Жанр: Детектив
Туманный берег
...агноза. Ни отсутствие, ни наличие у тебя этой болезни ничего
не докажет. Во всяком случае, не докажет того, что в кафе была другая женщина. И
даже твои "провалы в памяти", касающиеся падения, не только ничего не объясняют
и не доказывают, но ещё больше запутывают... Есть, пусть шаткое, но алиби. Зато
нет мотива.
Даже если экспертиза установит, что волос, найденный на теле убитой
Кузнецовой, идентичен твоим волосам, и это не подтвердит ничего. Ты снова
вывернешься, как змея, как хитрая очкастая белка, избравшая совершенно
правильную тактику: "Доказывайте, объясняйте сами. Я была в этом кафе, меня
видели, меня помнят. Ненависти к Кузнецовой никогда не питала. За что вы меня
мучаете?"
Однако, вслух сказал так же спокойно и с расстановкой:
- Вас понесло в кафе не раньше не позже, чем в ночь убийства. Вы почему-то
оделись так, что в любой момент вас могла подменить за столиком любая другая
женщина, хотя бы отдаленно на вас похожая. Вы - бывшая любовница Валерия
Киселева, на даче которого убили супругов Райдер. Вы - жена бывшего
возлюбленного Олеси Кузнецовой... Слишком многое сходится именно на вас. Вам так
не кажется?
Муратова ничего не ответила. Сняла очки, положила их к себе на колени,
страдальчески сморщилась и потерла лоб пальцами обеих рук. Спросила, можно ли ей
принять лекарство. Андрей равнодушно кивнул на стакан и графин с водой. Она
достала из сумочки небольшой пластиковый флакон, вытряхнула на ладонь две белых
таблетки, проглотила, не запивая.
Он, между тем, продолжал:
- Возможно, супругов Райдер убила женщина невысокого роста, надевшая
мужские ботинки и имитировавшая мужские следы. В волосах убитой Кузнецовой нашли
черный женский волос... Хотите на неё посмотреть?
Возразить она не успела. Андрей выхватил из папки фотографию и сунул ей
прямо под нос. Фотографию мертвой женщины с разможенной головой и изуродованным,
залитым кровью лицом.
Синеватые жилки на Лилиных висках упруго вздулись, глаза расширились.
- Уберите.., - теперь её губы были почти белыми. - Пожалуйста, уберите!..
Я не знаю, как объяснить, я не могу объяснить... Ну, зачем мне её убивать?
- Скажите, кто пригласил вас в кафе? Мне безразлично, кто это: мужчина,
женщина. Я просто должен знать фамилию этого человека!
Она по-прежнему неотрывно смотрела на снимок, забыв надеть очки. Огромные
расширенные глаза, и это непонятное выражение...
- Простите, что?..
- Я должен знать фамилию человека, пригласившего вас в кафе.
- А разве показаний официанта недостаточно? Разве недостаточно того, что
меня видел и помнит, чуть ли не весь обслуживающий персонал? Вот вы говорите,
"плащ", "очки". Но официант ведь вспомнил мое лицо? Разве не так? Зачем же вы
спрашиваете? Что вы пристали ко мне с этими вашими синими пальцами?.. Я не имела
права посидеть в кафе? Вот скажите, не имела? Да, может быть, я ждала любовника!
- Валерия Киселева?
- Мы не поддерживаем отношений, и я... Я больше не имею отношения к этой
даче!
- Назовите фамилию подруги, пригласившей вас в кафе.
Она вдруг вся как-то сникла, вместо того, чтобы надеть очки, убрала их в
сумочку и тихо уронила:
- Нет... Я ничего больше не буду говорить. Доказывайте, что хотите. Ни
Олеси, ни, тем более, её мужа я не убивала.
Андрей отметил это "тем более", подумал о том, что возможное отсутствие у
Муратовой болезни этого Рено-Рейно хоть и не доказательство, но за него все-таки
можно будет зацепиться. Ведь, в самом же деле, не травма руки была у той
женщины, которая схватилась за стойку. Ведь склонен же официант считать, что у
женщины, заказавшей после полуночи кофе, пальцы были совершенно нормальные...
Он снова ощутил что-то похожее на тревогу, почему-то вспомнил о заболевшем
саксофонисте и ещё о том, что проспал и не успел утром побриться. Включил свет:
дождь все не кончался, и в кабинете было довольно темно.
Лиля, сложив тонкие пальцы домиком, держала их перед лицом.
Андрей неожиданно спросил:
- Лилия Владимировна, а у вас в детстве было какое-нибудь прозвище?
- Хотите узнать, не звали ли меня "львом" или "львенком"? - она кисло
усмехнулась. - Нет, меня звали "белкой"... Я не похожа на льва.
Она оставалась такой же скучной и вялой, и когда у неё снимали отпечатки
пальцев, и когда брали волосы на экспертизу.
Пропуск на выход он подписал: оснований для задержания не было никаких.
Жующий Красовский вошел в кабинет, когда Лиля уже брала из рук Андрея узкий
белый листок.
Медицинские карточки на стол Серега выложил довольно демонстративно. Она
скользнула по ним пустым взглядом. Андрей успел удивиться тому, что карточек две
- её и ребенка. Потом вспомнил, что Груздев говорил, что-то о наследственности в
связи с этим самым синдромом Рено.
Красовский сладко чавкнул над ухом, от него пахло шоколадом. И физиономия
его светилась непередаваемым, злым удовлетворением.
- Чего жуешь? - негромко спросил Андрей.
- "Лиона", - мурлыкающим голосом отозвался тот, не сводя пристального,
насмешливого взгляда с направляющейся к дверям Муратовой. И продемонстрировал
обложку от импортной шоколадки с оскаленной мордой льва и желтой надписью
"Лион".
И в этот миг у него внутри что-то оборвалось... Лев... Львенок... "Лион"...
Телевизор... Синие пальцы?.. Нет... Лампочки?.. Нет... Что-то еще, что-то...
Он поднял голову и встретился взглядом с Лилей, все ещё стоящей в дверях.
Со взглядом её расширенных, отчаянных, почти желтых глаз...
"Лион"... "Лев"... Олеся подписала рисунок "лев", а не "львенок"... Лев... Лион...
Пауза длилась всего секунду или две. Муратова резко развернулась и
стремительно вышла, хлопнув дверью.
- Я не хрена не понял, - сообщил Красовский, выбрасывая смятую обертку в
корзину для бумаг, - но у той бабы, на которую заведена карточка, не может быть
детей. В принципе. Никогда!.. Или она скрывает что-то медицинское, ту же болезнь
Рено, например, или я дурак... Вот карта ребенка. В ней указано, что мать - Лилия
Владимировна Бокарева.
- Подожди, - проговорил Андрей, наваливаясь локтями на стол и обхватывая
лоб ладонями. - Она ведь была переводчицей... Подожди, подожди, подожди...
В этой клинике были необычно широкие светлые коридоры и выполненные "под
дерево" двери индивидуальных одноместных палат. Почти из-за каждой двери
доносился звук работающего телевизора: по двум программам одновременно шли
какие-то сериалы. Телевизор "Сони" работал и в холле. Огромном круглом холле,
уставленном по периметру дорогой кожаной мебелью. Обыкновенным, "больничным",
здесь был, пожалуй, лишь цветок в кадке. То ли фикус, то ли ещё какой-нибудь
уродец из этого же семейства с широкими и глянцево блестящими темными листьями.
Согласно выписке из обменной карты, прикрепленной к медицинской карточке
маленькой Оли Бокаревой, Лилия Владимировна Бокарева рожала именно здесь, в
платной гинекологической клинике номер сто шестнадцать и благополучно произвела
на свет сильно недоношенную девочку весом всего лишь в полтора килограмма.
- Вот ещё только гинекологии не хватало! - бурчал Красовский по дороге
сюда. - И так по делу - бабье, бабье, бабье! Два мужика - и те какие-то
недоделанные...
Теперь он молчал. О чем-то причитала только молодая сестра из архива,
периодически уточняющая, разрешила ли главврач шариться в историях болезней и
родов.
- Но вы же нашли вашу Бокареву? - спрашивала она. - Нашли ведь? Что ещё
вам нужно? Давайте я поищу, вы только скажите. Вы же не разберетесь: тут не
только по алфавиту, тут по годам, по патологии, по анамнезу.
Но Андрей искал сам, потому что знал, что из медперсонала клиники пока
нельзя доверять никому. И нашел-таки. Запомнил фамилию доктора, подписавшего
заключение, сложил историю родов в папку и, мотнув головой Красовскому, быстро
вышел из архива.
Потом была невысокая русоволосая женщина в белом халате с проступающими на
щеках красными пятнами, холодно и зло утверждающая:
- Ребенок Кузнецовой умер... Какие у вас основания, чтобы делать такие
заявления? Я официально заявляю: ребенок умер.
Она не боялась. Или боялась, но не настолько, чтобы рассказать все.
Испугалась акушерка. Ее фамилия тоже фигурировала в истории родов. Что-что, а
пугать Серега Красовский умел: начал с обязательного увольнения, а закончил
сроком. До пяти лет.
Андрей смотрел на эту рыжеволосую девушку с сероватым лицом, усыпанным
веснушками, и думал о том, что её все-таки уволят. На самом деле, уволят, как и
педиатра с аккуратной, стильной стрижкой и алыми пятнами на щеках.
Он молчал и слушал, ни о чем не спрашивая, уже заранее зная почти все, что
она скажет. А она говорила о том, что эта (она не называла её иначе как "эта")
легла в клинику полтора года назад, о том, как она сразу строила из себя невесть
что и не хотела ни с кем разговаривать, о том, как ей выделили самую лучшую
палату...
... Самую лучшую палату в конце коридора. Естественно, с санузлом,
гардеробом и местом для детской кроватки. Хотя, зачем ей была детская кроватка?
"Эта" не собиралась рожать.
- Сколько-сколько у неё срок беременности? - ахнула гинеколог, которой
предстояло вести пациентку. - Двадцать три недели?.. Долгонько же девица думала!
У "этой" был довольно большой округлый живот и отеки на ногах. Да, плохие
почки. Да, кратковременные потери сознания, но она могла родить... Почему ей
отказались делать аборт? И срок пропустила, и опять же, какие-то там проблемы со
внутренними органами.
Ее бурно осуждал весь персонал. Двадцать три недели, и категорическое
нежелание сохранять жизнь ребенку, даже если он родится жизнеспособным!
Ультразвук показал нормальную девочку. Абсолютно нормальную. С довольно-таки
большим весом. Девочка могла выжить.
- Я не хочу, чтобы она всю жизнь провела в какой-нибудь барокамере с
трубочками в носу, - сказала "эта", глядя в стену. - Я не хочу урода. - И
добавила. - Я решила. Все!
Ее не могли заставить сохранить беременность, потому что показания к
искусственным родам все-таки имелись: почки, печень, да ещё много чего. Ей
просто объяснили: "Вы можете больше никогда не родить", она согласилась:
"Пусть".
"Эту" готовили к искусственным родам, время шло. Ее живот все сильнее
выпирал из-под длинного махрового халата, и она явно нервничала, когда дрожащей,
бледной рукой подписывала заранее отпечатанный документ: "Прошу не сохранять
жизнь моему ребенку... Не требуется... Согласна".
В соседней палате лежала девятнадцатилетняя жена какого-то крутого
авторитета - та, похоже, ненавидела новенькую сильнее всех. Девятнадцатилетняя
чуть не потеряла своего новорожденного мальчика, младенца с огромным трудом
вытащили с того света, и теперь она, естественно, не понимала, какой же сволочью
надо быть, чтобы сознательно убить собственное дитя?
"Эта" платила за медицинское обслуживание в клинике как и все, поэтому с
ней разговаривали. Пусть холодно и подчеркнуто вежливо, но разговаривали.
Правда, когда стимулирующий укол подействовал, и она начала кричать,
присаживаясь прямо посреди коридора на корточки, никто не успокоил ее: "Потерпи,
миленькая!" Никто из бригады не называл её по имени, когда она, красная и
потная, металась по родильному креслу. Ей говорили: "Тужьтесь, женщина! Дышите,
женщина!"
Вообще-то, она была даже не женщина, она была просто "эта".
Девочка родилась живой, но крохотной и красной, как освежеванная тушка
кролика. Гинеколог прокричала, глядя прямо в закатывающиеся глаза родильницы:
- Подумайте! Посмотрите на свою дочь! Еще минута, и её уже не спасти!
Подумайте, женщина!
"Эта" прошелестела:
- Я все решила. Оставьте меня в покое.., - и замолчала. Она не потеряла
сознание, она просто уснула, потому что очень устала.
Правда, снотворное ей все-таки вкололи. Вместе с глюкозой, в вену. Но уже
после того, как она подтвердила, что девочка должна умереть. (Рыжая акушерка
настаивала на этом, обливаясь слезами: "Вы мне не верите?.. Но она, честно,
отказалась от девочки. Только потом, потом...")
А потом младенца опутали проводами и положили в барокамеру. О малышке
знала вся бригада, принимавшая роды. О ней все молчали. Девочка оказалась
сильная, она выкарабкалась. Ее забрали как-то сразу. (Рыжая даже не успела
взглянуть на неё на прощание)...
- А мать? - спросил Андрей, внимательно разглядывая рисунок на линолеуме.
- Мать выписали до того, как забрали девочку?
- Да, конечно, - акушерка ещё раз всхлипнула и часто-часто закивала
головой. - Она чуть ли не на третий день после родов из клиники ушла. Оклемалась
маленько и ушла. Конечно! Ей же в свои заграницы надо было ехать с иностранцем
своим богатеньким, не бельмеса по-русски не понимающим!
- Спасибо, - сказал он и оставил с девушкой Красовского, чтобы тот записал
показания. А сам уже во второй раз направился к кабинету главного педиатра.
Та сидела в вертящемся кресле и, уронив голову на стол, рыдала. Она тоже
была женщиной и, оказывается, тоже боялась.
- Алла Леонидовна, - проговорил Андрей, плотно закрывая за собой дверь и
прислоняясь затылком к косяку, - не надо больше ничего отрицать. Ваша акушерка,
Зайцева, все сейчас подтвердила. Вопреки официальному, письменному заявлению
Олеси Владимировны Кузнецовой, вы сохранили жизнь её недоношенной дочери и
оформили на ребенка фальшивые документы. На данный момент меня интересует только
одно: продали ли вы ребенка или отдали бесплатно?.. То что вы отдали его Лилии
Владимировне Бокаревой, которая по медпоказаниям не может забеременеть, я уже
знаю.
Она подняла голову. Лицо её было мокрым и красным.
- Я - врач, - голос её был бесцветным, но твердым. - Мой долг - спасать
детям жизнь. Я просто спасла эту девочку и ни о чем не жалею. Пусть даже меня
уволят...
Когда они вышли на улицу, дождь уже закончился.
- Надо же, лицо процессуально самостоятельное, ты сильно выросло в моих
глазах! Просто в процессуально самостоятельную рожу! - как бы вскользь заметил
Красовский. - Выходит, есть и в твоей глупой голове мозги... Но, насколько я
понимаю, дело, в основном, в памяти?
Андрей легко согласился:
- В памяти.
Ему, на самом деле, было все равно...
- Н-да... А у меня из головы вылетело, что наша Олеся Викторовна беременная
была, когда уезжать собиралась. И что с абортом затянула... Ну, надо же!
- Жалко, что табельные мобильники ни в прокуратуре, ни в милиции не
выдают, - вздохнул он, поглядев на единственный таксофон на той стороне улицы. -
Жетон-то хоть у тебя есть?
Жетон у Красовского был. Катин рабочий номер Андрей помнил наизусть. Она,
правда, долго не понимала, что от не требуется, а когда поняла, начала энергично
возражать:
- Щурок, ты с ума сошел? Я же не специалист. Тебе с юристами, на всех этих
международных и наследственных делах специализирующихся, говорить надо. Нет, я
на себя такую ответственность не возьму!
Он слушал её голос, смотрел на рваные белые облака сквозь прозрачную
пластиковую крышу таксофона и успокаивал:
- Никакой ответственности... Да... Конечно, я проконсультируюсь... Ну, Катя,
пожалуйста! Просто так, на вскидку, а?..
В конце концов, она сдалась и спросила:
- Документы в роддоме остались, говоришь?.. Ну, тогда, наверное... Потом
есть ещё генетическая экспертиза... В общем, доказать то, что Кузнецова была
матерью этой девочки можно. Правда, генетическая экспертиза - только
факультативное доказательство, а вот документы - это уже что-то... Ну, что потом?
Потом ты все правильно говоришь: внебрачный ребенок без вопросов наследует по
материнской линии. Олеся погибла на следующие сутки, значит, успела унаследовать
за мужем. А дочь, в свою очередь, наследует за ней... Нет, прав на наследство
девочка не утрачивает... Понимаю, что удочерение. В том-то и штука, что официально
никакого удочерения не было. Нет документов о том, что Бокаревы удочерили
девочку. Формально она остается дочерью Кузнецовой, а они... Почти наверняка им
разрешили бы удочерение "задним числом": они ведь и так её растят... Да... После
всех наказаний и проволочек, конечно же...
- Спасибо, Катя, - успел сказал он и услышал в трубке пронзительный гудок
рассоединения. Второго жетона у Красовского не было.
Теперь он понимал все. Или почти все. Не ясным оставалось только то, как
Муратова-Бокарева планировала действовать потом. Найти у дочери заболевание,
которое потребует, например, анализов крови родителей? Разрыдаться и признаться
в том, что ребенок не ее? Поднять старые документы, посыпать пеплом голову,
расцеловывая при этом мордашку девочки? Закричать: "Это все равно моя дочь, и я
её никому не отдам"? Добиться теперь уже официального удочерения?
Потом! Потом должна была подоспеть приятная "неожиданность": мать девочкито,
оказывается, умерла и оставила малышке целое состояние! Ведь на момент
смерти матери девочка ещё не была удочерена, а только удочерение лишает ребенка
прав наследования за настоящими родителями... Все правильно, все логично. Все
страшно...
Наверняка, Муратова-Бокарева планировала уложиться в полгода, потому что в
течение шести месяцев заявляются права на наследство. Наследует Оленька Бокарева
- дочь Вадима и Олеси, деньгами пользуется приемная мать, убившая мать
настоящую...
Ее бы, действительно, никогда не поймали, если бы не бдительная и ревнивая
жена Валерия Киселева. На неё просто не было выходов! Но, как обычно бывает,
случайность зацепилась за случайность.
Сначала о существовании ненавистной Лили Муратовой вспомнила Тамара
Киселева, потом инцидент в кафе. Кто была эта вторая женщина, подменившая Лилю
почти сразу же, ещё предстояло узнать. Им не повезло, обеим не повезло. У второй
оказалась болезнь Рено. Если бы не этот приступ, случившийся так некстати, не
всплыла бы информация о синюшных пальцах. Никто бы не полез в медицинскую карту
Муратовой, никто бы не узнал, что та в принципе не может иметь детей...
- Эй, ты, рожа процессуальная, - Красовский тряс его за плечо. - Ладно
воображать. Я себя уже часа два Ватсоном чувствую. Или Гастингсом при лысом
Пуаро. Все, победил! Колись!.. Про Муратову я все понял - про "Лиона" непонятно.
Чего ты к шоколадке прицепился-то?
- Все просто, - он пожал плечами и торопливо поправился. - Точнее, мне
кажется, что просто. "Лион" твой с ходом моих мыслей совпал. Ну и вот...
- Ну и что - "вот"?
- Ну и ничего... Ты, кстати, как любит говорить наш Груздев, был ближе всех
к правильному ответу. Помнишь, как ты к "болезни Рено" придирался? Еще "Вольво"
и "Мерсы" вспоминал? Помнишь?
- Допустим?
- А Володька что на это сказал? Заумничал, что у тебя ассоциации
плебейские: типа того, что интеллигентный человек не автопарк бы начал
вспоминать, а хотя бы французского актера Жана Рено. Правильно?
Красовский, сощурив один глаз, кивнул. Похоже, он уже начал кое-что
понимать. Андрей хотел съязвить, что слышит натужный скрип мозгов, но сдержался.
Резко тормознул перед переходом: бегать на красный свет он не любил.
Подождал ещё пару секунд, заглянул Сереге в лицо:
- Не допер? Ну, ладно... На вскидку, ассоциации со словом "лион"! Теперь!
Сразу после того, о чем мы только что с тобой говорили. Ну! Только на слух. Не
по написанию, слишком грамотного из себя не строй.
- Ну, кино, - проговорил Красовский не очень уверено. - "Леон"
Бессоновский. Там Рено как раз играл. Киллера.
- Ну, вот и у меня та же логическая цепочка замкнулась. Рено - "лион" -
"Леон".
- А киллер при чем?
- Киллер ни при чем. Лион... Олеся была переводчицей. Английский,
французский, немецкий... Шоколадку свою вспомни: "лион" - "лев"! Она и подписала
"лев" под рисунком поэтому. Не "львенок", а лев! И ещё - телевизор... Сюжет фильма
воспроизведи. Ребенок рядом с убийцей! Ребенка воспитывает убийца... Она просто
дочку свою спасала перед смертью, надеялась, что расшифруют её картинку. На
Муратову намекала... Прямым текстом написать фамилию или что-нибудь в этом духе
нельзя. Увидела бы наша Лилия Владимировна, конечно, стерла бы все к чертовой
матери. А так - картинка, безобидный львенок. Лев...
На светофоре зажегся зеленый. Они быстро перебежали дорогу. Дел на сегодня
было ещё очень много: выяснить, что там с анализом волос, получить санкцию на
задержание Муратовой, начать разбираться со Слюсаревой. И прежде всего,
проверить её на болезнь Рено. Потому что, кто знает, было ли покушение?
Если оно, на самом деле, имело место, то выходит, что худенькая, похожая
на милую белочку Лиля действовала согласно программе-максимум: убрать не только
мать ребенка, но и вторую претендентку на наследство, бывшую жену Райдера. В
результате, получить все, потому что других наследников первой очереди не
остается... А если покушения все-таки не было, а?..
Кто была та, вторая, женщина в кафе, пока оставалось неясным. По крайней
мере, Наташа Слюсарева тоже имела ого-го-го какую заинтересованность в том,
чтобы Тим Райдер умер, оставив ей причитающуюся по закону долю...
А ещё был Киселев. Простой парень с автобазы Валера Киселев. То ли,
вправду, ничего не знавший и игравший постыдную роль пешки, которую передвигали
по доске маленькие бледные пальчики Лили, то ли?..
А ещё Вадим Бокарев, то ли переживающий по поводу смерти Олеси, на самом
деле, то ли довольно убедительно играющий роль страдальца...
- Что там с волосами? - с порога заорал Красовский, когда они влетели в
лабораторию.
- Волос с тела Кузнецовой и волосы, взятые на экспертизу, принадлежат
одной и той же женщине, - скучно сообщил Груздев, пряча свой вечный
полуторалитровый "Спрайт" под стол.
Серега нехорошо ухмыльнулся, потер ладони и, повернувшись к Андрею,
полуутвердительно проговорил:
- Ну что? Конец дамочке, а?.. Конец, это ещё мягко сказано! Да, Дюха?
С санкцией на арест как всегда проваландались. Она была благополучно
подписана у прокурора только к вечеру, а на следующий день пришло сообщение:
Лилия Владимировна Бокарева скрылась из квартиры, в которой постоянно проживала,
в неизвестном направлении, прихватив с собой деньги, документы и
полуторогодовалого ребенка...
Часть вторая. Лиля.
Маленькие черные мушки заполнили комнату. Противные черные мушки,
выписывающие немыслимые, хаотичные круги. Мушки молчаливые, они не жужжат. Зато
противно звенит в ушах, и голова, кажется, готова лопнуть, как слишком сильно
надутый воздушный шар.
Лиля осторожно сжала голову руками - так, словно это, и в самом деле, был
воздушный шарик, заполненный изнутри мушками и болью. Села на кровати. Рядом, на
стуле, стоял стакан с водой и белая пластиковая баночка с таблетками. Она выпила
сразу три и снова опустилась на подушку. Теперь уже лицом вниз.
Оленьки не было слышно. Скорее всего, она спала или возилась с игрушками
на специально расстеленном для неё шерстяном одеяле.
Скрипнула дверца старого кухонного шкафчика, что-то с грохотом посыпалось
в мойку. Наверное, как и четыре года назад, все те же крышки от алюминиевых
кастрюль. Запахло блинами. Кира Петровна готовила обещанный праздничный ужин.
При мысли о еде её ещё сильнее затошнило. Боль словно поднялась в голову
из позвоночника. Теперь казалось, что в черепной коробке болтается туда-сюда
блестящий шарик раскаленной ртути. Сильно потерлась лбом о подушку - легче не
стало. Перевернулась на спину.
Белый потолок, зеленые, в мелкий цветочек, обои, две полки с книгами.
Двухтомник рассказов Чехова, Лесков, "Сестра Керри", справочник фельдшера и
медицинской сестры, маленькая иконка в металлическом окладе, перевязанные марлей
неоплывающие церковные свечи из Иерусалима...
Солнце уже клонилось к закату, тюль на окне подсвечивался розовым. Лиля
потихоньку встала, запахнула на груди халат и, придерживаясь рукой за стенку,
побрела на кухню.
Кира Петровна, и в самом деле, пекла блины на двух чугунных сковородках
сразу. Смазывала готовые растопленным сливочным маслом и складывала аккуратной
стопкой. Оленька возилась здесь же, на полу. На одеяле перед ней лежали
китайская меховая собачка и розовый кривоногий пупс в шелковых трусах.
- Кира Петровна, - негромко позвала Лиля, не отлепляясь от косяка. Та
поспешно обернулась - немолодая, но все ещё статная, с выкрашенными в каштановый
цвет волосами и аккуратными, наманикюренными ногтями. - Кира Петровна, мне
поговорить с вами надо..
Та только тяжко вздохнула и свела брови домиком, отчего на лбу залегли две
глубокие вертикальные складки:
- Горюшко-то ты мое, горе! Разговоры разговаривать собралась! В зеркало на
себя смотрела? Бледная, как... ну, прям, как не знаю кто!.. В комнату сейчас
пойдем, давление мерить.
- Кира Петровна, подождите...
- Никаких "подождите"! Я тебе как бывшая медсестра говорю: отлеживаться,
пить лекарства и ещё раз отлеживаться! У тебя ребенок вон! Тебе о ней заботиться
надо.
Оленька с силой ударила себя розовым пупсом по носу и немедленно
скуксилась.
Лиля поморщилась. Сверкающая ртуть теперь словно вытекала из головы и
разливалась по всему телу горячей, отвратительной слабостью:
- Нет, Кира Петровна, это нельзя откладывать. Сначала я вам все скажу, а
потом уже вы сами решите, что с нами делать... Можно, я сяду лучше?
Шагнула к табуретке, тяжело опустилась на нее, придерживаясь рукой за край
стола, отвела от лица липкую от пота прядь и выдохнула:
- Мы... То есть, я... Получается, что я втягиваю вас в очень нехорошее дело.
- Знаю я все ваши девчоночьи нехорошие дела! - Та выдвинула из-под стола
ещё одну табуретку и тоже села, потянувшись к плите и на время отключив обе
конфорки. - С мужем поссорилась, ребенка увезла... Отлежись, подлечись. Успеете,
помиритесь. Ну, куда вы, скажи на милость, денетесь? А я что? Мне только хорошо
от того, что ты приехала... Думаешь, мне, старой, твой муж синяков наставит за то,
что я тебя прятала? Так он же у тебя, поди, не алкоголик и не уголовник?.. Чего
молчишь?
Она почувствовала, что не может заплакать. Просто не может - и все. Глаза
сухие, в голове сухо и горячо. Горло сжимает корявыми и шершавыми пальцами.
- Кира Петровна, вы мне верите?
- Слушай, что ты за вопросы задаешь? Верю, конечно! Отчего не верить?..
Сколько мы с тобой знакомы уже?.. Молчишь? Забыла?
- Четыре... Четыре с половиной года.
- Ну, во
...Закладка в соц.сетях
