Жанр: Детектив
Коллекция профессора Страха
...ситуации, словно только и ждет, чтобы напасть. Я могла бы сказать, что
и вы, и я - мы пока еще вместе противостоим этому.
Это все пустые разговоры.
- Знаете, мы ведь не можем иметь все, что нам хочется. Быть человеком
порядочным - значит понять это и принять, а не добиваться невозможного любой
ценой.
Каждый берет от жизни то, что может, говорю. И если человеку многого в
жизни недоставало, он старается любым способом возместить недостачу, пока удача
на его стороне. Вам-то этого, конечно, не понять.
Смотрю, улыбается, вроде она меня много старше:
- Все-таки обращение к психиатру пошло бы вам на пользу.
На пользу мне больше пошло бы ваше дружеское обращение со мной.
- Но я ведь так с вами и обращаюсь. Разве вы не видите?
Мы долго молчали. Наконец она это молчание нарушила:
- Вам не кажется, что все это слишком затянулось?
Нет.
- Вы не отпустите меня?
Нет.
[96]
- Вы ведь можете связать меня, заклеить рот и отвезти в Лондон. Я не
проговорюсь ни одной живой душе.
Нет.
- Но ведь должно же быть что-то такое, чего вы от меня хотите?
Просто хочу, чтобы вы были со мной. Все время.
- Ив постели?
Я сказал вам, нет.
- Но вы же этого хотите?
Не хочу разговаривать на эту тему.
Ну, тут она заткнулась.
А я говорю, я не разрешаю себе думать о том, что считаю дурным. Считаю, что
это неприлично.
- Вы совершенно необыкновенный человек.
Благодарю вас.
- Мне хотелось бы видеться с вами, когда вы меня отпустите, вы мне очень
интересны.
Как звери в зоопарке?
- Просто я хочу вас понять.
Вам это никогда не удастся. (Должен признаться, мне нравилось в этих
разговорах, что я кажусь таким непонятным, таинственным. Пусть видит, что не все
на свете ей доступно.)
- Думаю, вы правы.
И вдруг она опускается передо мной на колени и три раза поднимает сложенные
руки ко лбу, вроде она - восточная рабыня.
- О великий и таинственный владыка, прими униженную просьбу твоей жалкой
рабыни о прощении! Я подумаю.
-Залкая рабыня оцень созалеет о плёхом письме.
[97]
Я не смог удержаться, очень уж было смешно, она могла здорово сыграть все,
что угодно.
Она так и осталась на коленях, только теперь ладони опустила к полу, лицо
серьезное ко мне подняла, смотрит прямо в глаза.
- Вы отправите письмо, правда?
Я заставил ее еще раз попросить, ну, потом согласился. Чуть не сделал самую
большую ошибку в жизни.
На следующий день я поехал в Лондон. Хватило глупости сказать ей об этом, и
она составила список, чего купить. Много всего. (Я потом понял, это чтоб я
побольше времени потратил.) Надо было купить какой-то особый сыр, не английский,
и в одном магазинчике в Сохо немецкие сосиски - она их очень любила, и несколько
пластинок, и кое-что из одежды. И картины какого-то художника, именно его и
никого другого. Я был ужасно рад, такой был день ничем не замутненного счастья.
Я думал, может, она забыла про четырехнедельный срок, ну, не забыла, конечно, но
поняла и приняла, что я ее так скоро не отпущу. Размечтался. Что там говорить.
Домой успел только к вечернему чаю и, конечно, сразу спустился вниз, с ней
повидаться. И сразу понял - что-то не так. Она вовсе и не рада была, что я
вернулся, и на покупки не взглянула.
Я скоро увидел, в чем дело, ей удалось высвободить четыре камня, видно,
хотела прорыть подземный ход, на ступеньках осталась земля. Я легко вынул один.
Пока я с ним возился, она сидела на кровати отвернувшись. Ну, за этими камнями
шла каменная стена, так что ничего страшного. Но я понял, в чем ее игра заклю[98]
чалась: все эти сосиски и картины и всякое такое. Умаслить меня хотела и время
протянуть.
Вы пытались устроить побег, говорю.
Она как крикнет:
- Да замолчите вы!
Я стал искать, чем она могла это все расковырять. Вдруг что-то пролетело
надо мной, со звоном прокатилось по ступенькам и упало на пол. Ржавый
шестидюймовый гвоздь. В толк не возьму, где она его отыскала.
Говорю ей, учтите, это в последний раз. Больше я вас надолго одну не
оставлю. Больше я вам не доверяю.
Она отвернулась, ничего не сказала, а я до смерти испугался, как бы она
опять голодовку не устроила, не стал настаивать, чтоб прощения просила. Ушел.
Потом, попозже, принес ей ужин. Она со мной не заговаривала, так что я опять
ушел, оставил ее одну.
На следующий день она была уже в норме, хоть и не разговаривала. Скажет
слово и опять молчит. А про побег, который чуть не устроила, вообще никогда
больше не упоминала. Но я заметил у нее на руке, на кисти, глубокую царапину, и
она морщилась от боли, когда пыталась рисовать, даже карандаш держать не могла.
Письмо я не отправил. Там, в полиции, они ужасно хитрые, здорово всякие
вещи узнавать могут. Еще в Ратуше со мной вместе работал один парень, у него
брат в Скотленд-Ярде служил. Так им там довольно было щепотки обыкновенной пыли,
и уже они знали, кто ты, откуда и всякое такое.
Конечно, когда она спросила про письмо, я покраснел: ну, пришлось сказать,
мол, потому что она мне все равно не верит и всякое такое. Вроде она поверила.
Мо[99]
жет, с моей стороны и не очень-то хорошо это было по отношению к ее родителям,
но, судя по ее же словам, не такие уж они были хорошие. Да и нельзя же обо всех
подряд заботиться. Что важно, то важно, а что не важно, то нет, как говорится.
Так же я поступил и с деньгами - она хотела ведь, чтоб я деньги послал тем
людям из Движения против ядерной бомбы. Я выписал чек и показал ей, но не
отправил. Ей нужны были доказательства (квитанция), но я сказал, мол, послал
деньги анонимно. Я это сделал, чтоб у нее настроение улучшилось (то есть чек
выписал), только какой смысл тратить деньги, если не веришь в это дело. Я знаю,
богатые люди часто выделяют на всякое такое разные суммы, но, мне кажется, они
это делают, чтоб их в газетах пропечатали или чтоб лишние налоги не платить.
Каждый раз, когда она принимала ванну, я снова забирал досками окно. Мне не
хотелось оставлять окно постоянно забранным. Все проходило нормально. Как-то,
было уже очень поздно (одиннадцать), я отклеил пластырь сразу, как она вошла.
Было очень ветрено, прямо настоящая буря. Когда мы спустились в гостиную (я
перестал называть эту комнату залой, уж очень она меня дразнила за это), ей
захотелось там побыть немного, руки у нее были связаны, так что ничего такого не
могло случиться; я включил электрокамин (она мне говорила, что искусственный
огонь в камине - верх безвкусицы, надо, чтоб настоящие поленья и настоящий
огонь, как я потом и сделал). Мы посидели немного, она - на ковре перед камином,
сушила волосы, а я просто смотрел на нее. На ней были свободные брюки - я их
купил, и она выглядела очень привлекательно, вся в
[100]
черном, только маленький красный шарфик, и волосы распущены. Перед тем как их
вымыть, она целый день ходила с двумя косами; самое большое удовольствие для
меня было каждый день смотреть, какую она прическу сделает. И вот она сидела у
огня с распущенными волосами, а я это больше всего любил.
Через некоторое время она поднялась и стала ходить по комнате. Движения
какие-то беспокойные. И только одно слово произносит: "Ску-ука". Снова и снова
повторяет. И так странно это слово звучит, и ветер за окном воет и всякое такое.
Вдруг остановилась передо мной:
- Развеселите меня. Сделайте что-нибудь.
Что сделать, - спрашиваю, - может, поснимать вас?
Но она не хотела фотографироваться.
- Не знаю. Ну, спойте, станцуйте что-нибудь.
Что-нибудь придумайте.
Я не умею петь. И танцевать не умею.
- Ну, анекдот расскажите. Какой знаете.
Не знаю никаких анекдотов, говорю.
И правда, ни одного не мог вспомнить.
- Ну, должны же вы знать какие-то анекдоты. Я думала, все мужчины вечно
рассказывают друг другу сальные анекдоты.
Даже если бы знал, вам не стал бы рассказывать.
- Почему же?
Они только для мужчин.
- АО чем, по-вашему, женщины меж собой разговаривают? Могу поспорить, я
знаю больше анекдотов, чем вы.
Ничего удивительного, говорю.
[101]
- О Господи, вы - как ртутный шарик. Никак не поймать.
Отошла от меня и вдруг схватила с кресла подушку, повернулась, поддала ее
ногой и - в меня. Ну, я, конечно, удивился, встал с дивана, а она - еще одну, И
еще, только промахнулась, сшибла с маленького столика медный чайник.
Эй, полегче, говорю.
- Двигайся, двигайся, о черепаха! (Я думаю, это она из какой-нибудь книжки
процитировала.) - Ну, потом стащила с каминной полки фаянсовый кувшин и бросила
мне. Мне кажется, она крикнула: "Лови!" - но я не успел, и он разбился о стену.
Потише, говорю.
Но она и второй швырнула. И смеется, смеется. В ней не было тогда никакой
злобы, казалось, она просто расшалилась, как ребенок. На стене около окна висела
красивая тарелка, зеленая, и на ней - дом деревенский, рельефом. Она и ее
стянула со стены и разбила на мелкие кусочки. Не знаю почему, только мне эта
тарелка очень нравилась и неприятно было, что она ее разбила. Ну, я крикнул,
очень резко, по-настоящему зло:
- А ну прекратить!
А она только руки к лицу подняла, нос мне состроила и язык высунула, грубо
так. Прямо как уличный мальчишка.
Я говорю, как вам не стыдно?
А она передразнивает: "Как вам не стыдно?"
Потом говорит:
- Пожалуйста, отойдите на эту сторону комнаты, а то мне не добраться до тех
красивых тарелок, что за
[102]
вами. - Рядом с дверью на стене висели еще две. - Или, может, вы их сами
разобьете?
Я говорю, ну ладно, прекратите, хватит уже.
А она вдруг бросилась между мной и диваном и прямо к этим тарелкам. Я встал
перед ней, спиной к двери, а она наклонилась и попробовала проскочить у меня под
рукой, ну, мне удалось схватить ее за локоть.
Тут у нее настроение вдруг резко изменилось.
И она спокойно так говорит:
- Уберите руки.
Ну, я, конечно, не послушался, подумал, может, она все еще балуется. Но тут
она еще раз сказала: "Уберите руки", да злым таким голосом, что я сразу ее
отпустил. Она отошла и снова села у камина.
Немного погодя говорит:
- Принесите щетку, я подмету.
Я сделаю это сам, завтра.
- Я хочу здесь прибрать. - Таким это барским тоном, прямо что твоя леди
высокородная.
Я сам.
- Это все из-за вас.
Конечно.
- Вы представляете собой совершеннейший пример мещанской глупости. В жизни
ничего подобного не встречала.
В самом деле?
- Да, в самом деле. Вы презираете тех, кто принадлежит к высшим кругам, за
их снобизм, за высокомерный тон, за напыщенные манеры, верно ведь? А что вы им
противопоставляете? Мелкое тщеславие, любование собой, тем, что не позволяете
себе неприличных мыслей, неприличных поступков, неприличного поведения. А вы
[103]
знаете, что все великое в истории искусства, все прекрасное в жизни фактически
либо оказывается тем, что вы считаете неприличным, либо рождено чувствами, с
вашей точки зрения совершенно неприличными? Страстью, любовью, ненавистью,
истиной. Вам это известно?
Не понимаю, о чем вы тут толкуете.
- Да все вы прекрасно понимаете! Зачем вы постоянно повторяете эти дурацкие
слова: неприлично, прилично, правильно, неправильно, должно, не должно? Почему
вас все время тревожит, прилично это или неприлично? Вы - словно несчастная
старая дева, которая полагает, что супружество - это непотребство и что все на
свете - непотребство, кроме чашки слабого чая в душной комнате, забитой старой,
пыльной мебелью. Отчего вы лишаете жизни саму жизнь? Губите все прекрасное?
У меня никогда не было ваших возможностей. Вот отчего.
- Вы же можете измениться, вы молоды, у вас теперь есть деньги. Вы можете
учиться. А вы что сделали? У вас была мечта, мелкая, маленькая, такие мечты,
наверное, бывают у мальчишек, которые занимаются мелким детским грехом по ночам,
а теперь вы из кожи вон лезете, стараясь вести себя со мной прилично, только
чтобы скрыть от самого себя, что мое пребывание здесь отвратительно,
отвратительно, отвратительно...
Вдруг она замолчала. Потом говорит:
- Бесполезно. Вам это все что китайская грамота.
Я понял, говорю, мне не хватает образованности.
Она - чуть не криком:
- Что за тупость! Прямо извращенность какая-то. У вас же есть деньги, и,
кстати говоря, вы вовсе не глу[104]
пы, вы могли бы стать кем угодно. Только вам надо стряхнуть с себя прошлое.
Убить в себе воспоминания О тетушке, о доме, где раньше жили, о людях, вас
окружающих. Уйти от их влияния. Стать другим человеком.
Лицо ко мне подняла и смотрит сердито, будто все это так просто сделать, да
я не хочу.
Ничего себе задачка, говорю.
- Смотрите, вот что можно было бы сделать. Вы могли бы... Могли бы
коллекционировать картины. Я бы вам помогла, говорила бы, что и где искать,
познакомила бы с людьми, которые рассказали бы вам о том, как собирают
произведения искусства. Подумайте, сколько бедных художников нуждаются в вашей
помощи. Вы могли бы их спасать, а не уничтожать несчастных бабочек, как какойнибудь
глупый мальчишка. Бабочек коллекционируют и очень умные люди.
- Умные... Что в этом толку? А вот можно ли назвать их людьми?
Что вы этим хотите сказать? - спрашиваю.
- Если вы сами не понимаете, как я могу вам объяснить.
Потом говорит:
- Как-то так получается, что каждый наш разговор кончается поучениями; я
начинаю назидать, говорить свысока. Вы всегда ухитряетесь сползти на ступеньку
ниже той, на которую шагнула я.
Она иногда вот так меня отчитывала. Конечно, я прощал ей, хотя в тот момент
было очень неприятно. Ей нужно было, чтоб я стал совсем другим человеком, я
таким в жизни не смог бы стать. Ну вот, например, после того, как она сказала,
что я мог бы коллекционировать картины, я всю ночь об этом думал; представлял,
как я
[105]
коллекционирую картины, и у меня огромный дом, и по стенам висят знаменитые
картины, и люди приходят на них посмотреть. И Миранда, конечно, тоже тут. Но все
время, пока об этом думал, знал, что это пустые мечты, что никогда я не стану
коллекционировать ничего, кроме бабочек. Картины, они ведь для меня ничего не
значат. Я бы их коллекционировал не потому, что мне этого хочется, так что и
смысла не было бы этим заниматься. Вот этого ей было не понять.
Она еще сделала несколько моих портретов, очень неплохих, только в них было
что-то такое, что мне не нравилось; она уже теперь не старалась придать рисункам
внешнее сходство, передать какие-то приятные черты, а больше пыталась, как она
говорила, передать характер, так что иногда изображала меня с таким острым
носом, что любого мог проткнуть, или рот делала узким и противным, я хочу
сказать, хуже даже, чем на самом деле. Я-то знаю, что я не красавчик. Я и думать
боялся, что четыре недели подходят к концу, не знал, что же дальше, что может
случиться, просто думал, ну, поспорит она, позлится, но я заставлю ее остаться
еще на четыре недели; ну, я хочу сказать, я думал, все-таки она в моей власти,
будет делать то, что я хочу. Просто жил изо дня в день, не планировал. Просто
ждал. Даже был вроде готов, что вот-вот полицейские появятся. Как-то ночью мне
приснился ужасный сон, вроде они пришли и я должен ее убить, прежде чем они в
комнату войдут. Казалось, это мой долг, я его должен выполнить, а у меня вместо
оружия только диванная подушка. Я ее бью, бью подушкой, а она все смеется. Тогда
я прыгнул на нее и раздавил, а она затихла, а когда подушку поднял, она опять
засмеялась, вроде только притворялась
[106]
мертвой. Проснулся весь мокрый от пота, это в первый раз мне приснилось, что я
кого-то убивай.
Она заговорила об отъезде за несколько дней до конца срока. Все говорила,
что ни одной живой душе не скажет, и, конечно, пришлось сказать, что я ей верю,
но я знал, что, даже если она и в самом деле не собирается никому говорить,
полиция или родители вытянут из нее правду рано или поздно. А она все говорила,
что мы будем друзьями и что она поможет мне покупать картины и познакомит со
всякими людьми и будет обо мне заботиться. Она была в те дни очень со мной мила;
ну, конечно, не без причины.
Наконец роковой день (десятое ноября; одиннадцатое ноября был день ее
освобождения) наступил. Первое, что она сказала, когда я принес ей кофе, может,
мы устроим сегодня праздник, прощальный вечер?
А как насчет гостей? - говорю. Шучу, конечно, хотя не так уж легко было на
душе, нечего и говорить.
- Только вы и я. Потому что... Ну, ведь мы благополучно пережили это время,
правда? - Потом говорит: - Только наверху, у вас в столовой, ладно?
Пришлось согласиться, выбора-то не было.
Она составила список, что купить в самом шикарном магазине в Луисе, и
спросила, не соглашусь ли я купить херес и бутылку шампанского, и я, конечно,
пообещал. Она была возбуждена и взволнована; я ее такой еще не видел. Думаю, я
тоже был возбужден. Даже в тот день. Чувствовал себя так же, как она.
Чтоб ее посмешить, говорю, в вечерних туалетах, разумеется. А она отвечает,
ой, жалко, у меня нет красивого платья. И мне нужно побольше горячей воды,
[107]
вымыть голову. Я говорю, мол, куплю вам новое платье, только скажите, какого
цвета и всякое такое, и я посмотрю, что в Луисе можно достать.
Странно, я так всегда был осторожен, и вот вам, теперь стою и краснею. А
она улыбается мне и говорит:
- Да я давно знаю, что это Луис. На диванной подушке ярлык остался. А
платье... мне хотелось бы черное, или нет, светло-коричневое... нет, подождите,
я сейчас. - И пошла к своим краскам, смешала их, как раньше, когда хотела, чтоб
я ей шарфик в Лондоне купил какого-то особого цвета.
- Вот такого цвета, простое, до колен, не длиннее, и рукава вот такие
(нарисовала), или совсем без рукавов, что-нибудь вроде этого, или вот такое.
Мне всегда нравилось, когда она рисовала. Так быстро, легко, будто ей не
терпится поскорее нарисовать то, что придумала.
Ну, естественно, мысли у меня в тот день были совсем не радостные. Всякий
другой на моем месте составил бы план. Не понимаю, о чем я думал. Не уверен
даже, что не думал о том, чтоб выполнить наше условие, хоть оно и было вырвано
силой, а вынужденное обещание вовсе и не обещание, как говорится.
На самом деле я поехал в Брайтон и обошел там кучу магазинов; и вдруг в
одном маленьком магазинчике увидел как раз то, что ей хотелось; сразу было
видно, платье высший класс, и сначала они даже не хотели его продавать без
примерки, хоть оно было как раз нужного размера. Ну, когда я шел к тому месту,
где припарковал свой фургон, я прошел мимо другого магазинчика, ювелирного, и
вдруг мне пришло в голову ей подарок сделать, может, понравится; а еще подумал,
может, легче
[108]
будет говорить с ней, когда дойдет до дела. В витрине, на черном бархате, лежало
ожерелье - сапфиры с бриллиантами, в форме сердца; то есть я хочу сказать,
ожерелье было так уложено, в форме сердца. Я вошел, оказалось оно очень дорогое,
триста фунтов, я чуть было не повернулся, чуть было не пошел прочь, но потом
более щедрая часть моей натуры одержала верх. В конце концов, деньги-то у меня
есть. Продавщица его примерила на себя, оно и в самом деле выглядело красиво, не
дешевка какая-нибудь. А она говорит, правда, камни мелкие, но все чистой воды и
стиль викторианский*. Я вспомнил, Миранда как-то говорила, мол, очень любит вещи
в викторианском стиле, это и решило дело. Ну, конечно, начались неприятности изза
чека, продавщица не хотела его принимать, только я заставил ее позвонить в
мой банк, она сразу запела по-другому. Конечно, если б я с ней говорил, как
какой-нибудь дерьмовый лорд Фу-ты ну-ты, ножки гнуты, поспорить могу, она бы...
Ну, у меня времени нет это здесь обсуждать.
Странно, как одно тянет за собой другое. Когда покупал ожерелье, увидел
кольца, и это сразу навело меня на мысль, какой план действий принять. Попрошу
ее выйти за меня замуж, а если откажется, ну, тогда мне придется ее оставить у
себя. Это будет хороший выход. Я же знал, она не согласится, не скажет "да". Ну
и купил кольцо. Приличное, но недорогое. Просто чтоб было что показать.
Приехал домой и помыл ожерелье (ведь его надевала та женщина в магазине,
продавщица, мне даже думать об этом было противно), убрал его подальше, но
----------------------------------------
* Викторианский - времен королевы Виктории (правила с 1837 по 1901 гг.), в
стиле XIX в.
[109]
так, чтоб в нужный момент сразу достать. Потом все приготовил, как она хотела:
цветы, и вино на маленьком столике, и стол накрыл, ну прямо тебе Гранд-отель,
ну, конечно, и всегдашние предосторожности не забыл. Мы договорились, что я в
семь часов за ней спущусь и приведу сюда. После того, как отдал ей свертки с
покупками, я не должен был к ней входить. Ну прямо как перед свадьбой.
Ну, я что решил, я решил, что разрешу ей подняться наверх, и пусть на этот
раз руки не будут связаны и рот не заклеен, только на один этот раз. Решил,
пусть, пойду на риск, но уж следить за ней буду кинжально и хлороформ с
четыреххлористым углеродом приготовлю, чтоб был под рукой, на всякий случай,
если что случится. Скажем, кто-то в дверь постучит, так я ее сразу в один момент
в кухне усыплю, свяжу и рот заклею, а потом уж и дверь могу отворить.
Ну, в семь часов я надел свой самый лучший костюм и рубашку и галстук новый
- я его специально купил - и пошел вниз, за ней. Шел дождь, это было к лучшему,
меньше риска. Она заставила меня ждать, минут десять, потом вышла. Ну, я чуть с
катушек не слетел. Мне даже на мгновение показалось, это и не она вовсе, все
было другое. От нее пахло французскими духами, я ей их подарил, и она в первый
раз за все время, что жила у меня, подкрасилась. И платье это надела, оно ей
очень было к лицу, цвет такой вроде кремовый, очень простое и элегантное, руки
до плеч и шея открыты. Платье было не девчачье, не молодежное, и она в нем
казалась прямо настоящей женщиной. И волосы высоко заколола, тоже очень
элегантно, не так, как раньше. Прическа в стиле ампир, так она сказала. Она,
[110]
была точь-в-точь как те девушки-манекенщицы в журналах; потрясающе, как она
могла выглядеть, если хотела. Помню, даже глаза были другие, она их обвела
черным и казалась взрослой и опытной. Опытной, вот точное слово. Конечно, я
сразу почувствовал себя неловким и неуклюжим. У меня было такое чувство, какое
бывает, когда следишь, как из кокона появляется имаго, расправляет крылышки, а
ты знаешь, что придется его убить. Я хочу сказать, красота сбивает с толку,
забываешь, что ты собирался сделать и как тебе следует поступить.
Она говорит:
- Ну как? - и поворачивается, показывает себя. Очень мило, говорю.
- И это все? - и смотрит, приподняв брови. Ну, выглядела она - лучше
некуда.
Красиво, говорю. Просто не знал, что сказать, хотелось смотреть и смотреть
не отрываясь, но я не мог. И еще - мне было страшно.
Я хочу сказать, мы вроде как стали еще дальше друг от друга, чем раньше. И
я все больше и больше понимал, что не могу ее отпустить.
Ну, говорю, поднимемся наверх?
- Как, без связанных рук, без кляпа?
Это время прошло, отвечаю. С этим покончено.
- Я думаю, эти два дня - сегодня и завтра - будут одним из лучших периодов
в вашей жизни. Из-за того, как вы собираетесь поступить.
Одним из самых печальных, не удержался я.
- Нет, неправда. Это начало новой жизни. И новой личности. - Тут она взяла
меня за руку и повела наверх по ступеням.
[111]
Лил дождь, и она только раз глубоко вдохнула сырой воздух, прежде чем войти
в кухню; потом прошла через столовую в залу.
- Очень мило, - говорит.
Мне казалось, вы говорили, что не любите это слово, что оно ничего не
означает.
- Ну почему же? Если вам что-то действительно нравится. Можно, я выпью
хереса?
Я наполнил бокалы. И вот мы так стояли, и я не мог не смеяться - она делала
вид, что комната полна народу, и она приветствовала кого-то рукой, и
рассказывала мне, кто это и что, а им - о начале моей новой жизни, потом она
поставила пластинку, заиграла тихая музыка, а сама она была такая красивая. Она
так изменилась, глаза сияли, и вся она была оживлена, и эти французские духи,
запах наполнил всю комнату, и херес, и тепло от настоящих поленьев, горевших в
камине, так что я заставил себя забыть о том, как собирался с ней поступить. Я
даже ухитрялся глупо шутить. Ну, во всяком случае, она этим шуткам смеялась.
Ну, она выпила еще бокал вина, и мы перешли в другую комнату, где я
потихоньку положил свой подарок рядом с ее прибором, только она сразу заметила.
- Это мне?
Возьмите посмотрите, говорю.
Она сняла обертку, и там был футляр из темно-синей кожи, и вот она нажала
кнопку замка и не может и слова сказать, смотрит на камешки и молчит. Потом
говорит:
- Настоящие? - и голос такой, восхищенный и испуганный.
Конечно. Камни мелкие, но высококачественные.
[112]
- Сказочной красоты, - говорит. Потом протягивает мне футляр. - Я не могу
это принять. Я понимаю. То есть, мне кажется, я понимаю, почему вы мне это
дарите, и я благодарна вам и тронута... только я не могу такой подарок принять.
Но я хочу, чтобы вы его взяли.
- Но... Фердинанд, ведь если молодой человек дарит девушке такой подарок,
это может означать лишь одно.
- Что? - спрашиваю.
- У людей в таких случаях возникают гадкие мысли.
Я хочу, чтобы оно было вашим. Прошу вас.
- Я его надену только на сегодняшний вечер. Я сделаю вид, что оно - мое.
Оно - ваше, говорю.
Она обошла стол, а футляр держит в руке.
- Пожалуйста, помогите мне его надеть. Тот, кто дарит девушке
драгоценности, сам должен их на нее надеть.
Стоит и смотрит на меня, близко так, потом, когда я взял ожерелье и надел
ей на шею, повернулась спиной. Никак не мог застегнуть, так дрожали руки, это
ведь я в первый раз коснулся ее кожи, не считая, конечно, когда руки ей
связывал. И так от нее хорошо пахло, я мог бы простоять так весь вечер. Как
будто мы в рекламный плакат попали, вроде картинка из журнала ожила. Наконец она
повернулась ко мне и смотрит в глаза:
- Нравится?
Я только кивнул, ничего не мог сказать. Хотелось сказать ей что-нибудь
приятное, какой-нибудь комплимент.
[113]
- Можно, я поцелую вас в щеку?
Я не ответил, но она положила мне руку на плечо, приподнялась на цыпочки и
поцеловала в щеку. Щека у меня, наверное, была как огонь. Я в тот момент прямо
как головеш
...Закладка в соц.сетях
