Жанр: Детектив
Счастливая странница
... неведом страх. Поэтому ее
печальные слова мало что значили, они говорили только об опасении сглазить. Они
мирно доели свои порции.
После еды Ларри откинулся на спинку стула с сигареткой в зубах, и Октавия с
матерью завели с ним разговор, припоминая его юношеские проделки.
Винни взял оставленную Луизой тарелку со спагетти и на минуту опустил ее
кусок говядины в горячий соус. Потом он накрыл все другой тарелкой.
- Вот и молодец, - одобрила Лючия Санта. - Отнеси невестке поесть.
Винни спустился вниз по лестнице с тарелками и питьем. Через несколько минут
он возвратился с пустыми руками и снова уселся за стол.
Окинув его взглядом, Ларри спросил:
- Ну, как она?
Винни кивнул, и Ларри вернулся к прерванному рассказу.
Глава 10
Субботним днем конца марта Октавия Ангелуцци стояла у кухонного окна, глядя
на задний двор.
Он был разделен деревянными заборчиками на множество отдельных двориков.
Октавия разглядывала эти каменные сады с бетонной почвой. Какой-то paesano,
заскучавший по родине, притащил во двор ящик, напоминающий формой шляпутреуголку,
и насыпал в него пыли, воображая, что это земля; из пыли поднимался
костлявый ствол. Внизу от ствола отходили маленькие отростки, похожие на пальцы,
на которых дрожали мертвые желтые листочки. Из зацементированной серой клумбы
торчал, озаряемый серебристым зимним светом, красный цветочный горшок. Над ним
густо висели, перекрещиваясь так замысловато, что между ними не смогла бы
пролететь самая хитроумная ведьма, бельевые веревки, уходящие от окон к смутно
виднеющимся деревянным шестам.
Октавия чувствовала чудовищную усталость. Видимо, думала она, во всем виноват
холод, эта длинная зима без единого солнечного лучика. Из-за депрессии стали хуже
платить, и она работала теперь больше, а получала все равно меньше. Вечерами они с
матерью пришивали на лоскутья пуговицы, порой призывая на помощь и детей.
Однако мальчики фыркали из-за нищенской оплаты - цент за лоскут - и всячески
отлынивали от работы. Это вызывало у нее только смех: дети могут позволить себе
независимость.
У нее болела грудь, глаза, голова. Наверное, у нее жар. Из головы не выходила
одна и та же мысль: что станет с ними без денег от Ларри, как они будут поднимать
четверых детей? Не проходило недели, чтобы она не снимала с их с матерью
почтового счета некоторой суммы. Прекрасная мечта потеряла очертания: они были
отброшены назад, от владения собственным домом их снова отделяли долгие годы.
Глядя вниз на безрадостный двор, который внезапно обрел жизнь благодаря кошке,
прошедшейся по забору, она думала о Джино и Сале, обреченных, возможно, на
участь безмозглых грузчиков - неотесанных, грубых, увязших в трущобах,
обзаводящихся детьми и обрекающих их на столь же нищенское прозябание. Ее
охватила невыносимая тревога, сменившаяся страхом и настоящей тошнотой. Она уже
видела, как они раболепствуют перед подлецами и клянчат подачку, подобно своим
родителям. Беднякам приходится побираться - иначе не выживешь.
А как же Винни? Октавия вздрогнула: его будущее она уже и вовсе не принимала в
расчет. Ему придется рано начать трудиться, чтобы помогать братьям и сестрам.
Иного выхода не просматривалось.
Ах, этот проклятый Ларри - ведь он бросает семью в тот самый момент, когда
она больше, чем когда-либо, нуждается в его помощи! И еще смеет приходить к ним
лопать!
Впрочем, все мужчины - подлецы. Ей внезапно представился мужчина вообще -
волосатый, как горилла, голый, с огромным, торчащим кверху органом для
изготовления детей. Да, такие они и есть!
Кровь прилила ей к лицу, и она почувствовала такую слабость, что едва добралась
до кухонного стола и осела на табурет. Ее грудь раздирала боль, от которой
перехватывало дыхание. Она с обреченным ужасом поняла, что больна.
Октавию, упавшую лицом на стол, рыдающую от страха и от боли и пачкающую
белую клеенку с голубым рисунком своей мокротой, окрашенной кровью, первым
обнаружил Джино. Октавия прошептала:
- Сходи за матерью и тетушкой Лоуке...
Джино так перепугался, что, ни слова не говоря, кубарем скатился по лестнице.
Озабоченная родня застала Октавию отчасти пришедшей в себя, с выпрямленной
спиной. Однако пятна на клеенке говорили сами за себя. Октавия собралась было
вытереть стол, чтобы не всполошить мать, но потребность в симпатии и опасение быть
обвиненной в симуляции в ближайшей же семейной ссоре вынудили ее оставить все
как есть.
Лючия Санта ворвалась к ней первой. Ей сразу бросился в глаза удрученный,
болезненный, виноватый вид дочери; она перевела взгляд на кровь на клеенке,
заломила руки, запричитала и разразилась слезами. Эта театральность всегда
выводила Октавию из себя; даже Джино пробормотал из-за материнской спины:
- Ради бога...
Однако сцена отняла всего минуту. Мать мгновенно овладела собой, взяла дочь за
руку и повела ее через комнаты.
- Бегом к доктору Барбато! - крикнула она на ходу Джино.
Тот, чуя приключение и полный сознания собственной значительности, помчался
вниз еще шустрее, чем несколько минут назад.
Уложив Октавию в постель, Лючия Санта вооружилась пузырьком со спиртом и
уселась рядом с дочерью в ожидании врача. Щедро поливая спиртом ладонь, она
протирала Октавии лоб и щеки. Обе успели успокоиться; Октавия видела на лице
матери знакомое сердитое выражение, означавшее, что дочь и остальная семья теперь
и подавно заслоняют от нее весь остальной мир. Она попробовала пошутить:
- Не волнуйся, ма. Я поправлюсь. Во всяком случае, я не собираюсь родить
ребенка без мужа. Я по-прежнему хорошая итальянская девушка.
Однако в подобные моменты Лючии Санте изменяло чувство юмора. Жизнь
научила ее уважительному отношению к ударам судьбы. Она сидела у изголовья
дочери, как маленький Будда в черном. Дожидаясь врача, она лихорадочно
размышляла, что будет означать для семьи болезнь, к каким новым лишениям она
приведет. Невзгоды подступали со всех сторон: муж отнят, сын женился раньше
времени, депрессия лишает работы, а теперь еще болезнь дочери. Она собиралась с
силами, ибо понимала, что речь идет теперь не об отдельных неприятностях.
Под ударом оказалась вся семья, самая ее ткань, жизнь. Семье грозила теперь не
череда ударов, а полное уничтожение, бездна отчаяния.
Доктор Барбато поднялся следом за Джино по лестнице и прошел к кровати
Октавии. Он был, как всегда, щеголевато одет, усики его были аккуратно
подстрижены. Он приобрел билеты на оперу в Бруклинскую Академию музыки и
теперь торопился. Он едва не отказался от посещения больной, едва не посоветовал
мальчишке обратиться в "Белльвю".
Стоило ему увидеть девушку и выслушать их рассказ, как ему стало ясно, что он
напрасно пришел сюда. Девушке все равно не миновать больницы. Однако он уселся у
ее кровати, видя, насколько она смущена тем, что ее будет осматривать такой молодой
мужчина и что при этом будет присутствовать ее мать, не спускающая с нее глаз. "Эти
итальянцы воображают, что мужчина не побрезгует женщиной даже на смертном
одре", - неприязненно подумал он.
- Что ж, синьора, - произнес он, - придется мне осмотреть вашу дочь.
Попросите мальчика выйти.
Мать обернулась и увидела, как расширились у Джино его любопытные глаза.
Шлепнув его, она прикрикнула:
- Брысь! Раз в жизни разрешаю тебе: можешь убегать.
Джино, ожидавший похвалы за проявленную прыть, удалился на кухню, бормоча
проклятия.
Доктор Барбато приложил стетоскоп к груди Октавии и, как того требовала
профессия, уставился в пространство; на самом деле он прекрасно рассмотрел тело
девушки. К его удивлению, она оказалась совсем худенькой. Полная грудь и широкие,
округлые бедра создавали обманчивое впечатление. Она здорово потеряла в весе, но по
ее крупному лицу этого невозможно было заметить, поскольку, при всей его
миловидности, его трудно было представить изможденным. Ее огромные темные глаза
испуганно наблюдали за ним. Врач успел отметить - не выходя, впрочем, за рамки
профессионализма, - насколько созрело ее тело для любви. Она напомнила ему
обнаженную красавицу с картины, которую он видел в Италии, путешествуя после
окончания медицинского факультета. Она была женщиной классического типа, самой
природой предназначенной для деторождения и обильных утех на супружеском ложе.
Лучше бы ей побыстрее выйти замуж, не обращая внимания на болезнь.
Он встал, накрыл плечи девушки простыней и со спокойной уверенностью сказал:
- Поправитесь!
После этого он поманил мать в соседнюю комнату. Однако Октавия, к его
удивлению, взмолилась:
- Доктор, прошу вас, говорите при мне! Матери все равно придется все мне
рассказать. Иначе она не будет знать, как ей поступить.
Врач знал, что с такими людьми все равно не удастся соблюсти тонкостей
профессии. Поэтому он безмятежно произнес:
- У вас плеврит. Несильный, но в больницу придется лечь все равно: там вам
будет спокойно, там вам сделают рентген. Кровохарканье - дело нешуточное. Вдруг
у вас не в порядке легкие?
Последние слова напомнили ему об опере, которую ему предстояло слушать
вечером. Там героиня, умирающая от туберкулеза, станет голосить, как безумная, в
огнях рампы... Она лишается всего лишь любви, то есть удовольствий; к ее смерти
трудно отнестись серьезно. Стараясь, чтобы его голос звучал как можно искреннее, он
сказал:
- Не беспокойтесь. Даже если задеты легкие, надеюсь, что все обойдется. Вам нет
причин пугаться.
Самое худшее, что может случиться, - что дочери придется несколько месяцев
отдохнуть. Так что прямо завтра - в больницу "Белльвю". Пока я оставлю ей коекаких
лекарств. - Он вручил матери несколько образцов, присылаемых ему аптеками.
- Запомните: не позднее завтрашнего дня - в "Белльвю". В квартире холодно, дети
шумят, а ей нужен покой. И рентген. Уж не подведите меня, синьора! - И он добавил
чуть ласковее:
- Не беспокойтесь.
Врач ушел, чувствуя одновременно отвращение к самому себе и удовлетворение.
Он бы мог заработать пятнадцать долларов, а не жалкие два: лечить ее всю
следующую неделю в своем кабинете, там же сделать рентген и так далее. Однако для
него не представляла тайны бедность этой семьи. Чуть погодя он уже негодовал на
себя, сокрушаясь, что ему приходится так дешево продавать свое умение и что
жертвы, понесенные его отцом, дают такую мизерную отдачу.
В его руках находилось мощное оружие для добывания денег, но он не мог
использовать его сполна. Вот ведь незадача: почему она - не дочь Panettiere? Его бы
он доил и доил, от него бы он не отстал. Причем никто не был бы вправе упрекнуть
его в недобросовестности. Ничего, придет время, когда он приобретет практику на
таком участке, где сможет с чистой совестью сколотить настоящее состояние. Что
поделаешь: он, доктор Барбато, не выносит вида и запаха бедности! Проявив
сострадание и участие, он потом много дней подряд корил себя за это. Он совершен-"
но искренне рассматривал это свое качество не как достоинство, а как крупный
недостаток.
Сал и Винни, вернувшиеся домой после воскресного похода в кино, сидели на
кухне и утоляли голод большущими кусками грубого хлеба, сдобренного уксусом и
оливковым маслом. Джино, надувшись, забился в угол и корпел над уроками. Лючия
Санта хмуро обвела взглядом свое потомство.
- Джино! - позвала она. - Возьми из моего кошелька десять центов - это тебе.
Потом сходишь за своим братом Лоренцо - пускай поднимается к нам. Subito!
"Сейчас же! (ит.)".
Глядя, с каким рвением он помчался выполнять ее просьбу, моментально забыв об
обиде, она испытала прилив любви к сыну, подействовавший на ее напряженные
нервы как целебный бальзам.
На следующее утро Лючия Санта совершила настолько чудовищный поступок, что
мгновенно утратила симпатию всей Десятой авеню и всех тех, кто сочувствовал ей в
новом обрушившемся на нее горе.
Доктор Барбато до того разгневался, что выругался по-итальянски - с момента
поступления на медицинский факультет с ним ни разу не случалось ничего
подобного. Даже тетушка Лоуке отругала Лючию Санту. Ведь это глупо, аморально,
это просто поразительно; и все это говорилось всего лишь о поступке,
продиктованном любовью... Лючия Санта не отдала дочь в благотворительную
больницу "Белльвю"; вместо этого она велела Ларри отвезти их во Французскую
больницу, что между Девятой и Восьмой авеню, всего-то в квартале с небольшим от
их дома.
Это была радующая глаз, чистенькая, но очень дорогая больница. Здешние
медсестры будут вежливы, врачи обворожительны, секретари услужливы. Здесь не
придется часами ждать в мрачных казематах.
Здесь с дочерью Лючии Санты обойдутся как с человеком, то есть как с
платежеспособным членом общества.
При этом Лючия Санта была удивлена своим поступком больше, чем кто-либо
еще. Это был фантастически глупый шаг, грозящий поглотить сбережения целого года
в момент, когда они всего нужнее.
Ведь дом на время лишался основного работника!
Такое можно было учудить только в полном ослеплении.
Однако у Лючии Санты были на то свои причины. Она пролежала с открытыми
глазами всю ночь, и, несмотря на бодрствование, ее терзали кошмары.
Она представляла себе свою молоденькую красавицу-дочь заключенной в
тюремных бастионах "Белльвю", потерянно ползающей по зловещим закоулкам,
собирающей презрительные плевки, как брошенный в зловонную клетку зверек.
Кроме того, сыграло роль суеверие: ее муж, попав в "Белльвю", так и не вышел оттуда.
Нет, эта больница - форменная покойницкая: ее дочь погибнет там, ее разрубят на
мелкие кусочки и распихают по колбам...
В ранний предутренний час Лючия Санта пришла к окончательному решению и
почувствовала такое облегчение, что махнула рукой на мнение друзей, родственников,
соседей. В темноте, уткнувшись лицом в подушку, она горько всплакнула -
одинокими, страшными слезами, не предназначенными для чужих глаз; они помогли
ей справиться с тревогой лучше всяких утешений, кто бы ни утешал - пусть даже
друг или любимое существо. Лючия Санта оплакивала уходящие силы, ибо ей было не
у кого их черпать. Так плачут люди, которые слишком горды, чтобы показать, что
нуждаются в жалости. На рассвете слезы ее высохли; когда пришло время вставать,
лицо ее приняло решительное, непреклонное выражение.
Дети отправились в школу; пришел Ларри; они завернули тепло одетую Октавию в
одеяла. Снеся ее вниз по лестнице едва ли не на руках, они усадили ее в машину
Ларри. Сев рядом с сыном, Лючия Санта скомандовала:
- Во Французскую больницу!
Октавия пыталась возражать, однако мать прикрикнула на нее:
- Спокойно! Больше ни слова!
Формальности отняли совсем немного времени.
Октавию поместили в тихую, чистую, симпатичную палату с молодой соседкой.
На стенах палаты висели картины. По дороге домой Ларри, всегда ревновавший мать к
сестре, объявил, что станет давать семье по пять долларов в неделю, пока Октавия
снова не выйдет на работу. Мать потянулась к нему, потрепала по щеке и сказала поитальянски:
- Ты славный мальчик, Лоренцо.
Однако тот расслышал в ее тоне отступничество: она уже не принимает его в
расчет, он вышел у нее из доверия, в новом кризисе она не может на него опереться. А
ведь будь он на месте Октавии, доверяй мать не ей, а ему, он никогда бы не
дезертировал, как она.
Лючия Санта Ангелуцци-Корбо, подобно генералу, попавшему в окружение,
вершила судьбу своего семейства, стараясь облегчить его муки: она просчитывала
тактические ходы, размышляла над стратегией, взвешивала наличные ресурсы,
определяла степень надежности союзных сил. Октавия проведет вдали от семьи, в
доме отдыха, полгода. Видимо, она не будет работать в общей сложности год.
Зарплату за целый год - долой.
Лоренцо давал ей в неделю по пять долларов, иногда на два-три доллара больше.
Винченцо станет подрабатывать в пекарне - еще пять долларов в неделю плюс
экономия на хлебе. От Джино не было ни малейшего толку, Сал и Эйлин были еще
слишком малы...
А тут еще беременность Луизы, жены Лоренцо, - новая трещина в щите... Лучше,
видимо, вообще не принимать в расчет деньги от Лоренцо.
А если зайти с другого конца? Винченцо осталось еще три года до окончания
школы. А обязательно ли ему доучиваться до последнего класса? Джино слишком
своеволен, но его придется приручить: он обязан помогать, нечего проявлять к нему
столько снисходительности.
Теперь мать лучше, чем раньше, понимала, как важна для семьи Октавия, и не
только в смысле денег. Ведь это она заставляла детей учиться на хорошие оценки, это
она водила их в бесплатную зубную поликлинику Гудзоновой Гильдии, это она
планировала экономию и взносы на сберегательный счет, независимо от того, сколько
им требовалось денег на еду и одежду. Это Октавия вселяла в мать силы, это на нее та
опиралась в нечастые минуты слабости.
Теперь, размышляла Лючия Санта, ей снова приходится в одиночку вести
страшную битву. Однако она стала старше, закалилась в борьбе, поднакопила опыта и
не ведает больше беспомощного отчаяния и ужаса, которые испытывала, когда
осталась молодой вдовой. Она напоминала украшенного шрамами ветерана,
прошедшего через множество невзгод; ее воинственный дух не раскисал больше от
глупых мечтаний, присущих молодости. Теперь она сражалась с небывалым
отчаянием, ибо понимала, что борьба идет за саму жизнь.
Лючия Санта приняла решение, подсказанное обстоятельствами: ей не оставалось
иного выхода, кроме как запросить благотворительной помощи, обратиться за
пособием. Прийти к такому решению оказалось непросто. Ей пришлось много о чем
передумать.
О чем не шло речи, так это о совести, о сомнении, честно ли она поступает,
заставляя власти брать ее семью на содержание. Ведь она родилась в стране, где народ
и государство - непримиримые враги.
Нет, ее мучили сомнения иного свойства.
Благотворительность - это соль, обильно присыпающая раны. Соглашаться на нее
- значит, причинять себе боль. Государство оказывает помощь с горькой ненавистью,
какую испытывает жертва шантажа. Получатель благотворительных денег вызывает
раздражение, на него сыплются оскорбления, он подвергается глубокому унижению.
Газеты клеймят бессовестных типов, которые предпочитают попрошайничать, вместо
того чтобы голодать вместе со своими детьми. Никто не сомневается, что бедняки,
выклянчивая помощь, обводят государство вокруг пальца, испытывая от этого немалое
наслаждение.
Что ж, некоторые действительно поступают именно так. Ведь есть же люди,
находящие удовольствие в том, чтобы втыкать себе в брюхо раскаленные иглы и
глотать бутылочные осколки! О вкусах не спорят.
Если же говорить о гуманности вообще, то бедняк принимает
благотворительность, испытывая стыд и утрачивая уважение к самому себе - разве
это зрелище не достойно жалости?
Ларри вызвал социального работника к ним домой, но сам при беседе не
присутствовал - этого не выдержала бы его мужская гордость. Нет, не станет он в
этом участвовать! Он не имеет к этому никакого отношения. Лючия Санта спрятала
подальше импортное оливковое масло, без которого она не мыслила стряпни; стоит
визитеру приметить его - и пиши пропало.
Гость явился под конец дня. Он оказался серьезным молодым человеком с
круглыми, как плошки, глазами, на которого трудно было смотреть без смеха.
Густыми круглыми бровями и темными кругами под глазами он напоминал сову.
Однако он был отменно вежлив: он учтиво постучался, а обследуя квартиру, то и дело
извинялся; он распахивал дверцы шкафов и рыскал по квартире скорее как будущий
квартиросъемщик, а не как чиновник, решающий вопрос о пособии. Он обращался к
Лючии Санте "синьора", а сам именовался элегантно: Ла Фортецца.
Он внимательно выслушал рассказ Лючии Санты и записал в книжечку все
подробности, кивая и шепотом сочувствуя ей по-итальянски. Он говорил поитальянски
так, словно выучил его в колледже, но понять его было можно.
Он разложил на столе формуляры и принялся задавать свои вопросы. Нет, нет, ни у
нее, ни у ее детей нет банковского счета; у нее ничего нет, никакой страховки; у нее
нет на продажу никаких драгоценностей, кроме обручального кольца - впрочем, он
заверил ее, что кольцо не в счет. Когда эта канитель, наконец, завершилась, мистер Ла
Фортецца уселся на стул, уцепившись руками за край стола, как когтями, и устремил
на Лючию Санту осуждающий взгляд своих круглых совиных глаз.
- Синьора Корбо, - начал он, - мне очень неприятно говорить вам об этом, но я
вынужден уведомить вас, что у нас будут трудности. На троих ваших старших детей в
связи с несчастным случаем с их отцом заведены опекунские банковские счета.
Строго говоря, если вы хотите получать пособие, то вам придется отказаться от этих
денег. Таково требование закона. Если я не заявлю об этих ваших деньгах, то у меня
возникнут неприятности. - Он пристально посмотрел на нее.
Эти слова застали Лючию Санту врасплох. Такой вежливый итальянский юноша
- а шпионит, ходит по соседям, собирая сведения, подстраивает ей ловушку! Это
взбесило ее. Она с горечью произнесла:
- Хорошо, я выброшу эти деньги на улицу.
Он улыбнулся ее словам, как хорошей шутке, и стал ждать. Она почувствовала, что
еще не все потеряно.
- Так вы совсем ничего не можете для меня сделать? - спросила она.
Ла Фортецца немного поерзал и улыбнулся, как сова, глотающая огромную мышь.
- Ах, синьора, - проговорил он, - знаете, как говорят, услуга за услугу. - Все
еще испытывая неудобство (он был пока слишком молод, чтобы как ни в чем не
бывало расписываться в нечестных намерениях), он объяснил, что рискнет служебным
положением и будет приносить ей раз в две недели по шестнадцать долларов, но
взамен она тоже будет платить ему - по три доллара. Дело в том, что на самом деле
она не имеет на эти деньги права; помогая ей, он нарушает закон. И так далее. Сделка
была заключена. Лючия Санта была так благодарна благодетелю, что угостила его
кофе с пирожным, хотя законы гостеприимства настаивают на одном кофе и больше
ничего не требуют. За кофе мистер Ла Фортецца поведал ей о своих горестях: как он
выучился на юриста ценой самопожертвования родителей - совсем таких же, как она,
бедных людей; как теперь не стало работы и он вынужден подрабатывать на городские
власти, как это ни унизительно. Разве он когда-нибудь сможет отплатить отцу за все
то, что тот для него сделал, если будет ограничиваться своей низкой зарплатой? Он
испытывает угрызения совести, занимаясь таким делом, но если не получать
дополнительных денег, то надо расстаться с мечтами о собственной практике. Кроме
того, сделка выгодна им обоим: на самом деле синьора не имеет права на пособие. И
так далее. Они расстались друзьями.
Мистер Ла Фортецца стал раз в две недели являться к ним с чеком. Его приход
обставлялся особой церемонией. Джино посылали в бакалею оплатить долг и
обналичить чек. Он приносил оттуда четверть фунта американской ветчины -
розового деликатеса в оболочке белого жира, мягкого американского хлеба,
нарезанного ломтиками, и желтого американского сыра: у Ла Фортецца оказался
слабый желудок, и он воротил нос от славного итальянского салями с pepperoni
"Перец (ит.).", от обжигающего проволоне, от грубого итальянского хлеба, режущего
десны.
Джино, широко распахнув глаза, наблюдал за разворачивающимся перед ним
действом. Тоненькие розовые и желтые кусочки выкладывались на длинную
церемониальную тарелку, рядом ставилась чашка с кофе; Ла Фортецца, чувствуя себя
как дома и положив натруженные ноги на другой стул, жаловался Лючии Санте на
свои злоключения, а мать, переживая за него, покачивала головой. Бедняжка, сколько
ему приходится карабкаться по лестницам, лаяться с самыми никчемными
итальянцами, скрывающими от него работу сыновей и проклинающими его за то, что
он не записывает их на помощь, обзывающими его евреем - ибо какой итальянец
станет служить правительству и притеснять своих соплеменников?
- Ах, - неизменно говорил Ла Фортецца, - неужели только ради этого мои
несчастные родители экономили каждый цент? Довольствовались в будни scarola и
pasta? Только ли ради того, чтобы их сын зарабатывал себе на хлеб ценой здоровья?
Лючия Санта при этих его словах начинала кудахтать от жалости.
Совиные глаза гостя излучали печаль. Еще бы: Ла Фортецца вынужден ковылять
по улицам в любую погоду. А ведь он слаб здоровьем... Четыре года напряженной
учебы в университете!
- Синьора, - напирал он, - я был не из лучших студентов В конце концов, мои
родичи многие тысячи лет оставались неграмотными крестьянами, так что сейчас
родители довольны и тем, что мне не приходится заниматься ручным трудом.
Съев ветчину и сыр, он вставал и собирался уходить. Лючия Санта с величайшим
тактом совала ему три доллара: она хватала его руку и перекладывала туда деньги,
словно он категорически отказывался и ей приходилось его уговаривать. Ла Фортецца
изображал нерешительность и делал вид, что собирается вернуть деньги; потом он
вздыхал, приподнимал одну бровь и издавал нечленораздельный звук,
символизирующий отказ от борьбы.
Если вникнуть, то они были довольны друг другом. Почтенная Лючия Санта
нравилась ему вежливостью, уважением к его чувствам, заботой и кофе.
Она, со своей стороны, симпатизировала этому печальному юноше и благодарила
бога, что никто из ее сыновей не утратил, в отличие от него, вкуса к жизни.
Необходимость делиться с ним пособием не вызывала у нее возражений.
Прошло несколько недель, и к прежнему семейному пособию прибавилось
пятнадцать долларов ежемесячно - на квартплату. Тогда Лючия Санта, не заставляя
его заводить трудный разговор, сама стала подсовывать ему пять долларов вместо
трех. Их взаимопонимание зиждилось на твердой, как скала, основе.
Взаимопонимание росло вместе с размером пособия. Он накинул ей еще четыре
доллара в неделю.
Теперь Лючия Санта завела привычку передавать ему пакетик с лакомствами:
фунтом свежей ветчинки и бутылочкой домашней анисовки, которая пойдет на пользу
его пищеварению. Теперь, когда Ларри обзавелся развалюхой-"Фордом", с которым он
копался все свободное время, мать заставляла его отвозить мистера Ла Фортецца до
самого дома - а жил тот далеко, в Бронксе, на Артур-авеню
...Закладка в соц.сетях
