя, на Садчикова,
усевшегося на подоконнике так, чтобы не было видно его лица.
- Вы здесь н-никого не узнаете? - спросил он. - Из тех, что у вас
б-были?
Женщина осторожно скосила глаза, быстро пробежала взглядом по лицам
четырех ребят и отрицательно покачала головой.
- Никого, - тихо сказала она.
- Никого? - переспросил Костенко.
Она снова покачала головой.
- Не слышу, - сказал Садчиков.
- Не узнаю, - сказала женщина.
- Спасибо. Вы с-свободны.
Костенко пригласил оценщика из скупки. Он вошел, огляделся, осторожно
поклонился Саше Савельеву, который сидел чуть поодаль, потом перевел
взгляд на Садчикова и спросил:
- Эти?
- Я вас хотел спросить...
- Ах, негодяи паршивые! - начал он, разглядывая трех, сидевших у
стены. - Ах, паразиты поганые! Нет на вас креста, мерзавцы!
- Тише, тише, - сказал Костенко, - давайте без эмоций.
Оценщик еще раз внимательно осмотрел всех, а потом сказал:
- Из этой троицы никого.
- А этот? - показал Костенко на Савельева.
- Этот? В син
...Закладка в соц.сетях
