Жанр: Детектив
Повести 1-24.
...карниз, гибкая
походка, длинные ноги, синие глаза цвета незабудки, рот, словно созданный
сосать эскимо, и коротко стриженные пепельно-светлые волосы... Она
представляет именно тот сорт женщин, для которых любят заказывать столик в
Лид о и комнату в отеле "Эксельсиор".
На ней платье из бельгийской шерсти с черным поясом, украшенным золотыми
заклепками, и черно-коричневые туфли. Мое восхищение таково, что я забываю
говорить.
- Кто вам нужен? - щебечет эта лесная лань небесным голосом, в котором
уловимо чувствуется странный акцент. Когда я говорю, что речь идет о
странном акценте, это значит, что я не в состоянии его уточнить. Она вполне
может быть англичанкой, немкой, американкой, так же, как и северянкой.
- Я здесь от имени агентства Уктюпьеж...
Она слегка хмурит свои тонкие брови, будто нарисованные японским
художником, как написал бы какой-нибудь академик из 16-го округа1.
- Агентство недвижимости, около церкви,- уточняю я, чтобы осветить ее
волшебную головку. Она согласно кивает: "О да!.." Тем не менее это
грациозное дитя природы удивлено.
- Я полагала, что все было урегулировано? - отвечает она. Красавец
Сан-Антонио выдает свою самую лучшую улыбку, позаимствованную из арсенала
Казановы. Два подобных взгляда - и девицы начинают себя чувствовать, словно
сидя на развороченном муравейнике.
Но в данном случае сеанс очаровывания неуместен. Сейчас необходимы
правдоподобие и убедительность.
- Граф де Вопакюи, владелец этого дома, забыл в одном из ящиков стола
свои очки,- объясняю я.- Очки со специальными стеклами для многоцелевых
конвекционных вспышек. Он хотел бы их получить и просит нас принести вам
извинения.
Она кивает головой. Ее глаза голубой лазури задерживаются на
дерьмоподобном Берю. По всей видимости, удручающе глупая и красно-синяя рожа
очаровательного принца Берты внушает ей доверие, поскольку очаровательное
дитя открывает ворота.
- Прошу вас, входите...
Она кавалерийским аллюром начинает подниматься по аллее. Я слегка
приотстаю, дабы получить возможность на досуге и совершенно откровенно
созерцать перемещение ее подвижных округлостей.
В своей собачьей жизни я достаточно насмотрелся на различные ягодицы:
плоские, круглые, выпуклые, яйцевидные, свисающие, печальные, эллиптические,
жесткие, мягкие, колышущиеся и множество других, ничем не примечательных. Но
таких, как у этой девушки в бежевом, не видел никогда. Ее папаша, должно
быть, думал о Родене, когда начинял мамашу, возносясь вместе с нею на
седьмое небо.
Первое, что я замечаю, оказавшись во дворе поместья, исключая само
поместье (должен вам заметить, что оно трехэтажное с убирающимися жалюзи),
это американскую колымагу. Правда, она не голубая и желтая с зелеными
чехлами, как ее описала Берта, а черная с коралловыми чехлами.
Девушка со скульптурно очерченной попкой преодолевает шесть ступенек
крыльца. Она входит в большой холл, пол которого выложен мрамором
черно-белой клеткой, и здесь совершает нечто самое ошеломительное, что можно
себе представить: хватает белый халат, лежащий на диване, переодевается и,
потеряв всякий интерес ко мне, как к своим первым нейлоновым колготкам,
подходит к великолепной коляске, в которой посапывает какой-то ребенок.
Я стою разинув рот, и вид у меня, наверное, совершенно дурацкий,
поскольку на лице у девушки появляется едва заметная обезоруживающая улыбка.
- Вы не ищете очки? - спрашивает она тихо.- Безусловно, чтобы не
разбудить ребенка. Я прихожу в себя.
- Э-э, да, но... было бы лучше, если бы вы меня проводили!
- О нет! - отвечает красавица-кормилица.- Джими вот-вот проснется, а
когда он просыпается, он становится настоящим маленьким дьяволенком.
Она непринужденно усаживается около коляски, скрещивает ноги так высоко,
что у меня возникают сердечно-сосудистая слабость и потеря интереса к самому
себе. Чтобы не подвергать себя риску тромбоза, я решаю удалиться...
Слегка смущенный вопреки всему, так как в конце концов я все-таки
нахожусь здесь незаконно, я совершаю беглый осмотр комнат. Салон и три
комнаты обитаемы, остальное пребывает в сером свете замогильной дремоты под
слоем пыли. В салоне же, напротив, жизнь искрится, как фейерверк. Здесь
полно бутылок с виски и содовой, американских газет, цветных фотографий с
изображениями типов, которые мне неизвестны и таковыми, по всей видимости,
для меня и останутся. За исключением девушки с ребенком, в доме у графа
больше никого нет.
Я открываю несколько ящиков для придания правдоподобия моему вторжению,
затем спускаюсь в холл, где очаровательная кормилица читает последний номер
Микки-Мауса.
- Вы нашли очки? - дружелюбно спрашивает она.
- Нет, старый граф становится забывчив, он вообразил, что оставил их
здесь.
- Вы слишком мало искали,- иронизирует она.
Я тут же выдаю очередь, как хорошо смазанный пулемет:
- Если бы вы пошли со мной, я бы, вне всякого сомнения, продлил
удовольствие.
Она улавливает намек и позволяет себе покраснеть. Стыдливость всегда
приятна. Мужчины от нее никогда не устают. Когда они расточают глупости и
видят, что женщина опускает ресницы, они воображают, что попали на святую
Терезу; заветная мечта всех мужчин и заключается именно в том, чтобы
переспать с невинной сестрой Терезой.
- Вы совершенно одна? - удивляюсь я. - Нет. - А, а я подумал... - Есть
Джими,- говорит она, указывая на коляску.
- Ну, это еще не совсем настоящее присутствие.
- Возвращайтесь, когда он проснется, и вы измените свое мнение.
Эта кормилица нравится мне все больше и больше. И ее ноги тоже. Если
поставить рядом с ее ногами ноги Софи Лорен, мы услышим плач и скрежет
зубовный последней.
- Вы американка?
- Нет, швейцаро-немка! Цюрих!
- Тогда да здравствует Швейцария! - заявляю я сдержанным тоном.- Вы его
кормилица?
- Всего лишь нянька! У нас нет ничего, кроме дойных коров!
- Жаль! Мне было бы приятно по присутствовать при кормлении Джими.
Тут вы уж, конечно, должны подумать, что я разбрасываю многовато
конфетти. Но, что вы хотите, если я не могу себя сдержать, когда в поле
моего зрения появляется персона сорок второго размера.
- А ваши хозяева? - спрашиваю я, не отрываясь от ее игривого взгляда,
разоряющего продавцов мороженого.
- Вы о чем?
- Их нет здесь?
- Нет, что касается его, то он снимает...
Я прикидываюсь непонимающим, что мне дается тем более легко, так как я ни
черта не улавливаю из того, что она мне заливает.
- Как это, он снимает?
- В Булони часть французских кадров...
- Он режиссер?
Теперь ее очередь играть вторую сцену третьего акта "Не знаю, что и
думать".
- Он актер. Вы пришли от имени агентства и не знаете, кто такой Фред
Лавми1?
Я бормочу: "Фред Лавми!"
И меня еще спрашивают, знаю ли я этого господина! Да и вы туда же! Первый
актер Голливуда! Герой стольких знаменитых фильмов, среди которых называю
наугад: "Возьми двоих, другого съедят", "Страдающие запором из Ларфуйе" и
особенно этот экранный монумент, который принес ему "Оскара",- "Нет букета
для креветок". Помните его? Это фильм, рассказывающий о приключениях
Хлодвига в Техасе, роль которого мастерски исполняет Фред, а партнершей его
выступает Гертруда Тюбар2, получившая первую премию санатория в
Ватерпруффе3. И я еще раз проникновенно и с упоением повторяю:
- Фред Лавми!
Я изображаю приступ кашля, к тому же есть отчего, ибо этот человек -
подлинный коклюш для публики.
- Но,- возражает девушка,- я думала... Теперь самое время оправдать мое
незнание.
- Я новичок в агентстве,- поспешно объясняю я,- а у нас так много
сдаваемых внаем домов... Патрон мне ничего не уточнил. Но если бы я знал...
В действительности же все газеты оповестили о прибытии во Францию Фреда
Лавми. Он прибыл со своей женой, своим сыном, своей нянькой и своим
секретарем последним рейсом "Свободы". И поскольку он парень очень простой,
то снял этаж в отеле "Ритц" для себя, этаж в "Карлтоне" для жены и виллу в
Мэзон-Лаффите для своего малыша... И если он не снял Дворец спорта для
хранения своих автомобилей, то всего лишь по одной причине: там слишком
много пыли.
- Вы давно служите у Лавми?
- С момента рождения Джими.
- Они клевые?
- Что вы сказали?
Я кусаю свой язык, в отличие от змей, которые кусают другую оконечность.
- Они приятные хозяева?
- Очень. Я их не часто вижу.
Отсутствие - главная добродетель любого хозяина. Я ей об этом говорю и
замечаю, что ее улыбка становится шире.
- Вам не скучно в таком большом доме?
- Немного... Но по вечерам меня сменяют, и я отправляюсь в Париж на
машине.
По-моему, ребята, эта красотка нашла себе теплое местечко. О подобной
работе мечтает любая домохозяйка.
Вот они каковы, боссы в Штатах! Они нанимают персонал, чтобы обслуживать
персонал, и отдают в их распоряжение тачки, которых нет и у министров!
- Вы одна ездите в Париж?
- Вы очень любопытны...
- Если вам нужен наставник, я бы с удовольствием взялся вами руководить,
но наставники, вам это хорошо известно, никогда не вызывали доверия.
Малышка хмурится. Я, видимо, не в ее вкусе. В довершение счастья, ребенок
просыпается и негодующе кричит. Я откланиваюсь, извиняясь, в то время как
няня занимается наследником Фреда Лавми.
У меня закрадывается мысль, что мы ошиблись адресом. Что, в самом деле,
может быть общего между всемирно известным актером и каким-то похитителем?
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Мамаша Берю, наша красавица предместий, известная также под именем Тучной
Венеры, по-прежнему возлежит на сиденье с пледом на спине, когда я тактично
возвращаюсь.
Берта пребывает в двух пальцах от апоплексии! Когда она встает, я вижу,
что ее глаза налиты кровью.
- Ну что? - задыхаясь, спрашивает она.
- Моя дорогая,- заявляю я без обиняков, забыв свой запас обиняков дома, в
ящике при кроватной тумбочки.- Моя дорогая, здесь что-то не так.
- Дерьмо!..- отчетливо произносит Берю, который всегда отдает
предпочтение словам из пяти букв1.
- Этот дом снят знаменитым американским актером Фредом Лавми для своего
младенца, которого он пожелал растить на свежем воздухе. Он не имеет ничего
общего с бандюгами, похищающими девочек.
Между нами, это чистая лесть, ибо девочки в этом году чертовски много
весят.
Но Толстуха вдруг гневается. Ударяя своими толстыми пальцами по моей
руке, она настойчиво бормочет:
- Комиссар, я знаю, что это здесь. Но...
- Но, моя милая Берта?..
- Что бы вы мне ни сказали, это ничего не изменит, будь это даже дом
кардинала Фелтена, я останусь при своем мнении. Кстати, пока я была под
пледом, я категорически опознала этот дом.
Я украдкой бросаю на нее взгляд, чтобы удостовериться, не произошло ли у
нее короткого замыкания. Но она выглядит вполне серьезно и даже
квазипатетически... Волосы ее бородавок встали как антенны спутника, а ее
прожектора горят в полный накал.
- Опознала! Под пледом!
- Превосходно, комиссар. Под ним мне было трудно дышать, я дышала с
трудом. Однако я узнала запах. Я забыла. Запах лавровых кустов. И
посмотрите, вот лавровая изгородь, которая окаймляет аллею до самого дома.
Аргумент весомый. Кухарка класса Берты не могла не идентифицировать
лавровый запах.
Я ничего не отвечаю. Я озадачен больше, чем господин, который, воротясь
домой, обнаруживает своего лучшего приятеля голым в шкафу. Я пересекаю парк
и мчусь прямиком в агентство Уктюпьеж. У меня возникает необходимость
разузнать об этом деле побольше.
- Мы не возвращаемся? - причитает Берю.- Я умираю от голода.
Ничего не говоря, я покидаю рыдван и вхожу в бюро агентства "Уктюпьеж и
сыновья". В момент моего вторжения господин Уктюпьеж занимает бюро один, без
своих сыновей. Или, быть может, он является одним из сыновей, а его братья
вместе со своим папой отправились на рыбалку. Господин этот, который мог бы
сойти за шестидесятилетнего, если бы ему не исполнилось почти семьдесят лет,
высокого роста, худощав, бледен, с белыми волосами и черными крашеными
усами, одет в костюм каштанового цвета, голубой шерстяной жилет и домашние
тапочки, пошитые на старой ковровой фабрике Людовика XIII. Кстати, он любит
Людовика XIII, его рабочий стол сделан в стиле Людовика XIII, кресло тоже,
так же, как его пишущая машинка и телефон. Когда я, повинуясь эмалевой
табличке (браво, Бернар Палисси!), привинченной к двери, вхожу без стука,
отец или сын Уктюпьеж как раз занят двойным делом. Каждое из них само по
себе достаточно банально, но их соединение может быть гибельным. Достойный
человек печатает на машинке какую-то бумагу, одновременно попивая кофе.
Внезапность моего вторжения приводит к провалу его номера высокой
сложности. Он опрокидывает содержимое чашки на свою ширинку, что, к счастью,
никому не приносит вреда, и печатает какое-то слово, содержащее три буквы
"w", что мне кажется непереводимым на французский язык.
Он поднимает на меня свой левый глаз, в то время как правым принимается
рассматривать картину, изображающую битву при Мариньяне.
- Что вам угодно? - спрашивает он, вытирая брюки. Папаша, конечно,
коммерсант. Он уже воображает, видя на мне хорошо сшитый костюм, что сдаст
мне Версальский дворец! Он указывает мне на кресло далекой эпохи, которое,
если судить по поданной им жалобе при приеме моего зада, должно бы было
находиться в музее.
- Вы по какому поводу?
Я собираюсь выложить мою версию, но в это время телефон требует
приоритета.
- Вы меня извините? - говорит он. Он снимает трубку и, будучи наделен
острым чувством соглашательства, произносит в микрофон "Алло!.."
Он слушает какое-то мгновение. Лоб у него плоский. Я не люблю типов, у
которых лоб в форме доски для резки овощей. Их мысли обычно столь же плоски.
На его физиономии с отпечатком посредственности проступает недоверчивое
выражение.
- Очки? Какие очки? - бормочет он.
Я тут же улавливаю ситуацию. Малышка Усыпи-ребенка была обеспокоена моим
посещением и теперь хочет убедиться, что это в самом деле агентство посылало
меня к графу Вопакюи.
Вы, следящие за моими подвигами с верностью, сравнимой лишь с дружбой,
которой я вас удостаиваю, вы должны знать, что я человек быстрых решений.
Молниеносным движением я выхватываю трубку у Уктюпьежа. Сдатчик хижин внаем,
без сомнения, никогда не занимался регби, потому что он позволяет оставить
себя ни с чем, не успев изобразить никакого жеста.
Я закрываю микрофон ладонью и говорю ему, чтобы унять его негодование:
"Полиция!"
Пока он размышляет над этой стороной вопроса, я начинаю разыгрывать мисс
Пеленку.
- Алло! Это я,- говорю я.- Я вернулся, и господин Уктюпьеж спрашивает
меня, что это за история с очками. Он не в курсе дела, потому что это его
сын получил письмо графа и он ему еще о нем не сказал. Вы что-то хотели,
прекрасная демуазель?
Избавленная от сомнения и освобожденная от неблагоприятного предрассудка,
который мог бы мне дороговато обойтись, девушка щебечет туфту:
- Я хотела узнать, должна ли я вас предупредить в случае, если обнаружу
эти пресловутые очки?
- О да! Предупредите меня,- расплачиваюсь я той же монетой.- Я счастлив
слышать ваш голос. И, если случайно вы измените свое мнение насчет ночного
Парижа со специализированным гидом, также предупредите меня. Я покидаю
агентство лишь в случае крайней необходимости.
Она отвечает мне, что подумает, что надо посмотреть. Я спрашиваю ее, орет
ли Джими по-прежнему. Она уверяет меня, что, если бы телефон находился в
комнате младенца, она бы не смогла расслышать мужественный тембр моего
голоса. Затем мы расстаемся с какой-то надеждой между нами.
Входе этой беседы я вытащил свое удостоверение полицейского и дал его
прочитать торговцу подлеском. Он держит его с правой стороны от своей
головы, чтобы дать возможность своему правому глазу, обеспечивающему тылы,
прочитать его, в то время как левый продолжает оценивать меня.
- Что все это значит? - спрашивает он с достоинством, после того как я
повесил трубку.
Я вытираю лоб. Я очень правильно поступил, приняв решение побыстрее
прибыть в агентство.
- Господин Уктюпьеж,- говорю я,- извините, но я выполняю специальное
задание. Вы сдали виллу Фреду Лавми, не так ли? Случилось так, что за ним
охотятся заправилы преступного мира, вы ведь знаете, как это делается. Если
у какого-либо типа денег куры не клюют, всегда найдется куча негодяев,
которые им заинтересуются. Я уполномочен обеспечить его безопасность и
безопасность его семьи. Но, чтобы войти в семью Лавми, не вызывая подозрений
у обслуги, я использовал невинную хитрость: сделал вид, что пришел от вашего
агентства.
Ну вот, теперь он в курсе, этот фрукт, и становится милым.
- Весь к вашим услугам, господин комиссар,- важно заявляет он, возвращая
мне удостоверение.
В его асимметричных зрачках проплывают трехцветные штандарты.
- Моя заветная мечта - сотрудничать с полицией,- говорит он.- Я
участвовал в войне - той, другой, настоящей, шел в ногу со временем.
Я испытываю большое желание ответить ему, что это, должно быть, не очень
удобно, но он продолжает:
- А мой племянник служит в СРС1.
- У вас полное алиби,- заверяю я его.
- Одна деталь,- улыбается Уктюпьеж.- В противоположность тому, что вы
только что утверждали девушке, у меня нет сына. Я холостяк.
Я возражаю, что никогда не поздно это сделать и что чем в более пожилом
возрасте женишься на молодой женщине, тем более рискуешь обзавестись детьми.
Сказав это, я перехожу к профессиональной стороне дела.
- Вот вам два телефонных номера, по которым вы сможете со мной связаться
на случай, если эта девушка захочет со мной встретиться.
- Договорились, рассчитывайте на меня, господин комиссар.
- Как давно вы сдали виллу на проспекте Мариво Фреду Лавми?
- Около месяца.
- Надолго?
- На три месяца. У него девять недель съемок во Франции. Мне кажется, это
совместное производство
- В самом деле. Вы вели переговоры с Лавми?
- Нет, с его секретарем.
- Скажите, у вас никто не наводил о нем справок?
- У меня?! - удивленно восклицает торговец стенами.
- Касающихся, например, дома, в котором он живет?
- Клянусь честью, нет!
- Очень хорошо, спасибо. И, не забывайте, если позвонит няня, я к вашим
услугам, угу? Возьмите на себя труд передать мне послание. Я - господин
Антуан. Договорились?
- Положитесь на меня!
Я освобождаю музейное кресло, пожимаю руку Людовику XIII Уктюпьежу и в
который раз присоединяюсь к двум кучам мяса, которые заветриваются в моем
дилижансе.
За время моей встречи с патроном агентства по недвижимости Толстяк сходил
к какому-то колбаснику и купил запеченный паштет.
Оба супруга (сопряженные в основном любовью к столу) разделили между
собой эти отходы рубленного мяса и заглатывают их с такой прожорливостью, от
которой стошнило бы льва Атласских гор.
Усы мамаши Берю облеплены крошками паштета. Они кажутся заиндевевшими,
как у тех гренадеров, которым пришлось поспешно прыгать через Березину,
когда они убедились, что Москва была выстроена не из огнеупорных материалов.
С неподдельным ужасом, смешанным с восхищением, я взираю на эту здоровую
мегеру с жирными губами. Она мне улыбается выпачканной паштетом улыбкой.
- Это успокаивает голод,- извиняющимся тоном говорит она.
Не знаю, успокаивает ли их голод этот килограмм молотого мяса, но могу
вас заверить, что мой он успокоил.
- Куда направляемся теперь? - осведомился Толстяк.
- В Булонскую киностудию.
- Зачем?
- Смотреть, как снимают фильм. И, можешь радоваться, Берю, это совместное
производство компании "Пате"!1
В Булонской студии царит невообразимый гам, фильм, который снимает Фред
Лавми, вызывает у его поклонников поток чернил (и поток уксуса у
завистников). Временно он называется "Вступление холеры в Марсель". Сюжет
его прост. Потомок Лафайета подхватил холеру в финикийском городе. Он должен
умереть. Единственный человек, способный его спасти,- американский ученый
индейского происхождения, который ненавидит Лафайета и отказывается помочь
умирающему.
Жена потомка садится в самолет и летит к этому ученому, которого
очаровывает в ходе экстраординарной сцены в его лаборатории. Падшая, но
торжествующая, она возвращается в Марсель с лекарством в кармане. Лавми
играет ученого, а Урсула-Мов де Полиньяк исполняет роль жены потомка.
Потомка играет некий Пети-Дернье, молодой французский исполнитель любовных
ролей (его подлинное имя Игорь Вастриянян). На роль холеры претендуют
несколько пользующихся известностью бацилл Медицинского факультета Святого
Рогоносца.
Едва войдя в большой холл студии, я замечаю целую орду журналистов с
фотоаппаратами через плечо, которые там днюют и ночуют, чтобы не пропустить
ни единого чиха красавца Фреда.
Чья-то энергичная рука обрушивается на мое плечо. Я узнаю своего друга
Альбера Ларонда из "Сумерек". Это виртуоз пера по части создания небылиц. Он
обладает заслуживающим уважения даром поставлять новости прежде, чем они
происходят. Он даже не утруждает себя опровержениями, если его уличают.
Именно он является автором знаменитой статьи о встрече Эйзенхауэра и Хрущева
в пивной "Вселенная" по случаю какого-то турнира доминошников, равно как и
известной заметки о туннеле под Атлантикой с ответвлением в Гималаи.
- Сан-Антонио!- ликует он.- Что бы это значило? Я, конечно, догадывался,
что ты со своей смазливой мордой рано или поздно попадешь в кино! Ты же
всегда был плейбоем полицейского участка.
Эта встреча тревожит меня и одновременно чарует. Тревожит потому, что от
Ларонда можно ожидать чего угодно, например увидеть в одном из следующих
номеров его газеты сообщение о том, что я буду сниматься в главной роли в
фильме "Маленькие дамы предпочитают большие члены". Доволен же я потому, что
этот чертов писака является как раз тем человеком, который может стать моим
гидом в кругах киношников.
- Кончай трепаться, сочинитель, я в отпуске и просто решил приятно
провести время.
- В таком случае, не сюда тебе надо было приходить,- парирует Альбер,-
поскольку по части чокнутых - лучшего места, чем здесь, не найти.
Если судить по той суматохе, которая царит в студии, надо признать, что
он недалек от истины. Очаровательный тип этот Альбер... Высокого роста,
лишенный всякой растительности спереди, белокуро-рыжий, с бледным лицом и
сардоническим взглядом, он всегда одет в костюмы стоимостью в сто тысяч
франков, мятые, как туалетная бумага; носит дорогие галстуки, скрученные,
словно веревка, и рубашки, в которых всегда не хватает нескольких пуговиц.
Его мушкетерские манжеты также лишены запонок и элегантно закатаны на рукава
пиджака. Более того, поскольку он вечно в бегах и располагает лишь одной
парой туфель, которые не жмут, туфли эти выглядят так, будто он извлек их из
сумы какого-нибудь бродяги.
Он прижимает меня к декорации, представляющей улицу Риволи. Мой зад
упирается в табачную лавку, а локоть касается третьего этажа парикмахерской
для лысых. Его инквизиторский взгляд вонзается в мои глаза, будто две
вязальные спицы.
- Послушай, легавый красавчик,- тихо говорит он,- не собираешься же ты
учить гримасничать старую обезьяну вроде меня. Если ты считаешь, что я
поверил твоим сказкам про отпуск, то ты ошибаешься. Что тут заваривается,
приятель? Послушай, если ты будешь со мной подобрее, обещаю тебе серию твоих
фотографий на первой полосе "Сумерек", отражающих все периоды твоей жизни -
от момента, когда ты сосал свой палец, до момента, когда ты втыкаешь его в
глаза своим клиентам, чтобы заставить их говорить...
Ну и чертов Ларонд! Он еще больший болтун, чем я.
- Превосходно,- говорю я, нанося ему удар коленом в промежность, чтобы
заставить его отпустить меня,- превосходно, Бебер! Значит, если я принадлежу
к обществу полицейских, то стоит мне где-нибудь появиться, как тут же
начинают думать, что неподалеку в холодильнике спрятан труп? Уверяю тебя,
что я здесь нахожусь из чистого любопытства. С тех пор как я читаю твои
непристойности в "Сумерках", я испытываю желание поближе познакомиться со
съемочной площадкой. И я выбрал съемки Фреда Лавми, поскольку в газетах
только и говорят об этом сумрачном красавце... Вот и все!
Ларонд пристально смотрит на меня и начинает понимать, что не добьется от
меня никаких конфиденциальных признаний.
- Хочешь, составлю тебе протекцию, чтобы ты смог увидеть съемки идола
интернационала восторженных идиоток?
- Я как раз собирался тебя об этом попросить...
- Годится, следуй за мной. Я вхож к режиссеру Биллу Антету1 с тех пор,
как привел ему целое стадо не очень пугливых красавиц, чтобы скрасить ему
вечера.
Ларонд знает киностудии Франции лучше, чем свою собственную квартиру, в
которую почти никогда не ступает его нога. Он ведет меня по лабиринту
широких загроможденных коридоров, опутанных электрокабелями. Я прохожу мимо
ряда стульев в стиле "ампир", огибаю фламандский камин из псевдокерамики,
перешагиваю через ивовый манекен и останавливаюсь, по-прежнему
сопровождаемый Бебером, перед внушительной дверью, за которой можно было бы
разместить с удобствами семью из двенадцати человек.
Над дверью горит красный свет.
- Красный свет включен! - объявляет Бебер. Он продолжает пристально
всматриваться в меня взглядом, который прилипает, как почтовая марка.
Что
...Закладка в соц.сетях
