Жанр: Детектив
Горение
... правительство Витте
уступить!
Ленин сделал стремительную, л е т я щ у ю пометку в блокноте:
"заигрывают с г-ном С. В.". Он привык к своей быстрой клинописи: с одной
стороны, навык конспиратора, с другой - время, он мучительно ощущал, как
счетчиком щелкает время, он благоговел перед ним, именно во в р е м е н и
- то есть реально, наяву - должно произойти то, чему он отдает себя; время
мстит медлительным, боящимся принимать решения.
"С. В." - Витте. В декабре, уже после арестов в Петросовете, Ленин
почувствовал ярость, истинную ярость, когда прочитал интервью, данное
премьером американскому журналисту Диллону для "Дэйли ньюз" сразу же после
расстрела московского восстания.
"Русскому обществу, - говорил Витте американцу, - недостаточно
проникнутому инстинктом самосохранения, нужно было дать хороший урок. Оно
должно было обжечься. После этого оно-то и запросило помощь у
правительства. Мы откликнулись на обращение. Мы помогли. Бунт подавлен".
Ленин, когда только узнал об этом интервью, приехал к Вацлаву
Воровскому - тот жил в меблированных комнатах "Париж", на Караванной.
- Надо готовить прокламацию, срочно, - сказал Воровскому. - Вооруженное
восстание - не самоцель, оно есть средство борьбы против тирании.
Правительство не хотело удовлетворить требования рабочих, а точнее - по
своей классовой сути - не могло. Что же остается пролетарию? Ему остается
лишь одно - борьба, оружие, схватка с тупыми, злобными палачами. Витте
добавил к тому, что сказал расстрельщик Дубасов, он до конца раскрыл план
провокации. Как же не совестно Георгию Валентиновичу говорить нам: "Не
надо было браться за оружие!"
- Дубасов? Его заявление? Где? - спросил Боровский. Он стал редактором
"Новой жизни" по иностранному отделу, просиживал все дни за парижскими,
английскими и американскими газетами, в ы т а с к и в а л оттуда
сообщения, которые можно было пускать без цензуры, со сноской на
информационное агентство, - было предписание иностранцев не цензурировать,
не раздражать зазря во время борьбы за заем в Европе.
- Я у вас в редакции со стола взял, - сказал Ленин, положив перед
Воровским "Матэн". - Свежий, пять дней назад вышел. Боровский раскрыл
газету.
"В о п р о с к о р р е с п о н д е н т а Л е р у: Вы были в неведении
по поводу декабрьских настроений в Москве!
А д м и р а л Д у б а с о в: Отчего же, мы знали все.
П ь е р Л е р у: А правительство?
Д у б а с о в: Правительство я информировал.
П ь е р Л е р у: Значит, в с е знали о том, что может случиться!
Д у б а с о в: Да.
П ь е р Л е р у: Как же тогда объяснить вашу позицию, господин адмирал!
Д у б а с о в: Мы предоставили дело ходу событий".
(Правительство кокетничало осведомленностью: оно никак не ожидало столь
массового выступления московского пролетариата; оно было растеряно, однако
стремилось извлечь политическую выгоду из сложившейся обстановки -
пыталось толкнуть общество вправо.)
Боровский поднял глаза на Ленина. Его поразило лицо Ильича - оно было
словно вырубленным из камня. Боровский замечал: Ленин порой выглядел очень
молодо, никак не дашь тридцати пяти, а иногда - как сейчас - подавшийся
вперед, напряженный, с прищуренными глазами, он казался стариком, так
глубоки и резки были морщины, так с т р а д а ю щ и глаза.
- Кто будет писать? - спросил Боровский. - Вы?
- Нет. Посоветуйтесь с Горьким. Покажите ему материалы, переведите
только - он не читает по-французски, можно обидеть невнимательностью,
литератор - человек особо ранимый. Прокламация нужна немедленно. Расстрел
московских рабочих следует связать с арестами в Петросовете - звенья одной
цепи.
...Ленин перевернул страницу блокнота.
Выступал эсер.
- Необходимо распечатать бюллетени Советов для того, чтобы рассылать их
в сельские местности, надо знакомить товарищей крестьян с опытом работы
петербургских, ивановских и московских рабочих!
"Молодец, - отметил Ленин, - разумная мысль. Вздуют беднягу в его ЦК:
"никакой легальщины, мы - партия конспираторов".
Потом выступал меньшевик, говорил о необходимости координации работы
всех партий в борьбе за демократизацию России.
- Не отказываясь от наших партийных установок, мы должны все вместе
думать о будущем.
"Общее будущее с октябристами? - сразу же отметил Ленин. - Какая,
право, безответственность, здесь собрались рабочие, а не лоббисты".
- Мы должны привлекать всех желающих сотрудничать с Советами, всех без
исключения, любого члена общества, если только намерения, с которыми к нам
идут, искренни.
"А как вы проверите "искренность" намерений? Как можно в Совет звать в
с е х?
Звать можно только тех, кто представляет интересы класса!"
Потом говорил еще один кадет, снова уповал на объединение "культурных
слоев" для "закрепления достигнутого в революционном процессе". Его сменил
беспартийный, из недоучившихся, резко требовал отменить входные билеты в
императорские театры.
Потом бабахнул либерал - из т е о р е т и к о в:
- Граждане! Безответственность многих выступавших ораторов ярче всего
проявляется в том, что они обходят практическую осуществимость
народовластия через "революционное правительство" или через Советы. Можно
ли мечтать об этом?
Да, мечтать можно, но провести в жизнь нельзя! Либеральная
интеллигенция, крестьянство, пролетариат - революционны, но революционная
кооперация трех этих элементов под флагом вооруженного восстания
невозможна, немыслима! Из каких же тогда элементов может возникнуть та
новая власть, о которой не устают твердить революционные партии и особенно
большевистская фракция? Чем могла бы оказаться такая власть? Диктатурой
пролетариата? Да разве можно говорить об этом в России?! Ее смоет волна
контрреволюции!
Это выступление Ленин записал целиком, напрягся - вот оно, начало с х л
е с т а, повод к выяснению позиций, к размежеванию. Однако слова не
просил, внимательно слушал бойкого меньшевика - тот, возражая по существу
вопроса о власти, по форме извинялся перед либералом, повторяя все время
как заклинание: "Предыдущий оратор должен понять!" Он дискутировал,
цеплялся за слова либерала, увещевал, а надобно бить, наотмашь бить!
Ленин выступил перед закрытием заседания, когда в зале прибавилось
рабочих -
наступало время окончания первой смены, восемь вечера; несмотря на то что
работать начинали в шесть, но шли из цехов не домой, сюда шли.
- Граждане, - сказал Ленин, - я хочу остановить ваше внимание на трех
вопросах.
Первое: Советы рабочих депутатов прямо-таки не имеют права позволять
себе роскошь выслушивать расплывчатые, неконкретные, зыбкие предложения, а
таких сегодня было предостаточно. Советы рабочих депутатов не имеют права
ш и к о в а т ь, дозволяя ораторам говорить чуть не по полчаса! Говорить
надо по делу, конкретно, с предложением, сформулированным четко и ясно,
иначе Советы превратятся в дискуссионный клуб, где собираются люди,
которым нечего делать!
Председатель - не украшение, но рабочая единица, организующая или -
точнее -
помогающая организовать отлаженную работу! Слишком много славословия,
слишком много б е з о т в е т с т в е н н о с т и! Выступавший здесь
представитель радикальных кругов изложил с предельной отчетливостью -
столь в общем-то редкой для них - сущность либерально-буржуазной точки
зрения. Ошибки рассуждения нашего оратора так наглядны, что на них стоит
указать, спорить - нет смысла.
Ранее кадеты утверждали, что вооруженная борьба народа в России
невозможна, теперь они соглашаются, что эта борьба - реальность. Значит,
восстание возможно, но недоказуем наперед его успех. При чем же тогда
"смоет контрреволюция"?!
Революции без контрреволюции не бывает и быть не может. Разве мы не
видим каждодневно, как даже манифест "17 октября" смывает
контрреволюционной волною?!
Но разве эта волна контрреволюции доказывает н е ж и з н е н н о с т ь
вполне легальных конституционных требований?! Как быть? Прекращать борьбу
за проведение этих конституционно-демократических требований в жизнь?!
Вопрос, следовательно, не в том, будет ли контрреволюция, а в том, кто -
после долгих и полных превратностей судьбы битв - окажется победителем.
"Все на выборы в Думу!"
Все?
Да разве?! Если бы - "все"! Выборов в Думу хотят помещики - они не
желают революционной борьбы, они свое получили после опубликования
манифеста.
Выборов хотят буржуа - они тоже получили свое. Для них Дума - поле
выгодных с д е л о к!
А мы на сделки не шли и не пойдем. "Все на выборы"?! Это же бессмыслица
- выборы на основании несуществующего избирательного права в
несуществующий парламент!
Советы рабочих депутатов были избраны по "полицейским" законным формам,
но мы-то знаем, что над ними занесен топор, нам-то известно, что
правительство со дня на день готовит разгром всех Советов депутатов! Это
лишний раз подтверждает нашу позицию: нельзя доверять
лжеконституционализму! Революционное самоуправление непрочно без победы
революционных сил, без к а р д и н а л ь н о й победы.
Беспартийная организация может дополнить, но никогда не заменит прочной
боевой организации победившего пролетариата, стоящего на партийной
позиции. Нам нужны пушки для борьбы. Но разве нарисованная на картоне
пушка - одно и то же, что пушка настоящая?! Советам, следовательно, нужна
постоянная пружина партийной организации. Советам нужна пушка!
Рабочие зааплодировали, истосковались по ч е т к о м у, страх как
надоело слушать г л а г о л ы.
- Второе, - продолжал Ленин. - Здесь кто-то требовал разоружить
полицию, блокировать Зимний и захватить редакции газет. Благие пожелания!
Вполне р-революционные прожекты! Об этом, однако, не говорить надо! Это
надо - если позволяют обстоятельства - планировать и проводить в жизнь! А
здесь, сейчас, на открытом заседании, происходит в ы б а л т ы в а н и е!
Кому это на руку?
Рабочим? Весьма сомнительно, чтобы это было на руку организованному
пролетариату. Восстание - наука, а истинная наука требует тишины и, ежели
хотите, словесной скромности! А вот по поводу ста тысяч петербургских
безработных, выброшенных хозяевами на улицу, отчего-то никто из
выступавших не говорил! Совестятся, что ли? Или считают это слишком з а з
е м л е н н ы м в о п р о с о м? Что сделала городская Дума, болтающая о
демократии, Для того, чтобы помочь рабочим?! Пусть мне ответят! Им нечего
отвечать, они, наши страдающие либералы, палец о палец не ударили, чтобы
помочь пролетариям. Пенять им придется на себя. Совет рабочих депутатов в
ы в е д е т с окраин сто тысяч рабочих, и они потребуют от "народной", в
высшей мере либеральной, очень страшно для Витте говорящей Думы средств, с
в о р о в а н н ы х хозяевами у рабочих!
В зале зааплодировали пуще.
- И, наконец, третье. В ответ на забастовки, возникающие то здесь, то
там, хозяева объявили локаут, закрыли заводы, рассчитали рабочих. Что ж,
пусть.
Но неужели мы смиримся? Нет и еще раз нет!
На локаут буржуазии, на локаут правительства пришло время ответить
рабочим локаутом, закрыть ворота для хозяев, взять управление в свои руки!
Я уложил свое выступление в четыре минуты. Это пока все, товарищи.
Рабочие зашушукались:
- Кто это? Кто? Кто это, а?
Ленин на свое место возвращаться не стал, наверняка есть в зале филеры.
Поехал в меблированные комнаты "Вена". Там внизу был ресторанчик,
вечером должны были собраться Богданов, Луначарский, Румянцев, Красин,
Лядов и Литвинов, надо было готовиться к съезду: без плана восстания, без
науки восстания дальше нельзя, ко всему решающему следует готовиться
загодя.
20
Собрание ложи масонов проводили теперь у постели графа Балашова -
издатель и банкир лежал при смерти, понимая отчетливо, что жить ему
осталось недолго; брат милосердия, приезжавший из военно-морского
госпиталя шесть раз на дню со шприцем, проболтал прислуге, что у старого
барина гнойная опухоль в легких, скоро начнет выхаркивать кровь, а там и
помрет с криком. Поэтому в глазах челяди - когда входили в кабинет графа -
была жалость, та особая, всепрощающая, милостивая жалость, которая присуща
только крестьянам, а Балашов всю челядь из Пермской губернии привез, из
своего имения; при том, что на горожан с т а в и л, окружал себя мужиками,
полагая, что только те помнят прошлое, лучину помнят, побор и зуботычину
старосты, а потому наделены чувством преданной благодарности к тому, кто
дал ч и с т у ю жизнь в столице.
Балашов лежал на подушках одетый, в сюртуке; подушки были обтянуты
тигровыми шкурами, на этом мрачном желто-черном фоне не так был заметен
землистый цвет его лица и черные круги под глазами.
Вел собрание адвокат Александр Федорович Веженский, для всех в ложе
очевидный преемник графа.
- Братья, следует обсудить новые сведения. Касаются они двух ведущих
ныне тем:
аграрного вопроса и займа, - сказал он.
- Прежде чем начнем, - проговорил Балашов, с трудом подняв иссохшую
руку, - я бы хотел в двух словах остановиться на положении в Царском Селе,
братья. Там -
худо. Государь окружен людьми настроения, людьми, черпающими надежду в
примерах нашего патриархального прошлого. То, что являет собою Трепов,
самый вроде бы верный паладин государя, это прошлый день, братья, это
вчерашняя Россия.
Если уж ему Витте кажется либералом - куда дальше? Но дни Витте, думаю,
сочтены, и поэтому надобно сейчас нам подумать, кто возглавит новый
кабинет.
- Столыпин, - ответил Веженский сразу же.
Братья переглянулись: фамилия была новой, слышали про молодого
губернатора разное; впрочем, во всех разговорах выделяли главное: Столыпин
умел д е р ж а т ь.
- Столыпин недавно сказал, - продолжил Веженский, - что ставить следует
на сильных и трезвых, а не на пьяных и слабых. Он уже раза три эту фразу
повторял - программная фраза, ждет общественной реакции. Он обещает взять
в кулак поляков, татарву, евреев, потийских грузин, латышей. Как нам
откликнуться - вот в чем вопрос?
- Мы ж еще не похоронили Витте, - улыбнулся генерал Половский.
- Преемника назначают при живом, - тихо сказал Балашов и, жалко
улыбнувшись, обвел взглядом братьев. - Надобно присмотреться к Столыпину,
аванс, конечно, рано давать, но что-то в нем есть симпатичное, мощь в нем
чувствуется, сила, желание наладить власть, надежную исполнительную власть.
- Нельзя надеяться, что Столыпин сразу же сменит Витте, - заметил
Веженский. - Какое-то время в Зимнем будет сидеть промежуточная фигура.
Видимо, это целесообразно: общественное мнение убедится в необходимости
правительства твердой руки.
- Поскольку вопрос окончательного падения Витте заключен в успехе или
неуспехе займа, - сказал генерал Половский, - я бы хотел рассказать о
внешнеполитическом аспекте этой проблемы.
- Да, да, мы очень ждем этого, - откликнулся Балашов и осторожно, боясь
п о ш е в е л и т ь притихшую после укола боль, повернулся на левый бок.
- Наша военная разведка имеет неопровержимые данные: когда кадеты -
видимо, через уволенного Кутлера - узнали все подробности плана Витте о
займе в два миллиарда франков, милюковская партия немедленно отправила в
Париж своих представителей. Те вошли в сношения с министром Рувье, убеждая
его, что нельзя давать заем до той поры, пока в России нет Государственной
думы: "Вы поможете сохранению варварства, которое в один прекрасный день
может обернуться против вас из-за неустойчивости государя: тот всегда
тяготел к Берлину". Удар по Царскому Селу был нанесен красивый - надо
отдать дань дипломатии кадетов.
Это был неожиданный поворот, это была косвенная поддержка Витте, иначе,
думаю, его Трепов уже сожрал бы с потрохами. Однако, поскольку имя Витте
связывают с учреждением Думы, его позиции укрепились, кадеты помогли царю
понять, что без Витте ему золота не видеть. Но еще более кадеты преуспели
в Лондоне:
сказались старые с в я з и Милюкова. Британский "Экономист" начал
кампанию травли двора, о России писали как о "смердящем трупе", пугали
Ротшильдов тем, что денег давать в Петербурге некому - власти не
существует, империя накануне правого термидора.
- Это их термин? - поинтересовался Веженский.
- Их. Они в терминологии блистательны - тут спору нет, - сказал
Половский.
-
После этого Париж, завязший на конференции в Альжесирасе с немцами,
потребовал от Витте определенности: либо Россия д а в и т на Берлин и
принуждает кайзера признать главенство Франции в Марокко - заем состоится,
либо Россия докажет свое бессилие на дипломатическом поприще, кайзер
по-прежнему будет беспредельничать с Марокко - тогда займа не будет. Далее
события развивались следующим образом:
кайзер Вильгельм, узнав об этом условии, немедленно начал "громить
посуду в арабской лавке", в стратегически важном Марокко, требуя себе
преимуществ, особенно в Касабланке, - узловой порт, держит Средиземное
море, противовес британскому Гибралтару. Зная нашу нужду в займе, он играл
на том, чтобы Россия давила на Францию как раз в его пользу. Яснее ясного:
Вильгельм хотел нарушить наш союз с Францией, привязать Россию к себе.
Франция, в свою очередь, принудит кайзера к здравомыслию, о займе речи
быть не может. Заслуга Витте в том, что он удержал Россию от того шага, на
который его толкали в Царском Селе: он не отменил свободный обмен
кредитных билетов на золото, рубль по-прежнему оплачивается песочком, и он
не поворачивал к кайзеру - медлил. Он медлил не зря - военная агентура
сообщала, что правительство Рувье шатается. И оно было свалено. Пришел
Пуанкаре. Нам, в армии, было известно, что Пуанкаре видит свою цель в
создании прочного русско-французского союза. Он дал разрешение банковской
группе Нейцлина начать переговоры о займе. Кайзер, узнав об этом, запретил
банковской группе Мендельсона финансировать Витте. Отказался от русского
займа американский дом Моргана - тот тесно связан с немцами, они к нему
через Гамбург подлезли. Остались Нейцлин в Париже и Ревельсток в Лондоне.
Вопрос стоит так:
если мы хотим свалить Витте немедленно, можно - у нас есть пути -
содействовать займу завтра же. Коли, однако, мы заинтересованы в его
премьерствовании еще на год, пока он не приползет на коленях к кайзеру, мы
имеем возможность не мешать кадетской кампании в прессе Франции и Англии
против займа. Кадеты могут инспирировать такую кампанию хоть сегодня.
Половский забросил худую, невероятно длинную ногу на острое колено, -
видно было, какое оно костлявое; откинулся на спинку кресла, сцепил
длинные пальцы, опер подбородок на них, оглядел братьев, приглашая к тому,
чтобы высказались.
- Витте жаль, до слез жаль, это умный и честный человек, но заем
необходим, - убежденно сказал князь Проховщиков. - Иначе анархия станет
неуправляемой.
Необходимо накормить рабочий элемент и хоть как-то помочь мужику.
Только это оторвет их от социалистов.
Веженский, как-то странно усмехнувшись, быстро глянул на Балашова.
- От социалистов оторвет другое, - сказал граф, подчинившись молчаливой
просьбе преемника. - От них оторвет иная идея, которую нам следует
выдвинуть. Дело зашло слишком далеко, брат. Куском хлеба, подачкой, говоря
иначе, сейчас не отделаешься.
- Витте стоит за союз с Францией и Германией, который будет подтвержден
их двумя миллиардами франков, - сказал Рослов. - Модель английского
общества мне более симпатична. Немецкая модель таит в себе угрозу
необузданного гегемонизма и спорадической агрессивности.
- Кто же сменит Витте? - спросил князь Прохорщиков. - Видимо, это
должно озадачивать нас прежде всего?
- Нет, - ответил уверенно Веженский. - Не это. Любой человек, который
сменит Витте, долго не продержится. Придет сильный. Думаю, нам стоит очень
внимательно изучить Столыпина. Думаю, нам стоит его поддержать, - впрочем,
анализ и еще раз анализ, он только в о с х о д и т, а всякое неожиданное
восхождение в политике весьма рискованно и таит в себе угрозу тирании,
которая в условиях России всегда неразумна, опирается на темноту и
страшится культурного элемента. Однако ни переходный премьер - если мы
поддержим заем через наших братьев в ложах Парижа и Лондона и, таким
образом, свалим Витте, как ненужного мавра, - ни премьер будущий не есть
главный вопрос. Мастер только что сказал: "Подачками не отделаемся". Это
слова великого политика. Поэтому, братья, я зову вас - и это только на
первый взгляд странно - к изучению разногласий между двумя революционными
течениями. И среди кадетов и в партии октябристов наши позиции достаточно
сильны, мы п р о р о с л и там, я же зову вас к изучению
социал-революционной теории Чернова, к анализу Плеханова и Ленина, потому
что эти деятели определяют движение не только рабочего и крестьянского
элемента, но и значительной части интеллигенции. Социал-демократия, будучи
доктриной европейской, есть единственная доктрина в нынешней России,
которая базируется на фундаменте науки. Кадеты - симбиоз славянофильства и
британского конституционного монархизма. Октябристы уповают на сильную
личность, которая развяжет им руки в управлении промышленностью и будет
надежно гарантировать ритмику работы заводов. Эти - с челюстями, но
доктрины нет, образ политического будущего России для них в тумане.
Социал-революционеры приняли из рук стариков знамя утопического
народничества - они пока что не есть серьезная сила, хотя шумят довольно,
и к ним мы еще не подошли - жаль. Но именно социал-демократы - с одним из
их лидеров, Юзефом Доманским, я встречался в Варшаве год назад, это
личность, братья, это серьезно, в высшей мере серьезно - должны стать
объектом нашего пристального внимания. Поняв их, изучив сердцевину их
расхождений и суть их связующего, мы обязаны озаботить себя созданием
своей группы в Думе.
Следует отрывать левый элемент от кадетов и октябристов так, чтобы не
отдать их социал-демократам; следует - исповедуя наше преклонение перед
Циркулем и мастерком - превратить понятие п р о с в е щ е н н о г о т р у
д а в нашу доктрину, в то, что будет притягивать к себе русского человека,
алчущего доброй работы. Мы, братья, должны проникать всюду и везде, мы
должны уметь становиться тем и теми, за кем- - тенденция. Главное - понять
тенденцию, братья, понять и выверить все вероятия. Время таково, что
ошибка чревата гибелью империи.
Балашов скривил губы от боли.
Веженский положил руку на ледяные пальцы Балашова, - костяшки стали
выпирать, сделались бугристыми, желтыми, - шепнул:
- Мы покурим в кабинете?
Балашов благодарственно прикрыл веки, тронул кнопочку звонка, вызвал
брата милосердия: доктор Бадмаев прописал инъекции из тибетских трав, боль
снимало часа на три, наступало блаженство, голова становилась светлой,
появлялось ощущение звонкой силы в теле - встань и иди, но что-то такое,
что жило в Балашове помимо него самого, не позволяло ему подняться.
В кабинет был подан кофе; сигары кубинские, короткие, очень горькие, но
со сладким запахом.
- Я беседовал с врачами, - негромко сказал Веженский, проверив, надежно
ли прикрыты черные, мореного дуба, двери кабинета. - Чувствуется известный
оптимизм - мастер так силен духом, что, возможно, он поднимется.
Половский покачал головой:
- Александр Федорович, зачем друг другу-то? Дни мастера сочтены.
- Мы же не монархия, - вздохнул Прохорщиков. - Наша линия постоянна. Я
боюсь показаться жестоким, но ради пользы дела было бы разумным провести
перевыборы мастера.
- Это жестоко, - сразу же откликнулся Веженский. - Он семнадцать лет
был мастером, при нем наша ложа получила распространение в России, он
провел нас сквозь грозные бури... Это жестоко, братья.
- А если кризисная ситуация? - кашлянув, поинтересовался Вакрамеев. -
Если придется заседать не час и не два, а сутки? Если нужно принимать
решение ночью, ехать к кому-то на рассвете - что тогда? Он ведь не
выдержит, он не выходит из дому, тяготится болезнью, немощен, избегает
встреч, не вносит предложений... А мы - по уставу ордена - не вправе
принимать решений без утверждения мастера. Мне кажется, Александр
Федорович, вы находитесь в плену неверно понимаемого чувства
благодарности. Будет лучше, если мы сохраним в сердцах память по мастеру в
его лучшие годы, когда он был на взлете. Горько, если мастер уйдет из
нашей памяти больным, бессильным, неспособным к крутым - в случае
надобности - решениям.
- Это жестоко, - повторил Веженский, понимая, что ему, преемнику,
только так и можно вести себя. Он не допускал мысли, что его проверяют, -
это было чуждо духу братства.
"А почему? - спросил он себя. - Братству - да, чуждо, но мы рождены в
России, нами правит двор, который живет именно такого рода проверками.
Проверка может происходить помимо осознанного желания братьев".
- Я против каких-либо шагов, - заключил Веженский. - Если, впрочем, вам
кажется, что я недостаточно твердо провожу нашу линию во время недуга
мастера, можно предложить иную кандидатуру.
Половский, который все сразу понял - умен генерал, мысль ч у е т, даже
коли не высказана, - пыхнул сигарой, задрал голову, словно зануздали:
- Дорогой мой, вы - истинный рыцарь. Речь идет не о каких-то крайних
мерах.
Просто, видимо, следует проинформировать наших братьев в главной ложе
Парижа, что практическую работу в о в р е м я болезни мастера проводите
вы, Александр Веженский. Надо поставить точки над . Если хотите, я подниму
это перед мастером.
Я найду форму, которая никак его не обидит. Больной и бессильный мастер
- плохая реклама нашей идее, - увы, это жестокая правда, вечность возможна
только после смерти.
В кабинет, осторожно постучав, вошел брат милосердия.
- Господа, - прошептал он, - его превосходительство уснул после укола.
Изволите дождаться пробуждения?
- Сколько он будет спать? - спросил Рослов, и вопрос его сделал тишину
ощутимой - так были резки его слова и столько было в них скрытого
раздражения.
- Два часа, - ответил брат милосердия и вышел.
- Кто вас просил прийти к пани Микульской? - спросил Попов, предложив
Яну Баху сесть. - Думаю, для вас будет лучше, если сразу откроете всю
правду.
- Она сама вызвала, - ответил Бах. - Баретки хотела заказать.
- Ах, вот в чем дело... Когда вызвала?
- Вчера.
- Заказала
...Закладка в соц.сетях
