Жанр: Детектив
Петровка, 38
...чу
талантливыми, совсем не школьными и не детскими.
- Нет, - ответил он наконец, - я ничего о нем не знаю.
- Самое худшее заключается в том, - сказал Росляков, - что парень
украл у отца оружие. Он как волчонок сейчас.
- Раскаяние и чистосердечное признание... Добровольная отдача себя в
руки властей - это учитывается юрисдикцией или сие формальность? - спросил
Лев Иванович.
- Учитывается, - ответил Росляков, внимательно поглядев на учителя. -
Сие по новым временам - не формальность, смею вас уверить...
Ленька пришел к Льву Ивановичу ровно в четыре. Старик негромко
крикнул из комнаты:
- Ты ноги, пожалуйста, вытри, я сегодня натер пол!
Ленька стоял в коридоре большой коммунальной квартиры возле открытой
двери Льва Ивановича. Он стоял, закрыв глаза, устало опустив руки вдоль
тела, взъерошенный, осунувшийся и по-мальчишески еще нескладный. Несколько
раз он собирался переступить порог, по каждый раз что-то удерживало его, и
сердце гулко падало в груди, а кровь приливала к голове и щекам. Потом он
вошел и сказал:
- Здравствуйте, Лев Иванович.
- Здравствуй, Леонид. Садись.
- Спасибо. Постою. В ногах правда.
- Скверное настроение? - спросил старик.
- Скверное. Хорошее какое слово - "скверное". Почему-то оно уходит из
устной речи.
- Век требует более резких определений, да? "Дрянное" - это,
по-видимому, точнее?
- В моем положении - да.
- А что случилось?
- Да ничего особенного... Так, глупость...
- У нас сейчас с тобой идет разговор по принципу: язык дан человеку
для того, чтобы скрывать свои мысли, не так ли?
- Вроде бы...
- Жаль. Надо быть всегда искренним. Как Достоевский. По-моему, он
самый искренний человек из всех искренних.
- Он был жестоким.
- Есть жестокость и жестокость. Важно, на чем она зиждется.
- Можно ли оправдывать жестокость, Лев Иванович?
- Можно. Восторгаются ведь Желябовым, Перовской и Кибальчичем,
которые убили императора Александра Второго, а ведь он, по отзывам
некоторых современников, был, я бы сказал, обаятельным человеком.
Понимаешь? Жестокость Желябова была жестокостью правды во имя доброты.
- А жестокость по отношению к человеку, совершившему глупость?
- Какую глупость?
- Просто глупость. Обыкновенную глупость.
- Видишь ли, человек, совершающий обыкновенные глупости, либо
психически нездоров, либо предельно эгоцентричен. По-видимому, надо очень
четко и честно определять людские поступки, и тогда то, что нам кажется
глупостью, может на поверку оказаться либо преступлением, либо
узкомыслием. Узкомыслие в больших вопросах - также преступно. И в
общегосударственных и в человеческих.
- А если преступление рождено глупостью?
- Оно так же ужасно, как и рожденное умом. Тут разница только в
степени жестокости. Кстати, иной раз преступление, продиктованное
глупостью, бывает более жестоким, нежели рожденное умом. И то и другое
должно быть наказуемо.
- Но преступление не принесло никому никакого вреда.
- Так не бывает. Преступление, даже не совершенное, а задуманное, уже
породило преступника.
- Вы учили меня честности в поэзии, Лев Иванович...
- Не может быть честности в чем-то. Это не честность, если она
частична. Честность должна быть генеральным качеством человека.
- Лев Иванович...
- Да.
- Знаете, наверное, мир все-таки ужасно устроен.
- Чепуха. Он устроен логично, а потому - прекрасно.
- Логична геометрия, - сказал Ленька, - а что в ней прекрасного?
- Мы же говорим о мире, а не о геометрии...
- Лев Иванович...
- Слушаю тебя...
- Можно, я попью воды?
- Конечно.
Ленька ушел на кухню, и старик услышал, как он пустил воду из крана.
Учитель знал, что Ленька всегда подолгу ждет, пока сойдет теплая вода и
пойдет студеная, "из земли". Потом он услышал, как Ленька стал пить воду.
Он пил ее прямо из-под крана, чмокая губами. Потом стало тихо, и только
несколько капель звонко разбились в раковине.
"А ведь это все какая-то дикость, - подумал Лев Иванович, -
наваждение..."
Этот не знает
Тюрин - выпускник той школы, где учился Ленька, - сидел дома и чертил
хитрый курсовой чертеж. Он услыхал протяжный звонок и пошел открывать
дверь.
- Кто там?
- С Мосгаза.
Он открыл дверь, впуская Костенко, и сказал:
- Только извините, я в трусах.
- В трусах - не в бюстгальтере, - ответил Костенко, - переживу.
Тюрин засмеялся.
- Веселый Мосгаз, заходите...
- Я тягу проверить, - сказал Костенко.
- Тянет хорошо.
- Порядок есть порядок.
Тюрин притащил лесенку, поставил ее к ногам Костенко и вернулся к
своей чертежной доске.
- Вы б поддержали меня, а то загремлю, - попросил Костенко.
- Вы долго будете тягу смотреть?
- Тягу не смотрят, ее чувствовать надо...
- Тяга - она, как говорится, и есть тяга...
Костенко взобрался на лестницу, продолжая ворчать:
- Сейчас в двести сорок девятой был, так лесенку попросил, а хозяйка
меня обругала.
- Людмила Аркадьевна?
- А бог ее знает... Фифочка.
- Женщина с характером. Кого угодно доведет.
- Это уж я не знаю, а меня она довела. А сама стоит и плачет.
- Из-за Леньки...
- Это кто? Хахаль?
- Сын.
- Женился?
- Из дому сбежал.
- Куда?
- Я думаю, куда-нибудь в Сибирь подался.
- А почему в Сибирь?
- Я там в экспедиции был, с ума сойти, как здорово, ему кое-что
рассказал, так он мне потом говорит: "Сбегу к чертовой матери".
- В той комнате у вас стена капитальная?
- В столовой?
- Да. Там, где дверь закрыта.
- Не знаю. Вы сами посмотрите.
Костенко зашел во вторую комнату, постучал по стене, быстро
огляделся, увидел большой стол, маленькую горку для посуды и несколько
стульев. Леньки там быть не могло. Он вышел в коридор.
- Придется еще прийти к вам, - сказал Костенко.
- Только пораньше приходите, а то я в институте, мамаша на фабрике,
дом пустой.
- Ясно. Мне к этой дамочке снова надо идти, а душу выворотит.
Дождусь, пока ее парень вернется.
- Ленька? Он не вернется.
- Неужто мать не жалко?
- Нет, жалко, конечно... Родители как-никак.
- Если он письмо вам черкнет, сказали бы матери-то...
- Думаете?
- Точно. Переживает - лицо как свекла стало. А что вы, друг ему?
- Друг не друг, а товарищ.
- Ну, пока.
- Всего хорошего.
- Так наши еще раз зайдут.
- Хорошо. Только утречком.
- Ясно. До свидания.
- Счастливо.
Леньке плохо
Людмила Аркадьевна стояла в спальне у окна и плакала. Оперативник из
отделения сидел около телефона. Телефон молчал. Самсонов полулежал в
кресле. Рядом с ним был Росляков.
- Алексей Алексеич, - сказал он, - вы не можете вспомнить, как у вас
прошел позавчерашний день?
- Вас интересую я?
- Меня интересует все.
Самсонов отвернулся к окну.
"Позавчера, - вспоминал он. - Что же было позавчера? Днем я был в
Министерстве финансов. Потом вернулся в институт. Это было, кажется, часов
в пять..."
Он чувствовал усталость во всем теле. Ему было больно пошевелиться.
Он слышал, как в приемной секретарша печатала на машинке. Стук клавишей
казался ему оглушительным грохотом. Самсонов нажал кнопку вызова секретаря
и услышал, как в приемной пронзительно и тревожно зазвенел звонок. Стук
клавишей сразу же прекратился, зато громко и быстро затопали каблучки. Он
поморщился.
Вошла секретарша и улыбнулась дурацкой киноулыбкой.
"Откуда это у нее? - подумал Самсонов. - Такая славненькая, а
улыбается, как звереныш".
- Вы звали меня?
- Да. У вас еще много работы?
- Пять страниц.
- Хорошо. Только, пожалуйста, подложите что-нибудь под машинку. Она
ужасно гремит.
...Из своего кабинета Самсонов ушел около десяти, когда все цифры и
выкладки, необходимые для завтрашнего совещания по проекту, были им
выверены по нескольку раз. Он отпустил шофера и пошел домой пешком. Он шел
и чувствовал, как в затылке у него снова нарастала боль; он ощущал, как
боль растекалась по всему телу, проникала в позвоночник, в предплечья, в
пальцы и в кончики ногтей.
Около самого дома эта проклятая боль, доставшаяся ему в наследство от
контузии, стала немыслимой. Он остановился и, прислонившись к стене,
замер. Потом начал осторожно массировать виски. Какой-то паренек,
проходивший мимо, спросил:
- Вам плохо?
- Немножко, - ответил Самсонов сквозь зубы.
- Тут в гастрономе воду продают.
- Спасибо, - сказал Самсонов и пошел в гастроном.
Он выпил стакан нарзана, и в голове у него зазвенело тонко-тонко,
будто в тайге весной, когда много мошки. Самсонов очень любил это время в
тайге. Он полюбил его с сорокового года, когда проектировал дорогу от
Магадана к прииску Стремительному.
Когда он вошел в квартиру, Людмила Аркадьевна сидела посредине
столовой в вечернем платье. Глаза у нее были красные и злые.
"Черт, ведь сегодня мы должны были идти в театр, - сразу же вспомнил
Самсонов и похолодел. - Сейчас начнется..."
- Людочка, - сказал он тихо, - я совсем замотался, прости меня.
Людмила Аркадьевна молчала.
- Я готовился к завтрашнему совещанию у...
Она перебила его:
- У какой-нибудь очередной бабы?
- Как тебе не совестно!..
- Это ты мне говоришь о совести? Я целыми днями стою у плиты, мне
опротивело все это!
- Пойди работать.
- Негодяй!
- Ну вот...
- Ты исковеркал всю мою жизнь, понимаешь? Я готовила тебе еду,
гладила рубашки и воспитывала твоего сына! А ты шатался, где хотел! А мне
уже сорок!
- Здесь же Ленька...
- Он взрослый мальчик, он все понимает!
Самсонов махнул рукой и начал снимать галстук. Потом он пошел в
спальню.
- Как мартовский кот, - продолжала говорить Людмила Аркадьевна, -
напакостил - и дал деру!
- Это мы так воспитываем сына?
- Ты еще издеваешься надо мной!
- Миронова и Менакер. Театр миниатюр.
Самсонов захлопнул дверь и лег на тахту. Людмила Аркадьевна
распахнула рывком дверь, стала на пороге и сказала:
- Если ты сейчас же не прекратишь своих безобразий, я... я...
- Повесишься, - устало отозвался Самсонов, - знаю, слыхал.
- Мальчик, - крикнула Людмила Аркадьевна, - послушай, как глумятся
над твоей матерью!
Ленька медленно вышел из самсоновского кабинета. Самсонов заметил,
что лицо у парня белое, с синяками под глазами.
- Что с тобой?
- Это ты доводишь его до болезни! - крикнула Людмила Аркадьевна.
- Что с тобой? - повторил Самсонов, поморщившись.
- Ничего, - ответил Ленька, - просто я вас ненавижу...
И - ушел из дому.
Самсонов обернулся к Рослякову и сказал:
- В общем-то, ничего особенного позавчера не произошло.
- Ссоры дома никакой не было?
- А это, пожалуй, наше личное дело.
- Если бы не ограбление приходной кассы.
- Вы проводите связь между этими событиями?
- Я пока, Алексей Алексеевич, ничего не провожу. Я пока спрашиваю...
- Ну дальше? - попросил Лев Иванович.
- А дальше я хотел все рассказать отцу.
- Почему не рассказал?
- Да так...
- Это не ответ. Тебя спросят об этом в участке.
- Где?
- В милиции. Ты должен помочь им абсолютной правдой, понимаешь,
Леонид? Абсолютной, если хочешь - геометрической правдой.
- Ну, в общем, им было не до меня.
- Кому?
- Отцу. Матери.
- Какая-нибудь семейная неурядица?
- Да.
- Пустяк. В семье могут быть трения, но тебя это никоим образом не
касается.
- Если восемь лет одно и то же, - касается, Лев Иванович. Я и стихи
от тоски писать начал.
- Это, Леонид, неправда. Стихи от тоски не пишутся. А если и пишутся,
то выходят они наиотвратительнейшими.
- "Я помню чудное мгновенье..." не с радости написано.
- Верно. Оно - от грусти. Но тоска - нечто совершенно грусти
противоположное. Тоской в прошлые годы институтки страдали. Но об этом
после. Ты знаешь, куда надо ехать?
- Да.
- По-видимому, тебе хотелось бы, чтобы мы поехали вместе?
- Что вы, Лев Иванович...
- Ну, полно.
- Лев Иванович, можно мне вас попросить?
- Пожалуйста.
Ленька достал из кармана плоский "вальтер" и положил его на стол.
- Что это?
- Пистолет моего отца. Если я его привезу туда с собой, я подведу
отца. Понимаете?
Лев Иванович пожевал бороду, откашлялся и спросил:
- Ты стрелял из него?
- Нет.
- Нельзя говорить половину правды, Леонид. Тогда лучше не говорить
вовсе.
- Я же подведу человека.
- Ты уже его подвел. Поехали. Забери эту вещь в карман, я не смогу
выполнить твоей просьбы, как мне это ни больно...
- Вы меня учили добру, Лев Иванович. А какое же будет добро, если я
подведу отца - ни в чем не виноватого человека?
- Я не хочу сейчас казаться моралистом, Леонид. Только я очень верю:
ты должен отнести им этот револьвер.
Ленька усмехнулся и сказал:
- Знаете, не надо вам ехать со мной.
- Отчего так?
- Я не хочу, Лев Иванович. Вы даже можете к ним позвонить и вызвать
их сюда, а пока запереть дверь на ключ. Телефон - ноль два, добавочный -
дежурного. Все очень просто.
- В тебе сейчас говорит нечто незнакомое мне.
- Во мне сейчас ничто не говорит, Лев Иванович. Сейчас во мне все
визжит и трясется, потому что я иду в тюрьму. Иду в тюрьму за глупость,
понимаете, Лев Иванович? Иду в тюрьму, где сидят жулики и убийцы,
насильники и растратчики! А я иду туда с вашими наставлениями о добре и со
своими стихами, понимаете вы?!
- Успокойся...
- Успокаиваются, когда есть что успокаивать! А у меня нечего
успокаивать! Я обманывал и себя и вас, когда только что говорил о стихах,
и о "чудном мгновенье", и добре, и зле! Я слышу сейчас только одно слово:
тюрьма! тюрьма! И больше ничего! Я пустой совсем! Нет меня! Нет! Нет! Нет!
- Леонид, я прошу тебя выслушать то, что я скажу. У меня было два
сына: комбриг Страхов и полковник Страхов. Они погибли в тридцать седьмом
году вместе с Тухачевским. Я тоже тогда думал, что мир кончился, что я
пустой, что меня больше нет, что я никогда и никому больше не смогу
принести добра или сделать зло. Но ведь я жив. Но ведь я уже двадцать пять
лет после этого читаю вам Пушкина и Достоевского!
- Это к тому, что человек живуч! Так, Лев Иванович?
- Уходи, - сказал старик. - Мне неприятен разговор с тобой.
- Прогнать всегда легко. И вы же остаетесь победителем. И еще: ваши
сыновья были героями, а я в шестьдесят втором, - негодяй и дурак. Не надо
проводить таких сравнений, они оскорбляют память ваших детей. До свиданья,
Дев Иванович.
Ленька поднялся и пошел к двери. Открыв ее, он оглянулся и увидел
старика - сутулого, в заплатанной парусиновой толстовке, среди книг и
карандашных рисунков, рядом с поломанной тахтой, укрытой порыжелым
одеялом, прожженным в нескольких местах папиросами.
У Леньки затряслись губы... Он вдруг вспомнил те долгие вечера, когда
старик сидел с ним и читал ему стихи, когда он, радуясь, жарил яичницу с
луком и пел греческие песни; когда он помогал ему решать проклятые
геометрические задачи; когда он спасал его перед директором за все те
штуки, которые Ленька проделывал. Он вспомнил, как старик приглашал его в
театры и ужасно конфузился из-за того, что у него были рваные ботинки, и
поэтому не вставал с кресла и не выходил в фойе. Все это вспомнил Ленька,
и лицо его тряслось все больше и больше, а старик стоял молча и не смотрел
на него, а только быстро моргал глазами и все время поводил головой, как
лошадь, которой трет хомут.
Ленька бросился к старику, прижался к нему и стал повторять:
- Не сердитесь, Лев Иванович, не сердитесь, пожалуйста, не сердитесь,
Лев Иванович, не сердитесь только, миленький...
Старик погладил его по голове и тихо сказал:
- Поехали, Ленечка. Я на тебя не сержусь.
Алиби - Хлебников
"После того как меня отпустили из милиции, куда я был отправлен
завучем из-за бульдога, я пошел в школу, но там завуч сказала мне, что я
из школы исключен и к экзаменам на аттестат зрелости допущен не буду. Это
было как гром среди ясного неба. Я вышел из школы и долго думал: что же
сейчас надо делать? Сначала я подумал, что надо пойти к отцу и все ему
рассказать, но потом я вспомнил, что он последний месяц был занят очень
сложной работой, и решил, что этот сюрприз ему не очень-то поможет. Льва
Ивановича Страхова, с которым я хотел посоветоваться, в школе не было,
дома - тоже. Тогда я пошел по улице. Я шел и думал, что же предпринять.
Настроение у меня было отвратительное. Около гастронома ј 17 я
остановился, потому что вспомнил, что у меня в классе осталась книга
Фадеева "Молодая гвардия" и в ней расчетная книжка за коммунальные услуги.
Утром мне мать дала денег в попросила после школы уплатить за квартиру. Я
вернулся в школу и попросил нянечку, тетю Катю, вынести мне книгу. Она мне
книгу вынесла. Я спросил ее, где бульдог. Она ответила, что за ним пришел
хозяин. Хоть здесь-то обошлось, подумал я, потому что бездомный пес в
городе - это очень тяжкое зрелище. Я бульдога нашел на улице, он бегал и
скулил. Он еще щенок, и я решил, что его нельзя оставлять на улице.
Поэтому я его привел с собой в класс. Без всяких хулиганских целей. Я
думал, что он будет спокойно сидеть.
Потом я снова ходил по улицам, не зная, что предпринять, и около того
же гастронома я встретил двух молодых людей, которые предложили мне
присоединиться к ним на пол-литра. У меня были деньги на квартплату, и я
решил вместе с ними выпить, потому что настроение было отвратительное и
положение - безвыходное. Мы выпили бутылку водки без закуски. Потом я
купил еще одну бутылку, мы и ее выпили; я очень опьянел и стал читать моим
знакомым стихи. Имен я их не знаю. Тот, что был повыше, в кожаной куртке,
называл своего приятеля обезьяньим именем "Чита". Чита - невысокого роста,
в сером костюме, русоволосый, а глаза у него очень большие и темные, почти
без зрачков. Что было потом, я плохо помню. Кажется, мы еще раз пили
водку. Помню, когда я декламировал Есенина: "Я читаю стихи проституткам и
с бандитами жарю спирт", - они стали обнимать меня и целовать. Это я
запомнил очень ясно, потому что я всегда запоминаю, как и кто реагирует на
стихи. Потом еще, я припоминаю, они пели песню. Если возникнет надобность,
я ее, наверно, смогу припомнить и написать в дополнение к протоколу
допроса. Отрезвел я, когда они закрыли дверь кассы и длинный, в кожаной
куртке, вытащив наган, сказал: "Руки вверх! Ни с места!" Тут я сразу же
отрезвел и очень испугался. Я попятился к двери, но тогда Чита достал
финку и сказал мне: "Иди к окну". Я отошел к окну. У меня затряслись руки
от страха, и я положил книгу Фадеева на стол; по-видимому, тогда из книги
выпала расчетная книжка за коммунальные услуги. Когда я отходил к окну,
кто-то из работников кассы сказал: "Вы с ума сошли! Это же грабеж!"
Длинный что-то крикнул, но в это время зазвенел звонок. Длинный выстрелил
и побежал к двери, следом за ним кинулся Чита. Потом убежал я. Куда я
бежал - не помню. Знаю только, что долго стоял в каком-то парадном и меня
сильно тошнило. Я очень долго стоял в парадном, дожидаясь темноты. Там,
помню, был автомат, и я, чтобы не вызвать подозрений, почти все время
держал трубку около уха, когда слышал шаги на лестничной клетке. Да, еще
помню, что, когда мы подходили к кассе, длинный сказал: "Витька - б...,
оставил нас без колес". Кто такой Витька и что значит "колеса", не знаю, и
разговора об этом больше не было.
Вернувшись домой, я вымылся в ванной и стал дожидаться отца. Но он
пришел поздно, и в силу некоторых домашних причин я ему рассказывать
ничего не стал, чтобы еще больше не нервировать. Зачем я похитил его
пистолет, объяснять сейчас не буду, потому что если бы даже и объяснил, то
вы, естественно, вправе мне не поверить. Вот и все, что я могу сказать.
Написано мною собственноручно. Леонид Самсонов".
Садчиков, прилетевший из отпуска, прочитав показания Леньки, написал
на листке бумаги: "Пусть Валя пройдется по кличке Чита. Свяжется с
отделениями. Кличка заметная, участковые должны знать".
- По всем отделениям? - негромко спросил Костенко.
- А что д-делать? Надо по всем.
- Хорошо. Я схожу позвоню к дежурным.
- П-правильно. Пусть они тоже в-вспомнят. С-сдается мне, что этот
Чита проходил через дежурную часть по какому-то х-хулиганству.
- Я посмотрю.
- Чита - это уже зацепка. О-очень хорошая з-зацепка, поверь мне.
- Я верю.
- Н-ну извини, - усмехнулся Садчиков.
- Да нет, пожалуйста, - ответил Костенко и подмигнул Леньке.
- Это п-присказка у нас такая, - объяснил Леньке Садчиков. - Ш-шутим
мы, понимаешь?
Из научно-технического отдела принесли "вальтер" Самсонова.
- Из этого пистолета не стреляли, - сказал эксперт. - Пробный выстрел
дал отрицательный ответ: в кассе стреляли из другого пистолета.
- Благодарю вас, - сказал Садчиков.
Он перечитал показания Леньки еще раз, отложил их в сторону и
спросил:
- Ты сегодня ж-жевал что-нибудь?
- Мне не хочется.
- А я пом-мираю от голода. Слава, - попросил он Костенко, - может, ты
сходишь в гастроном?
- Что купить?
- Возьми к-колбаски и плавленых с-сырков.
- У меня от них скоро судороги начнутся, - сказал Костенко. - Была бы
плитка - пельменей сварили.
- Спроси Льва Ивановича, - сказал Садчиков, - старикан тоже,
наверное, г-голоден. Кстати, где Росляков?
- Я его отпустил до двенадцати.
- Ну х-хорошо. Иди за сыром.
- Иду,
- Послушай-ка, Леня, - сказал Садчиков, поднявшись из-за стола, -
давай вместе с тобой в-вспоминать все то, что говорили те д-двое. По
отдельным словам, по выражениям. Ты же поэт, нап-прягись. Кстати, ты
рассказы Чапека любишь?
- Очень.
- Помнишь, "О шея лебедя, о грудь, о барабан!"? Это когда поэт помог
сыщикам установить номер машины по своим хитрым ассоциациям... Помнишь
эт-тот рас-сказ?
- Помню. А вы что, Чапека читали?
- Нельзя?
- Нет, можно, конечно, только я думал...
- Ясно. М-можешь не договаривать. Ты, кстати, куришь?
- Нет.
- Правильно делаешь. Я б-бросил - разжирел, снова пришлось начать.
- Скажите, а меня надолго посадят?
- Сложный в-вопрос. Я пока тебе ничего на него не отвечу и ничего не
буду обещать. А в-вот ответь мне, пожалуйста, что ты делал восьмого мая?
- Восьмого? Это какой день?
- Суббота.
- Учился. Потом мы уехали на дачу.
- Когда кончились уроки?
- У нас в субботу пять уроков. Значит, около часа. А потом мы еще с
Львом Ивановичем ходили в букинистический. За томиком Хлебникова.
- Это что, зиф-фовское из-здание?
- Да.
- А что ты делал двенадцатого мая? Около шести.
- Не помню.
- Надо вспомнить.
- Вы думаете, я не все вам сказал? Почему вы спрашиваете меня про эти
дни?
Садчиков подошел к Леньке, остановился прямо перед ним и,
раскачиваясь с носка на пятку, сказал:
- Я спрашиваю т-тебя потому, что именно в эти дни бандиты с-совершали
грабежи. Я бы не спрашивал т-тебя об этом, если бы сейчас был день. Просто
мы бы вызвали сюда тех людей, которые видели грабителей, и предложили им
о-опознать тебя. Понимаешь, какие пироги? Так что тебе ф-финтить нет
резону, если что было, давай все в открытую...
- Какой смысл мне тогда было самому приходить к вам? Я ведь сам
пришел к вам... Никто меня не тащил... Какой смысл?
- Никакого, - согласился Садчиков. - Пожалуй, н-никакого... Ладно...
Посиди, сосредоточься, постарайся вспомнить детали...
Костенко вернулся с покупками.
- Духотища, - сказал он, - не иначе как к грозе.
- Сейчас я вернусь, - сказал Садчиков, - а вы п-пока закусывайте.
Костенко развернул пакет, разложил на столе сыр и колбасу, налил в
стакан воды и подвинул Леньке.
- Поешь, - предложил он, - а то, наверное, кишка на кишку протокол
пишет.
- Уже написан. Только не на кишку.
Костенко хмыкнул.
- А ты нос не вешаешь. Молодец. Где ночевал эти два дня?
- На вокзале.
- На каком?
- Сначала на Казанском, а потом на Ярославском.
- Что, в Сибирь хотел отправиться?
- Откуда вы знаете?
- Мы, дорогой, все знаем. Работа такая.
Вернулся Садчиков и спросил Леньку:
- Слушай, а вы Хлебникова к-купили?
- Купили.
- А еще что купили?
- Еще? Подождите, что-то мы еще купили... А, вспомнил, Бабеля!
"Конармию". И, по-моему, "Максимы" Ларошфука.
- Ну, слава богу, эт-то вроде сходится.
- Что, с первого дела отпадает? - поинтересовался Костенко.
- Вроде да, - ответил Садчиков. - Ты, Леня, не стесняйся, налетай на
пищу. Сырки ешь - они м-мягкие... Что-нибудь про т-тех вспомнил?
- Вспомнил. Чита говорил: "Сейчас бы блинчиков в "Астории" пожрать".
Это когда у нас закуски не было.
- Пожрать - значит п-поесть?
- Да. Но это ведь не я. Вы просили вспомнить детали... Это Чита так
говорил...
- Великий и могучий, - вздохнул Костенко, - благозвучный и прекрасный
русский язык! Мордуют, беднягу, со всех сторон. Да здравствует Солоухин,
хоть и достается бедняге...
- А зачем же ты все-таки утащил у отца пистолет?
Ленька взял кусок колбасы и начал быстро жевать. Он съел кусок, запил
его водой и ответил:
- Стреляться хотел. А как дуло в рот вставил, так со страху чуть не
умер. Даже вынимать потом боялся; думал, не выстрелил бы.
Костенко и Садчиков засмеялись. Ленька тоже хмуро усмехнулся, а потом
сказал:
- Это сейчас смешно... Вы меня что, сразу в камеру посадите?
- А как ты думаешь?
- Не знаю...
- А все-таки?
- Наверное, придется.
- В том-то и дело. Сулить мы нич-чего не можем, но, если т-ты сказал
всю правду, не исключено, что тебя до суда отпустят.
- Домой?
- Не в Сибирь же, - ответил Костенко.
В дверь постучались.
- Да!
Вошел Лев Иванович.
- Прошу меня извинить... Но уже довольно-таки поздно... Мальчику надо
завтра рано вставать... Вы разрешите нам уехать?
- Вам - да.
- А ему? Он ребенок. И потом это нелепость, поверьте мне.
- Лев Иванович, - сказал Костенко, - а что случится, если вы сейчас
вместе с ним или он завтр
...Закладка в соц.сетях
