Жанр: Детектив
Кто дерзнет сказать, что солнце лживо?
...ет школу в Консепсьоне, она сейчас в больнице, положение ее
критическое.
- Теперь правые все чаще стреляют в "бригадиров", - продолжал Карл ос,
- ибо они, эти молодые художники, прямая угроза фашизму. Суть их работы
пронизана революцией, манера взята от Дени и Маяковского, только
трансформировано это в наши, латиноамериканские размеры. Руководитель всех
бригад Рамоны Парра - Алехандро Гонсалес. Я тебя познакомлю с ним. Он
разбрасывает группы по разным районам Сантьяго, - хорошо бы тебе с
ребятами поездить, у них есть свой грузовик. (Я потом катал с ними на этом
грузовичке, там у них бачки с краской, кисти. Ребята чумазые,
перепачканные, приезжают на каникулы в Сантьяго, - работают впроголодь,
естественно - бесплатно.) Вдохновителем бригад и теоретиком их творчества
стал сорокапятилетний профессор Хосе Вальнес, директор Института
пластического искусства. (Через полтора года члены БРП, которые не успели
уйти в подполье, будут брошены в концлагеря, замучены и расстреляны.)
- Как видишь, - Карлос улыбнулся, - наше поколение далеко не всегда
состоит из ретроградов. Потом ты должен встретиться с руководством Союза
писателей. Мне уже звонил президент союза, он хочет организовать на этих
днях беседу.
Ездил в Вальпараисо - главный порт Чили. Красивый город, очень
живописная дорога, чем-то похожая на крымскую. Все время, пока крутили по
здешним "тещиным языкам", шофер то и дело поглядывал на приборный щиток. Я
спросил:
- В чем дело, Педро?
Он спокойно ответил:
- У меня патрубок для тормозной жидкости вот-вот полетит. На соплях
держится. И тогда мы, - он расхохотался, - очень красиво полетим в
пропасть - как в кино...
- Так ведь тормозного датчика в щитке нет...
- Меня это не волнует. Я всегда беспокоюсь лишь за бензин... Плохое
давление масла, недозарядка аккумулятора - это все, по-моему, ерунда. Это
- чтобы нас пугать. Кому суждено разбиться на машине, тот не умрет от
триппера.
Вообще чилийцы ремонтируют машины только в самых крайних случаях: когда
отказывает мотор, летит мост или кузов. До этого - никакого ремонта. Они
ездят без крыльев, без стекол, без запаски, с грохотом и ревом, чуть ли не
на ободьях.
В этом - какой-то особый шик: "В конце концов, техника для нас, а не мы
для техники..."
На заборе в Вальпараисо огромный лозунг: "Сегодня не время для
революционной теории, сегодня время для революционной практики". И
подпись: "БРП".
В центре Сантьяго, неподалеку от улицы Уэрфанос, расположен немецкий
район.
Стены хорошеньких домиков, которыми владеют немцы, расписаны
революционными лозунгами бригад Районы Парра. В тех районах Сантьяго, где
живут местные правые, лозунги и рисунки БРП моментально стирают или
заклеивают листками фашистской "патриа и либертад" с нацистскими
ликторскими стрелами, а на немецких домах революционные лозунги никто не
стирает, хотя хозяева открыто тяготеют к правым.
Я спросил у одного из владельцев маленьких немецких кабачков:
- Вы за Народное единство?
- Я против, - ответил он, но, подумав, добавил: - Однако мирюсь.
- Почему вы не стираете лозунги левых со стен вашего ресторана?
Он пожал плечами:
- Но ведь не было приказа.
(Я вспомнил, как в сорок пятом году, когда было много опасений по
поводу "Вервольфа", кто-то из наших военных товарищей очень умно
предложил: "Надо издать приказ, напечатав его в типографиях, и сопроводить
припиской: "Выполнение строго обязательно". А текст должен быть таким: "С
сегодняшнего дня всем членам вооруженных групп "Вервольф" приказано сдать
оружие, а "Вервольф" считать распущенным". Ей-богу, исполнят: дисциплина
ведь, "приказ есть приказ".
Говорил это генерал со смехом, скорее всего рассуждая, чем приказывая,
но действительно после опубликования этого объявления "Вервольф" сразу же
сдал оружие.)
Сегодня - Рождество. Сантьяго в состоянии всеобщего ажиотажа. Такое
бывает... я даже не знаю, где еще такое бывает, я подобного еще не видел.
(Лишь в какой-то мере нечто в этом роде я наблюдал в дни Тэта -
буддийского Нового года в Ханое.
Было объявлено трехдневное перемирие, город не бомбили, на улицы
высыпали тысячи людей. И только подарков, как в Сантьяго, выставленных в
тысячах витрин и разложенных на десятках тысяч самодельных лотков, в
Ханое, естественно, не было:
вьетнамцы дарили друг другу ветки распускающейся фисташки.)
Последние три дня перед Рождеством события развивались по нарастанию:
если позавчера в центре еще могли ездить машины, то вчера это было уже
почти невозможно - люди не умещались на тротуарах; бесконечные заторы; рев
полицейских сирен; крики продавцов счастливых рождественских лотерейных
билетов: "Я даю вам гарантию, я клянусь честью и достоинством моего рода,
а мы - выходцы из Гренады, мы платим за бесчестье кровью, - на этот билет
вы выиграете "фольксваген"!"; песни молодежи; крики обезумевших от
ощущения близкого праздника мальчишек - все это начиналось днем и
кончалось поздней ночью.
Узнав, что послезавтра я вылетаю на Огненную Землю, товарищ Хулиета
Кампусано познакомила меня с Хосе.
- Товарищ Хосе полетит с тобой, - сказала Хулиета. - На юге не очень-то
любят людей, говорящих по-английски. Я не хочу, чтобы тебя принимали за
янки, - ты тогда ничего не увидишь.
- А если я приколю красный бант к лацкану? - пошутил я. - Может, это
примирит со мною южан?
- Они решат, что ты маскируешься, и станут вдвойне бдительными, -
улыбнулась Хулиета.
Рыжеволосая красавица, жена Хосе, смотрела на мужа скорбными глазами:
виданное ли дело - сразу после Рождества, в канун Нового года, ее муж,
молодой, сильный Хосе, похожий на андалузского фламенго или на перуанского
индейца, уезжает, причем впервые за три года супружества! (Господи, как я
ненавижу это слово "супружество": мещанство за ним видится неистребимое!)
...Хосе пригласил меня отпраздновать Рождество вместе. Вообще-то, я
знаю, что Рождество на Западе праздник семейный, но Хосе так просто и
открыто пригласил меня, что надобность в обязательных полурешительных
отказах отпала сама собой.
- У нас рабочий дом, - сказал Хосе. - Наверное, Хулиан, по атмосфере
тебе это должно понравиться: мы наполняем традиционный праздник новым
пролетарским содержанием...
(Я сразу вспомнил героев наших книг времен двадцатых годов. Передается
не только дух революции, ее героика и чистота; передается и нежная,
трогательная до слез наивность фразеологии. Как это объяснить? Теория
спирали? "Все уже было"?
Видимо, нет. Скорее всего эта общность фразеологии выражает единство
глубинных общественных процессов, - к общественной жизни приходят люди,
ранее лишенные книги, музея, театра; люди, получившие образование в
кружках, где интеллигент в "первом колене" рассказывал им и о прошлом и о
будущем языком первой социалистической революции - языком нашей революции.)
...Я приехал в рабочий район Сантьяго часов в десять, когда последние
приготовления к празднеству уже закончились. Хосе повел меня по району.
Дома здесь одноэтажные, барачного типа. Каждая семья имеет две комнаты,
кухню и маленький, метра на три, палисадничек. Хосе живет вместе с
родителями жены. Отец - Энрике, мать - Туана, дочери - Глориа, Моника,
Исабель, сыновья - Карлос и Теобольдо. Красиво звучит, а?
Энрике, глава семьи, с удовольствием затянулся советской сигаретой:
- Слабо, но вкусно.
Он был рассеян, то и дело посматривал на часы, нетерпеливо ожидая
начала праздника. Не утерпев, он сказал:
- Знаете что? Давайте-ка все же выпьем немножечко "агуа ардьенте", пока
сеньора Туана готовит мясо...
"Агуа ардьенте" переводится как "раскаленная вода". Перевод точный,
потому что "раскаленная вода" - это спирт, обычный 90-градусный спирт,
полученный из хлеба.
- За Чили! - предложил Энрике.
И мы выпили по рюмке. А потом Хосе сказал:
- А теперь выпьем за будущее. Но за будущее мы выпьем "варгонью".
"Варгонья" - прекрасный рождественский напиток - сухое вино, немножечко
водки и фруктовый компот. Пьешь - вроде бы сладко, но, выпив стакан
варгоньи, становишься неудержимым в жажде передвижений. И Энрике предложил:
- Пока сеньора Туана готовит стол, давайте-ка погуляем по улице - нет
моих сил на месте сидеть.
И мы пошли гулять между маленькими, аккуратно окрашенными бараками.
Ватный снег лежит на асфальте; в окнах стояли крохотные нейлоновые елочки,
посыпанные белым нейлоновым снегом, а поскольку снега здесь никто толком
не видел - в июльские зимние холода он тает в воздухе, - то представление
о хлопьях снега сугубо гипертрофированное: они огромные, чуть не в
пол-ладони величиной. Грохотали вокруг нас хлопушки, кто-то палил из
стартовых пистолетов, мальчишки пускали ракеты, юноши пели, девушки
выстреливали иссиня-черными глазами, проходя мимо, а те, кто постарше,
интересовались с истинно латинским любопытством:
- Здравствуй, Энрике! Кто этот с бородой? Он с Кубы?!
- Здравствуй, Мануэль! Это Хулиан, он из Москвы!
- Здравствуй, Энрике! Много уже выпил с кубинцем?!
- Здравствуй, Хесус! Я выпил с бородатым из Москвы рюмашечку ардьенте.
Мы вышли на центральную улицу, связывающую район Ла Франко с шоссе,
ведущим в центр Сантьяго. Люди выскакивали из автобусов потные, помятые,
без пуговиц, счастливые, прижимая к груди подарки, и стремительно
разбегались по домам.
Некоторые, впрочем, успевали на ходу рассказать Энрике последние
новости:
карабинеры в центре блокировали ряды лавочек, опасаясь давки. Такого
Рождества со дня рождения Христа никогда еще не было в Чили. Все смогли
купить в этом году подарки близким, у всех есть деньги на это - раньше не
было.
(Сегодня утром я, кстати, говорил с ребятами из газеты "Эль Сигло" о
том, как резко подскочила зарплата на многих предприятиях Чили.
- Ты, видимо, интересуешься возможностью инфляции? - спросили меня.
Мои собеседники - люди с широким образованием, они трезво смотрят на
факты, говорить с ними легко.
- Ты прав, - продолжали товарищи, - такая угроза существует в зародыше.
Но чтобы стать зловещей реальностью, понадобится более активная "помощь"
правых. Саботаж и забастовки могут ввергнуть страну в пучину
экономического хаоса, - именно на это делают ставку империалисты. Опасна и
левацкая болтовня. После победы революции надо кончать дискуссии и
начинать работу. До мозолей и кровавого пота!
Иначе - проиграем выигранную партию, а этого нам не простят. Но, как
это ни парадоксально, даже если представить себе проигрыш - назад пути
нет. Если даже на следующих выборах победят демохристиане, они не смогут
отработать назад:
народ ощутил сладкий вкус свободы...)
...В полночь по телевидению выступил кардинал. Он поздравил народ Чили
с Рождеством и сказал, что реформы, проводимые в стране Народным
единством, угодны богу и поддерживаются его земными пастырями. Кардинала
сменил джаз, и все - Энрике, Карлос; Туана, Глориа - бросились в угол
комнаты: там, где стояла нейлоновая елочка, высилась гора подарков.
Младшие в семье - Исабель и Карлос, о котором Энрике сказал: "Он будет
героем социалистического труда, посмотри на его плечи", - начали раздавать
подарки. Заданная доверчивая нежность была в этом рождественском
церемониале: все ведь знают, какие подарки куплены родителями и кому они
загодя распределены. Но сколько счастья было на лицах Теобольдо, Исабель и
Моники! Так они счастливо разворачивали подарки, так затаенно горделиво
переглядывались папа Энрике и мама Туана, купившие все эти лакомства,
рубашки, пластинки и чулки своим детям, что, ей-богу, слезы на глаза
наворачивались. Мне досталась бутылка чинзано. На маленькой бумажечке,
прикрепленной к горлышку, каллиграфическая надпись: "Уважаемому сеньору
дон Хулиану от семьи Энрике". (Я убрал здесь и в ряде других мест фамилию:
теперь хунта бросает в концлагеря тех, кто "смел" дружить с красными из
России и принимать их у себя дома.)
Потом по телевидению начался праздничный концерт, который передавали с
горы святого Христофора, а потом сеньора Туана пригласила нас на
рождественский суп - касуэла. Это великое таинство - чилийский суп
касуэла! Огромный кусок дымного мяса, початок разварной кукурузы, перец,
морковь, лук - вкуснотища! Только нужно обязательно положить в касуэлу
чуть-чуть "ахи ин паста" - красного соуса, похожего на грузинскую аджику,
но еще более злого - аж глаза дерет. Под касуэлу у нас прекрасно прошли
три рюмки "агуа ардьенте", и Энрике, быстро допив свой кофе (он очень
торопился, он хотел двигаться, "раскаленная вода" требует, чтобы человек
двигался), вышел на середину комнаты и начал танцевать. Он танцевал один,
сам с собой, торс его был неподвижен, а лицо заданно мертво, двигались
только ноги, да и то лишь начиная от колен (точнее - кончая коленями). Он
танцевал самозабвенно, лишь иногда ослепительно улыбаясь, и сразу же
становился похожим на женщину - так же хитро и застенчиво увлекал всех нас
к танцу этот сорокапятилетний отец и дед. И все мы поднялись и стали
танцевать. Мы танцевали и кукарачу, которая сейчас снова популярна в Чили,
как и сорок лет назад, и ча-ча-ча, которая популярна во всем мире, и
"казачок", родной наш "казачок", ставший "национальным" немецким,
чилийским, японским и бог знает чьим еще танцем...
Утром 25 декабря я вышел из "Дома писателей" и заглянул в "мой"
немецкий бар - там я обычно завтракаю. Какой-то пьяный парень, одетый в
шелковый бело-красный, немыслимый костюм, доказывал свое истинно
аристократическое итальянское происхождение рыжему испанцу из Виго. Они
пили кружку за кружкой белое, пенное пиво, опохмеляясь после глубокого
рождественского пьянства. Было в баре пусто и тревожно, - такое ощущение
обычно появляется после веселой бессонной ночи.
"Итальянский аристократ" в заляпанном соусом костюме, шатаясь, перешел
широкую Апокуинду и скрылся в здании фашистской "патриа и либертад". Ночью
молодчики, подобные этому, расклеивали на стенах домов лозунги: "Долой
Альенде!" (Через полтора года люди, подобные этому, будут сжигать на
улицах книги и расстреливать людей.)
Внешне в столице все спокойно и безмятежно. Но это только внешне: в
городе действует фашистское подполье; готовятся антиправительственные
выступления; вынашиваются планы захвата власти ультраправыми. Знакомый
полковник карабинеров рассказал мне, что рядовые полицейские, несшие
дежурство сегодняшнюю ночь, не очень-то и ворчали, потому что чувствовали
глухое, тайное напряжение в столице - острее тех, кто сидел за праздничным
столом.
...В центре - пусто, прохожих почти нет; повсюду гигантские свалки -
валяются обгоревшие доски, которые еще вчера были нарядными, уютными
лотками. Ночью они были разрушены карабинерами. Пожарники трудились всю
ночь, сжигая картон, фанеру и бумагу. Шумная ярмарка праздника кончилась,
начинаются будни.
Разговаривая по телефону о вылете на Огненную Землю, я вдруг
почувствовал, как пол заходил у меня под ногами. Фернандо, мажордом нашего
"Каса-де-лос-Эскриторес", выскочил из кухни, белый, как простыня, и
страшно закричал:
- Карлос! Карлос! Где ты? Карлос!
Карлос - его маленький сын. Толчок землетрясения был довольно сильным.
Карлос с ревом выбежал из туалета, не успев надеть штанишки, такой же
испуганный, как отец.
В газете "Кларин" гигантский заголовок: "Малыш во время Рождества
национализировал американскую шахточку, а потом унес в клюве 600 бумажек".
Расшифровывается это следующим образом: "Бандит изнасиловал
американскую туристку и вдобавок ко всему украл у нее 600 эскудо". Или еще
- в той же газете:
"Юноша решил поменять у маленькой девочки пеленки, но когда он начал
это делать, проснулся его приятель, и всем стало очень плохо".
Расшифровывается это так:
вчера на свадебной церемонии в Вальпараисо подвыпивший шафер решил
поиграть с невестой друга в пустой комнате. Жених, протрезвев, зашел в эту
комнату, увидал, что вытворяет его приятель, достал из кармана нож, всадил
его шаферу под лопатку, а затем хотел зарезать и благоверную, но его
скрутили родственники.
А незаметным петитом напечатаны сообщения о подрывной работе партии
националистов на севере Чили; о близящейся забастовке летчиков
национальной авиакомпании "ЛАН"; об очередной атаке правых на министра
внутренних дел Тоа - ближайшего сотрудника Альенде, высокого аскета с
лицом Дон-Кихота.
Президент Союза писателей устроил встречу с секретариатом правления.
Собралось пятнадцать человек. Пришли Диего Муньос, поэт Эктор Пенночет,
создавший очень интересную поэму о любви (в прошлом году он получил премию
Габриэлы Мистраль), приехал профессор Поли Делано, один из секретарей
союза. Великолепный специалист по английской филологии, он через два дня
улетает в Гавану: - избран членом жюри межамериканского литературного
союза. Вице-президент союза Альфонсо Гомес Ливано подарил мне книгу своих
стихов. Пришел Хорхе Телье, Луис Мерино улыбчиво сказал о нем:
- Это - главный поэт Чили, потому что, во-первых, он, как и я, южанин;
во-вторых, в противоположность мне, лирик; в-третьих, он переводит всего
Сергея Есенина.
Марина Кристина Минарес подарила мне поэму "Родина или смерть",
посвященную Че Геваре. Познакомился я с Роландо Монедино, аргентинским
писателем-эмигрантом, который живет в Сантьяго (он по праву считается
одним из лучших детских писателей). Антонио Монгоре, первый в Чили
писатель-фантаст, недавно выпустил роман "Не умереть". Пришел поэт Рикардо
Навиа - он закончил цикл стихов на тему романа "Братья Карамазовы".
- Скоро мы исчерпаем все сюжеты, - улыбнулся Рикардо, - и будем писать
только на "темы" ушедших гениев. А через сто лет станут писать на темы
"меня". Вот сумятица будет у критиков, а?!
Писатели рассказывали о своем творчестве, о житье-бытье.
Здесь, как и всюду на Западе, литератор не может жить профессиональным
трудом, он обязательно должен быть служащим - в банке, оффисе или в
газете. Чтобы поехать на Кубу, Поли Делано вынужден был обойти по крайней
мере десять журналов и газет, пока не достал денег на билет. (Он - видный
литератор и ученый - не считает возможным пользоваться какими-то особыми
привилегиями. Да и его отец, посол Чили в Стокгольме, мог бы оказать ему
содействие по линии министерства иностранных дел.) Поли добрался до
женского журнала "Моды", и там профинансировали его полет в Гавану,
заказав цикл репортажей о кубинских женщинах.
Интерес моих чилийских коллег к советской литературе огромен.
Естественно, их потрясают тиражи наших книг. И еще они отмечали, что ни в
одной стране мира нет такой детской литературы, как у нас. "Обойма" - как
определили в конце тридцатых годов Гайдара, Маршака, Чуковского,
Михалкова, Барто - вписала новую страницу в историю мировой детской
литературы. Мы же перестаем замечать привычное - нас не удивляет обилие
великолепных детских книг, а ведь нигде в мире этого нет. Со стороны, как
говорится, виднее. Если же сказать жестче, то получится: "Нет пророка в
своем отечестве". Сплошь и рядом мы начинаем ценить то, что есть у нас
дома, лишь попав за границу, "настроившись" на волну тамошней жизни. А
жаль.
Если человек сам себя не уважает, смешно требовать уважения от других.
Ночью заехал в редакцию коммунистической газеты "Эль Сигло". Директор
газеты, член ЦК Рохас, сказал мне:
- Дело пахнет керосином, Хулиан. Только что объявили забастовку
одиннадцать радиостанций столицы. Правые газеты в вечерних выпусках
нападают на министра внутренних дел Тоа. Атаку возглавил лидер центра
демохристиан Фуэнтэальба. В блоке с ним выступает националист Доминго
Годой и от правых радикалов Рауль Моралес. Мы чтим конституцию, но если
дойдет до схватки, - поверь мне, - правые разорвут ее, как листок бумаги...
(Я всегда просматриваю объявления в газетах, когда бываю за границей.
Проглядывая "Меркурио", натолкнулся на объявление клуба конелюбов
"Хипико": "Во втором заезде побежит "Царевич" под управлением жокея,
пожелавшего остаться инкогнито. Его главным соперником будет
жеребец-трехлеток "Роммель". Прогнозисты пресс-клуба "Хипико" назвали
"Царевича" фаворитом, хотя его данные уступают и "Роммелю", и
"Навуходоносору", и "Батистини". Все-таки здесь неудержима тяга к
монархической геральдике. В этом сказывается "гишпанский" дух чилийцев,
хотя их по справедливости называют "англичанами Латинской Америки" - за
спокойствие, тягу к доказательному анализу и демократизм.)
Уезжаю на аэродром Падауэль. В два часа уходит самолет в Пунта-Аренас -
столицу Огненной Земли, центр провинции Магальянес. Проехали мимо
"Кайямпа" - трущоб по дороге в Падауэль. Трущобы сейчас сносятся
бульдозерами; правительство Альенде объявило конкурс на лучший проект
домов для рабочих, и видно, как начали воздвигаться новые районы вместо
страшных бидонвилей. Один из таких районов называется "Элиас Лаферте" - по
имени основателя Чилийской компартии. Неподалеку возникнут районы "Фидель
Кастро" и "Че Гевара".
В жарком мареве видна вершина горы Кондес. Она всегда покрыта льдом,
даже в тридцатиградусную жару.
Дожидаясь самолета, мы с Хосе поднялись в ресторанчик и выпили по
стакану терпкого, красного вина - тинто. Нашим соседом оказался красивый,
седой, очень моложавый мужчина. Он услышал, что я говорю по-английски, и
представился:
- Мигель Лауренсио, абогадо.
("Абогадо" - значит адвокат. Мне очень нравится само звучание этого
слова.)
Он спросил, как мне показалась Чили. Я ответил, что я от Чили в
восторге. Он спросил, как я устроился. Я ответил, что устроился прекрасно.
Он открыл рот, чтобы задать новый вопрос, но объявили посадку на его
самолет, улетавший на Рио-де-Жанейро, и он, церемонно откланявшись, ушел.
Хосе сумрачно посмотрел ему вслед.
- Вы его знаете? - спросил я. - Плохой человек?
- Большинство абогадо плохие люди, - ответил Хосе. - Они не
поддерживают Народное единство. Только поэтому правые до сих пор и
решаются показывать революции хищный оскал своих клыков.
(Хосе несколько раз говорил о своей нелюбви к "абогадо". Сначала я не
мог понять, почему адвокаты здесь окружены "ореолом" неприязни. Лишь потом
Я понял, что чилийцы, - а это в них от испанцев, - обожают красноречие и
готовы оправдать виновного, если "абогадо" умело построил защитительную
речь. Большинство адвокатских контор принадлежит или правым, или
ультралевым миристам. Поэтому и миристов и ультраправых из "патриа и
либертад" защищают самые лучшие адвокаты.
Понятно, почему именно юридический факультет университета является
оплотом реакции. Понятно, почему там склады оружия; понятно, почему ректор
Бонингер пользуется таким непререкаемым авторитетом среди правых
группировок в стране.)
Воздушная дорога на Огненную Землю проходит по кромке океана, над
громадинами ледников, где ни разу не ступала нога человека. Потом самолет
начинает резко падать вниз - на светло-зеленые луга и прозрачные синие
ручьи, и вы оказываетесь в Пунта-Аренас, геометрически тщательно
расчерченном городе, разбросавшемся от отрогов гор до Магелланова пролива.
Вместо тропической жары Сантьяго вы попадаете в холод; всего лишь три -
пять градусов; хлещет дождь, переходящий в град; зеленый луг враз делается
белым; Магелланов пролив исчезает в непроглядной снежной пелене, и вы
несетесь на машине по огромному шоссе, мимо странных цветов - "кайроне",
ползущих вдоль дороги; минуете несколько маленьких эстансий (эстансия -
это небольшое сельскохозяйственное поместье) и оказываетесь в очень
чистеньком и очень миниатюрном Пунта-Аренас.
К этому времени выглянет солнце, снег растает, и вы снова увидите
свинцовую мощь Магелланова пролива. И лишний раз подивитесь тому, как
одинаково все "человеки"
нашей планеты реагируют на символы: вода здесь как в Черном море,
только позеленее; трава - как на берегах Москвы-реки, только поменьше, но
перед глазами сразу же встает образ великого португальца - в латах и
островерхом шлеме - задолго до того, как вы увидите памятник в центре
города.
Когда машина остановилась на улице Колумба и я вышел на тротуар самого
южного города мира, меня не оставляло ощущение, что нечто похожее я уже
когда-то видел.
Потом только я понял, что незримо присутствовал здесь "налет" Арктики,
веселый и добрый дух Джека Лондона. Не потому, что на улицах масса рыбаков
- здоровых, загорелых, растатуированных, снисходительно-веселых, чуточку
пьяных; не потому, что в городе много казино, подпольных баров, где гремит
музыка до утра; не потому, что сюда приходят люди, набитые золотом, а
уходят утром с пустыми карманами, - дух моей любимой Арктики угадывался в
природе, в постоянной сменяемости цветов неба - то оно свинцовое, низкое,
то вдруг появляются проемы, словно штольни - в далекое, голубое и
безбрежное...
(Я вспомнил почти такой же городочек на севере Гренландии - Юлианесхоф.
Я заходил туда с рыболовецкими судами в пятьдесят восьмом году на СРТ
капитана Лыгина. Я помню, как мы пришвартовались. Было раннее утро, и
такая же была тишина, и так же "играло" небо, и такие же двухэтажные
бело-красные деревянные домики стояли в тумане на набережной, и так же
гомонливо кричали чайки. К пирсу подъехал на "виллисе" пьяненький
американский морячок и хрипло крикнул:
- Эй, на судне! Кто-нибудь говорит по-английски?
Лыгин попросил меня объясниться с американцем. Тот, не выключая мотора,
прокричал:
- Я предлагаю обмен - этот "виллис" на десять бутылок "столичной" водки!
Я посмотрел на Лыгина молящими глазами. Он даже озверел от удивления:
- Ты что, с ума сошел?! Хочешь, чтобы меня отправили водить баржу на
Аральском море?])
Встретился с Луисом Годоем. Луис - профессор здешнего колледжа и
помощник алькальда Пунта-Аренас. Шумный, веселый пятидесятилетний человек,
он производит впечатление юноши. Огромные глаза его все время добро
смеются; он не может сидеть спокойно на месте - часто встает со стула,
расхаживает по комнате, когда говорит, яростно жестикулирует:
- Сейчас пойдем к газетчикам. Ты, конечно, понимаешь, что Пунта-Аренас
не может ограничиться одним печатным органом, - у нас их два - "Звезда
последнего юга" и "Новости". Вообще-то чилиец должен иметь три газеты: ту,
которую он любит, ту, которую не любит, и ту, из кото
...Закладка в соц.сетях
