Жанр: Детектив
Повести 1-24.
...битого мужчины. Более того, мы знаем,
что он мошенник из Германии и был связан с одним из жильцов дома. Тут возражений
нет?
- Это твое предположение, с ним можно согласиться. Но ты уверен в личности
мужчины?
- Почти. Все совпадает: время исчезновения, описание примет - все!
- Приметы! Как можно судить по жалким костям о живом человеке? - вздыхает
добрая Фелиция.
- Маман, это дело специалистов. И потом, на останках нашли особые приметы,
соответствующие описаниям пропавшего. Нет-нет, я повторяю, ошибки быть не может
- целое составляется из отдельных элементов, как мозаика!
- Тогда понятно...
Она не знает, что сказать, моя милая мамочка. Все эти криминальные моменты, из
которых и состоит расследование, ставят ее подчас в тупик. И хотя у нее сын
полицейский, убийство не перешло для Фелиции в разряд обыденности, а
воспринимается будто детективный роман.
- Парень, который снимал дом, форменный бандит, понимаешь? Теперь
содержит ночной стриптиз-бар, - с трудом выговариваю я. - Тип, способный на все.
Более того, он признался, что знает в лицо убитого Келлера!
Фелиция согласно кивает головой. За окном начинается новый день. В курятнике
соседа петух, расправив крылья, во все горло сообщает своим заспавшимся
подружкам, что пора продирать глаза и заниматься делом.
Мне нравятся звуки нарождающегося дня. Волнующий жизнеутверждающий
момент, если, конечно, ты сам не впополаме.
- Но раз бандит, о котором ты говоришь, согласился с тем, что знал этого немца,
значит, он его не убивал! - вдруг решается опротестовать мой тезис Фелиция.
- Ну, это еще ничего не доказывает. Сообразив, что следствие вышло на него изза
знакомства с Келлером, он решил признать это, чтобы не вызывать лишних
подозрений.
- О господи, как ты можешь ориентироваться в таких потемках? - изумляется
маман.
Я потихоньку щупаю пульс. Черт, по-моему, он играет "Турецкий марш". Вы
замечали, что заболеваешь всегда в самый неподходящий момент? А с другой
стороны, разве можно запланировать, когда свалишься с температурой?
- Попробую объяснить тебе, маман... Не могу пока все точно сформулировать,
поскольку полной ясности у меня еще нет, но и того, чем располагаю, достаточно. Я
просто чувствую, что прав. А Равиоли пока не арестовал, так как хочу получше
разобраться с бывшей хозяйкой дома и особенно с ее отчимом. У этой молодой
женщины парализованы ноги. Она обречена жить в инвалидном кресле...
- Ах, бедняжка!
- И вот представь себе: когда я был у них в квартире, то заметил под шкафом
пару женских туфель на высоком каблуке.
Маман в задумчивости хмурит брови.
- Тебе это не кажется странным? - настаиваю я.
- Нет, не очень, Антуан. Ей, несчастной, хочется иметь пару настоящих
элегантных туфель, какие носят здоровые женщины. Заметь, психологически это
можно понять. Она делает вид, будто живет той же жизнью, что и все. Для себя самой!
Иллюзия, но так ей легче... Если ты понимаешь о чем я...
Не могу сказать, что не слушаю маман, но я поглощен своими мыслями и
продолжаю формулировать вслух:
- Когда мы позвонили в дверь, открыли не сразу. За нами, очевидно, наблюдали в
глазок... Мы вошли в столовую, и там-то я и заметил туфли. Похоже, она поспешно
сняла их и села в кресло... Все было чисто, опрятно, убрано. Маман, с тобой случается
такое - забыть туфли в столовой?
Весомый аргумент для моей Фелиции. У нее просто пунктик - постоянно все
распихивать по местам.
- То есть ты считаешь, она симулирует паралич?
- Вот именно!
- В течение такого долгого времени?
- А вот это необходимо выяснить...
Фелиция - зеркало моего сознания. Ей все можно говорить, как собственной
совести. Она всегда помогает мне подумать над сокровенным и снять завесу с
непонятного.
- Антуан, сынок, мне почему-то кажется, у тебя есть некоторые сомнения
относительно... Вот это в самую точку.
- Ты угадала, маман! Действительно есть, и большие...
Проклятье, я и вправду расхворался! Если температура будет и дальше ползти
вверх, лучше повеситься!
- Мне в голову пришла одна экстравагантная мысль. Этот Аква женился на мадам
Планкебле, у которой была дочь-инвалид. Через несколько месяцев мадам
переселяется в мир иной. Аква решает, что если он сыграет роль неутешного вдовца и
жертвенного отчима, то сможет вытрясти из малышки наследство. По прошествии
времени он меняет жилье и сдает ее дом. И тут у него появляется подружка.
Вместе они ликвидируют парализованную Терезу Планкебле и закапывают в саду,
густо засыпав негашеной известью, чтобы тело как можно быстрее растворилось в
земле. Любовница Аквы занимает место убитой. Им остается ждать, когда и следов не
останется от бедной Терезы. Затем они продают дом.
Отекшее горло дает о себе знать, и я сглатываю с трудом.
- Я уже сломал башку, думая об этом, маман... Конечно, это всего лишь версия,
но она очень правдоподобна.
- Твое предположение мне кажется слишком смелым, Антуан.
- Что поделать - опыт научил меня: наше воображение не всегда способно
угнаться за тем, что нередко предлагает сама жизнь!
- Возможно, но знаешь, что мне кажется неправдоподобным в твоей версии?
- Скажи скорей...
- Ты считаешь, что, закопав труп в саду, Аква рискнул бы сдать дом внаем? Ведь
новые жильцы могли, копаясь в огороде, обнаружить страшную правду!
- Подожди, у меня есть еще одна мысль! Нет ничего лучше лихорадки, чтобы
стимулировать мыслительный процесс.
- Тебе бы хорошо поспать, Антуан. Будь послушным мальчиком и померь
температуру. Мне кажется, у тебя сильная лихорадка...
- Ладно, сейчас... Позволь мне закончить... Предположим, коварный Аква не
убивал свою падчерицу до сдачи дома в аренду. Предположим, у него был сговор с
жильцом... Он же знал, что перед ним бандит. Познакомившись с ним поближе, Аква
просит Анжело найти кого-нибудь, чтобы тот замочил девицу. И макаронник
соглашается по причинам, мне пока неизвестным. Если Аква и Равиоли сообщники, то
тогда все ясно. Зная, что в саду уже лежит один труп, Анж преспокойненько
закапывает там и Келлера!
Похоже, мой голос сел настолько, что маман решает закончить беседу. Она встает
с кресла.
- Поспи немножко, Антуан.
Она целует меня в лоб, гасит свет и выходит. Через щели в ставнях в комнату
прорываются солнечные лучи. День вступает в свои права и бесцеремонно напоминает
о моих обязанностях. Наплевать! Я прячу нос в подушку и закрываю глаза.
Глава третья
В которой Берю решает надеть на нос темные очки
Ну вот, приехали! У меня зашкалило за тридцать девять. Термометр категоричен, с
ним не поспоришь. Маман встревожена, но одновременно и обрадована тем
обстоятельством, что можно задержать меня хоть немного дома. Я в полном ее
распоряжении, и она тихо колдует надо мной. Обычная батальная сцена: борьба с
ангиной и гриппом. Эвкалипт! Приоткрытые ставни! Радио в соседней комнате
приглушено до предела. В глубине души мне это очень нравится. Я как бы
возвращаюсь в свое детство. Хочется, чтобы мне почитали вслух "Красную Шапочку",
и я знаю, если буду послушным, мне дадут медовые конфетки - такие вкусные,
пухлые, круглые, покрытые кристалликами сахарного песка и с жидкой начинкой.
Да, как когда-то... Тогда еще бандиты, убийцы и полицейские для меня не
существовали.
Я слышу, как хлопает дверца машины. По той элегантной манере, с какой
скрежещет гравий под ногами, догадываюсь, что через минуту в мое жизненное
пространство (если так можно назвать нынешнее мое состояние) ввалится Берю.
И действительно, его голос заставляет дрожать оконные стекла:
- Так, значит, заболел наш баловник?
Фелиция уже успела сообщить в Контору это пренеприятное известие.
Толстяк вдвигается в комнату. Сегодня он похож на испорченный зуб. Двести
граммов синего под глазом, нижняя губа треснула и вспухла, физиономия небрита,
карман плаща оторван и болтается. Его галстук, обычно похожий на веревку, теперь
напоминает разорванную велосипедную шину.
- Значит, чувствуешь себя разбитым? - сердечно спрашивает он.
- Этот вопрос скорее следует задать тебе, Толстяк! Трудно подобрать слова,
чтобы описать твою физиономию.
Он снимает истрепанную ветрами и заляпанную жиром бесчисленных стоек
шляпу.
- Да, сегодня я не в форме.
Все ясно, он опять вляпался в какую-то историю, можно и не продолжать.
- Ладно, хватит хныкать, выкладывай, какая катастрофа над тобой пронеслась?
- Да так, чепуха!
- Говори, я оценю!
В рассеянности он кладет шляпу на мою постель.
- Положи ее на пол. Мне и так хватает микробов в глотке, а из-за твоей
бактериологической бомбы меня и вовсе прямиком отправят на кладбище.
Не без внутреннего протеста он подчиняется и умоляюще канючит:
- Можно присесть, а то ноги гудят.
- Садись.
Кресло под Толстяком в ужасе прогибается, и одна из пружин истерично вопит.
- Так вот, - запевает Берю. - Вчера я застрял у Адели...
- Какой Адели?
- Ну, у консьержки в том доме, ну, у той, где...
- Понял, валяй дальше!
- Мы болтали с ее мужем. Кстати, он работает ночным сторожем на фабрике
тертого сыра, представляешь?
- Без отступлений и ближе к делу! - отрезаю я. - Дальше!
- Как это без отступлений? Ты что, перегрелся? Ах, ну да... у тебя температура!
Словом...
Толстыми пальцами с ногтями в трауре он слегка дотрагивается до синяка под
глазом.
- Словом? - тороплю я.
У Толстяка явно туго варит котелок. Похоже, не повредит как следует его
встряхнуть, чтоб мозги встали на место, - иногда помогает!
- Ее муж - бравый парень. Получил производственную травму, нога деревянная,
знаешь, такая, отстегивается... Ночью хранит под кроватью...
- У него нога деревянная, а у тебя башка, идиот чертов! Будешь ты наконец
говорить или нет!
- Как я могу доложить о ситуации, если ты меня все время перебиваешь? У тебя,
я заметил, просто мания вставлять дурацкие шуточки, когда мы с Пино представляем
свои доклады.
- Протест отклонен! Продолжайте, инспектор...
Он облизывает нижнюю запекшуюся губу языком, похожим на квач для чистки
унитазов.
- Значит, я сажусь в засаде, как ты мне велел. Ну, мы болтаем о том о сем.
Супруги, естественно, любопытствуют по поводу своего жильца и что я, собственно,
тут делаю, почему да как. Но я умело обхожу их вопросы. Наоборот, задаю их сам.
Узнаю, что малый не работает, был функционером в Африке и живет на улице Баллю
всего пару лет. Его падчерица покидает дом редко, и только в кресле-каталке. И муж
Адели даже помогает иной раз спустить ее с третьего этажа. Что, это, скажешь, тоже
не имеет значения? - вопрошает он с иронией.
Горло болит все сильней и сильней. Когда я глотаю, такое ощущение, будто в
глотке ковыряют рашпилем.
- Примерно в одиннадцать вечера выходит из дома твой Аква. Я тут же беру себя
за руку и веду спокойненько за ним, как будто на прогулку вышел. Словом, делаю вид,
что мне на него наплевать... Он направляется пешком к площади Трех святых. Мы на
улице Бланш, ориентируешься?
- Только не надо мне рисовать карту Парижа!
Сукин сын! Он словно нарочно заставляет меня встревать, чтобы проверить,
насколько сильно болит моя глотка.
- Вдруг появляется такси, которое следует к площади Бланш, свободное, как
назло! Аква делает знак. Такси останавливается, он садится - и привет, мамаша! Я
чуть не сожрал свою шляпу от досады! Ну что тут делать? На горизонте больше ни
одной машины, стоянка такси за полкилометра... Я понял, что потерял его, - тут
ничего не попишешь - и решил возвратиться в засаду.
Как жаль! - криво усмехаюсь я.
- А что бы ты сделал на моем месте, а? Скажи, раз такой умный! - жалобно
оправдывается Берю.
Да, действительно, что тут поделаешь! В нашей работе, проклятой, как мы сами,
такое случается: тип, за которым следишь, вдруг прыгает в машину и был таков, а на
горизонте больше ни одной тачки.
- И во сколько он вернулся?
- В три утра!
Я озадачен.
- Интересно! А еще такой правильный старичок! Мастер нравоучительной
проповеди!
- Вот и я говорю... Мы поджидали его, Адель и я, играя в карты. Эта подлюга
выиграла у меня тысячу франков! Ей бубны будто сами в руку лезли. А у меня четыре
короля! Потом выложил четыре дамы! Твою мать! Я уж не говорю о четырех валетах,
и еще...
- Рассказывай дальше!
- А что дальше?
- Ну вернулся Аква на базу, и что потом? Берю засовывает два пальца в щель
между жиром шеи и жиром рубашки.
- И здесь я дал маху, Сан-А, согласен! Но ты же понимаешь, как это бывает! Муж
Адели ушел... А когда ты остаешься наедине с женщиной, которую хорошо знал когдато
еще девушкой, то прежняя близость, то да се, влияет...
У меня нет сил перебивать его, пусть болтает, пустомеля!
- И поднимается в нас обоих волнение, Сан-А. Веришь, будто жаром обдало. Я
посмотрел на Адель, забыл про ее усы, расползшиеся формы, помню только про
родинку на ляжке, как когда-то... И потом, там было так жарко, в ее каморке... Словом,
разморило, сам понимаешь...
- Не понимаю, - выдавливаю я, не моргнув глазом.
- Ах вот как, не понимаешь! Тебя мама, значит, научила, что детей находят в
капусте?! Мы после карт сели рядом, давай вспоминать... Ну так, самую малость, руки
друг на друга для смеха положили, а потом, знаешь... В общем, пробрало... Я не хотел
- ее муж хороший парень, Эварист... Но женщины, друг мой, когда их проберет, то
тут хоть паяльной лампой жги, они все равно своего добьются! Фатализм какой-то!
Кроме того, у консьержек в конуре все под рукой: шторки задернул и уже на кушетке
- хопля, кушать подано!
- Ты просто шут гороховый, Берю! Знаешь, что с тобой за это надо сделать?
- Нет.
- Даже не выгнать, а просто высечь!
- Это тебя так лихорадка бьет по башке, что ли? - огрызается соблазнитель.
- Ты же ведешь себя как свинья! Сидеть в засаде таким образом недостойно
человека, который каждый месяц получает нехилую зарплату за охрану общества от
подонков.
- Знаешь, я когда-то ошибся дверью. Хотел быть пастором, но видишь, как все
вышло!
Болезнь удерживает меня от взрыва благородного негодования, и, предчувствуя,
что его история далека до завершения, я приказываю поскорее подвести итог.
- Так вот, Адель, если хочешь знать, и сейчас женщина будь-будь. Если бы была
академия любви, то ее надо было бы поставить профессором на факультете зоологии...
- Умоляю, без деталей!
- В конце концов, такова жизнь, - философствует Толстяк. - Хуже всего то, что
потом мы оба заснули. Поздний час, физические упражнения, да еще мы приняли литр
на грудь, играя в карты, понимаешь, у меня глаза слиплись.
Он тяжело вздыхает и с сожалением пожимает плечами.
- Да так задрыхли, что только в шесть утра нас выковырнул из постели ее
вернувшийся муж. Ты бы послушал, как он блажил! Как выражался! Хоть святых
выноси! Он меня взял как голенького, представляешь? Я храплю себе вовсю и вдруг
сквозь сон чувствую, как какой-то тип - я сначала не разобрал кто - чистит мне
физию! На всю жизнь запомню ощущения! Я, естественно, просыпаюсь. Адель орет,
что, значит, случилось недоразумение... Ошибка, мол, ничего не было... Я пытаюсь
собрать манатки. Парень вопит на весь дом, вроде того, что я сволочь легавая! И что
ближайшую революцию он затеет сам лично, и не по телефону. У него будто и
конкретные мысли есть на этот счет - будьте покойны!
- Мне плевать на его мысли! - говорю я.
- В конце концов, чтоб он заткнулся, пришлось провести ему крюк в челюсть, и
он заснул. Ночной сторож после работы в такое время, сам понимаешь, должен
отдыхать! Мне ничего другого не оставалось, как надеть подтяжки и привет, Адель...
И вот я здесь!
- Несчастье тому, кто затеял скандал! - цитирую я кого-то, может, даже себя.
- Клянусь, Сан-А, если б ты был на моем месте...
- Все, хватит!
До меня начинает доходить услышанное. Температура трансформировала мое
восприятие. Теперь надо сообразить, какие будут последствия. Потешное
происшествие, нечего сказать! Проблем не избежать, но все равно забавно.
- Куда ездил Аква? Почему он так долго отсутствовал? - бормочу я.
Сообразив, что взбучки не будет, Берю решается вновь взять слово.
- Если хочешь, давай арестуем мужика, а я займусь допросом!
- Да заткнись ты! Все, что мог, ты уже совершил!
- Я тебе признаюсь, - продолжает Толстяк, игнорируя мой приказ молчать, - у
меня нервы на пределе. Видишь мой глаз? Красота, да? Ну и житуха, черт бы ее взял!
Сподобил же Господь такой профессии... Вдобавок я обещал в следующее воскресенье
петь в благотворительном концерте. Представляешь? Как тут выйдешь перед публикой
с такой рожей!
- Тебя примут с содроганием...
- Спасибо, - мрачно бурчит он.
- Ладно, проехали! Нужно снова обмозговать ситуацию. Поздно вечером я
отослал Пино в Маньи. Была мыслишка поставить мышеловку.
- Мышеловку?
- Именно! Вполне возможно, бандит Анж поедет туда, чтобы откопать труп
Келлера и спрятать концы. Поскольку ты напрочь засветился и Аква тебя знает,
быстро езжай на подмогу Пинюшу. Возьми с собой жратву, питье... Только никакой
выпивки, слышишь! Запритесь в доме, не создавайте шума и ждите. Если кто-нибудь
появится - хомут на шею и срочно сюда.
- Будет сделано, - рапортует Берю, довольный заданием.
- И еще совет, Толстяк...
- Да?
- Не приобретай вредных привычек Казановы, это не входит в твои
профессиональные обязанности.
- Да ладно, хватит меня лечить - я уже выздоровел! - смеется он, снова хватая
шляпу в руки.
Ну что с ним делать? Я люблю этого толстого бабника.
- Как считаешь, мне можно показаться на сцене в темных очках? Жалко ведь -
две недели репетировал мои любимые песни - "Каторжники" и "Розовый бутон"... -
И он запевает:
Во вкусе я твоем, Роза,
И если хочешь, завтра
Приду сорвать бутон
Своим шипом!
Стекла звенят. Фелиция бежит к нам, обеспокоенная легкими признаками
землетрясения. Толстяк напяливает на тыкву свою видавшую виды шляпу.
- Там восемь классных куплетов. Но не буду возбуждать болящих своим пением!
В которой я начинаю себя презирать
Усилия Фелиции не пропали даром: к полудню температура немного опускается,
но самочувствие такое, будто вашего доблестного Сан-А переехал трамвай. Маман
настоятельно уговаривает меня вызвать врача.
Доктор Тео - давний друг нашей семьи. Он помог мне появиться на свет, что
само по себе заслуживает награды - не менее ордена Почетного легиона (если бы его
уже не наградили раньше за достижения в области национального здравоохранения).
Я сдаюсь, поскольку знаю: маман не перенесет, если доктор воочию не убедится,
что через два дня я смогу самостоятельно жевать телячий бифштекс и запрыгнуть на
любую птичку, у которой не будет аллергии на мой шарм.
Лекарь живет в трех кварталах от нас и прибегает моментально, будто начал забег
с низкого старта. Добродушный толстяк с копной белоснежных волос, очками в
тяжелой золотой оправе и отвислыми ушами, доктор Тео действительно знает пульс
нашей семьи, как никто другой.
- Как дела, малыш? - обращается он ко мне, так как уже давно потерял счет
годам и очень рассеян.
- А я как раз хотел узнать ваше мнение, док!
Он широко улыбается.
Уже одно его присутствие успокаивает растревоженную моей болезнью матушку.
Она верит в него, как в Деву Марию Лурдскую.
Тео с внимательным видом выслушивает и простукивает меня, как делают теперь
только старые врачи. Затем, будто открыл новый закон Ньютона, изрекает вердикт:
- Ангина! Ничего страшного.
Он выписывает самое модное на данный момент лекарство, потом заметно теряет
ко мне интерес и принимается весело болтать с Фелицией. Внизу в столовой звонит
телефон. Маман идет снять трубку. Когда она возвращается, у нее на лбу написано:
"Пожарная тревога!"
- Звонил инспектор Лавуан. Он попросил меня сообщить тебе, что некий Анж
Равиоли был убит сегодня ночью.
В мгновение ока я оказываюсь в сидячем положении.
- Что?
И вдруг как рукой сняло всякую боль в горле, температуру, да и в тыкве
просветлело. Мигом забываю о присутствии доктора и его распоряжениях. Секунда -
и я уже на ногах.
- Ты с ума сошел, Антуан! - вскрикивает Фелиция. - Немедленно ложись в
постель...
- Чуть позже, маман! Мне нужно срочно мчаться туда.
- Но это неразумно, сынок, - сурово заявляет Тео, - могут быть осложнения...
- Они уже начались, можете поверить мне на слово, док!
Торопливо натягивая шмотки, я прошу его:
- Дайте мне что-нибудь, чтобы хоть сегодня продержаться, а завтра я вам обещаю
привязать себя к кровати.
- Ну и работа у тебя, мой мальчик! - хмыкает домашний терапевт.
Он открывает свой черный, видавший виды и бесчисленных раздетых пациентов (и
пациенток) саквояж, роется в нем и наконец протягивает мне плоскую коробочку.
- Три раза в день. Но это поможет тебе лишь мобилизовать твои внутренние
ресурсы. Чудес не бывает, мой друг!
- Отлично, док, вы просто волшебник!
- Работа его угробит, - стонет Фелиция.
Я пристально смотрю на лекаря, и старина Тео тут же начинает утешать маман:
- Ничего-ничего, он здоров как бык, моя дорогая! Ведь гонки легавых проводятся
круглый год, и никто не спрашивает у бедных собачек, есть у них ангина или нет.
Напяливаю на себя все, что можно, поверх всего накручиваю кашне, чтобы скрыть
свою небритость, и стартую.
Лавуан улыбается во весь рот.
- Я так и знал, что вы приедете, патрон.
Конечно, приятно командовать людьми. Но это одновременно накладывает на тебя
множество обязательств, в частности, ты утрачиваешь право болеть.
- Спасибо на добром слове! Ну выкладывай!
- Патрульные мотоциклисты из жандармерии обнаружили Равиоли на дороге в
Понтуаз. Он сидел за рулем своей американской тачки. Убит выстрелом в затылок.
Пуля прошла навылет и разбила лобовое стекло. Потому-то жандармы его и заметили.
- Где нашли машину?
- На въезде в город. Машина была аккуратно припаркована к обочине,
подфарники горели. Голова Равиоли откинута на спинку, будто он спал. Если бы не
разбитое стекло, убитого еще долго искали бы.
- Когда наступила смерть?
- Согласно первому заключению врача, между полуночью и двумя утра...
Мысленно я посылаю нежный привет строгому моралисту Сержу Акве, который
как раз и отсутствовал между одиннадцатью и тремя утра. Ох, как мне хочется
поболтать с ним с глазу на глаз! Но момент для интимных встреч еще не настал.
- Снимали отпечатки пальчиков в машине Анжа?
- Ребята из лаборатории сейчас именно этим и занимаются. Но отпечатки в
машине - вы же сами знаете, что это такое! Чтоб все их разобрать...
- Калибр пушки?
- Девять миллиметров. Потому-то пуля и прошибла ему череп насквозь. Такой
калибр, да еще в упор! У парня осталась лишь половина башки. Все остальное как в
томатном соусе.
Образ напоминает мне о собственном состоянии. О черт, до чего же гнусно! Будто
мою тыкву окунули в горячую воду...
- Принеси мне стакан воды...
Я заглатываю одну из таблеток, данных мне доктором Тео. Если учесть, какое
количество лекарств мы поглощаем, как только почувствуем хворь, то прямо-таки
удивительно, что средняя продолжительность жизни населения неуклонно растет.
Пытаясь хоть как-то унять боль в раскалывающейся голове, я на несколько секунд
сжимаю ее ладонями. Фармакология вряд ли в состоянии помочь мне сегодня. Чтобы
прийти в себя, придется обратиться к единственному, давно придуманному
человечеством средству, к которому только и следует прибегать в нашей проклятой
профессии.
- Прошу тебя, Лавуан, спустись в кафе напротив и принеси мне полный стакан
виски без воды и безо льда!
Он улыбается:
- В ход пошла тяжелая артиллерия?
- Да, по воробьям! Неси скорей!
Когда он выходит, я звоню в лабораторию:
- Вы сделали фотографии с пленки, которую я передал вам вчера?
- Да, господин комиссар.
- И теперь ждете приглашения, чтоб мне их принести?
- Но они не очень по качеству...
- О качестве разрешите мне судить самому!
Какой же я становлюсь злой, когда у меня температура! Сам себе не рад!
Минуты через три мне приносят фотографии. На одной из них Аква получился в
полный рост, но не хватает верхней половины физиономии. К счастью, другая, где
изображена падчерица, вышла вполне сносно, и это меня устраивает. Я кладу
фотографию в портмоне.
Лавуан возвращается с полным стаканом виски. Опрокидываю его залпом,
зажмуриваюсь и с трудом перевожу дух. Напиток проходит поверх миндалин, как
наждачная бумага. Но тут же тепло разливается по телу, и я начинаю чувствовать себя
намного лучше. Надеюсь, на этом запасе горючего удастся закончить гонку.
- Слушай, Лавуан, ты мне, кажется, говорил, будто Равиоли снял дом в Маньи
через местное агентство недвижимости?
- Да.
- Я больше чем уверен, что Анж Равиоли был связан с Аквой, нюхом чую - они
сообщники. Остается выяснить, стали они таковыми до или после переезда Равиоли в
Маньи. Поезжай в агентство и выуди из парня, с которым ты разговаривал по
телефону, побольше сведений. Узнай, представлялся ли Равиоли от лица Аквы, или же
он прочитал объявление в газете, или еще как-то узнал о сдаче дома? Словом, я хочу,
чтобы ты рассмотрел это дело через лупу, понял?
- Хорошо, патрон, еду туда сейчас же!
- Подожди.
Открываю бумажник.
- Держи. Это фотография падчерицы Аквы. Покажи ее парню из агентства. Пусть
он подтвердит, действительно ли она дочь Планкебле. Не забудь о том, что нужно
держать язык за зубами...
Лавуан уходит, натянув на голову шляпу из водоотталкивающей ткани. От него за
версту прет, что он легавый.
С трудом выбираюсь из кресла и делаю несколько шагов. Черт, перед глазами
круги! Как бы не хлопнуться прямо тут же на пол! Странное ощущение! Ноги ватные,
горечь во рту, в голове отупение. Стены, окрашенные гнусной казенной краской,
бешено несутся справа налево и становятся еще противнее.
"Дорогой мой Сан-Антонио, - говорю я себе вежливо, чтобы не спугнуть, - если
ты мужчина, в самый раз доказать это. Женщинам ты представлял такие
доказательства бессчетное количество раз, теперь докажи это самому себе!"
Шаг, другой... Все как-то нереально в окружающем мире - он то удаляется, то
приближается. Внутри меня лишь удивительная мягкость, пустота, хочется
растянуться на полу, чтобы не грохнуться, и выпасть в осадок.
Там, на горизонте, где кончается коридор, маячит Риголье. Я, каже
...Закладка в соц.сетях
