Жанр: Детектив
Счастливая странница
... в дитя на руках у собственных детей и будет зависеть
от их милости.
Джино, который во время разговора только и делал, что вертелся, ссорился с
Салом и Винни и как будто не обращал внимания на их слова, неожиданно сказал
матери:
- В тот вечер папа подмигнул мне.
Остолбеневшая мать не поняла его. Октавия растолковала ей значение
английского глагола. Лючия Санта оживилась:
- Видишь? Он просто придуривался! Он сознавал, что делает, но его несло, он
не мог справиться с самим собой!
- Ну да, - поддержал ее Ларри. - Он увидел, как перепуган Джино, вот и
подмигнул. Я же говорю, что с ним не случилось ничего серьезного. Немного
приболел, только и всего. Пускай возвращается домой.
Мать повернулась к Октавии:
- Так как? - Она уже приняла решение и нуждалась теперь лишь в формальном
согласии дочери.
Октавия взглянула на Джино, который поспешно отвернулся.
- Попробуем, - вздохнула она. - Я постараюсь.
Матери помогали собираться всем семейством.
Она взяла с собой еды - спагетти в кастрюльке, полбатона свежего хлеба - на
случай, если его не отпустят сегодня же. Они даже снизошли до шуток.
- Когда он в ту ночь назвал Винченцо ангелом, я сразу смекнула, что он спятил,
- призналась Лючия Санта. Этой горькой шутке было суждено запасть им в память
на долгие годы.
Когда она была, наконец, готова, Джино спросил:
- Папа действительно возвращается сегодня домой?
Мать взглянула на него. Его мучил страх, причину которого ей трудно было
понять. Она ответила:
- Не сегодня, так завтра. Не беспокойся.
На ее глазах мальчик воспрянул духом; безграничное доверие, которое он
испытывал к ней, наполнило ее знакомым теплым чувством власти и любви.
Винни, услыхав разговор матери с Джино, воскликнул с воодушевлением верного
сына:
- Ура! Ура!
- Я одену детей во все чистое и выстрою их перед домом, - пообещала
Октавия.
Ларри поехал с матерью. Перед уходом он наказал детям:
- Если мы вернемся вместе с отцом, не смейте его беспокоить! Пусть отдыхает.
Делайте все, о чем он вас ни попросит.
При этих его словах мать почувствовала прилив сил: теперь она не сомневалась в
благополучном исходе и в том, что та зловещая ночь была на самом деле не так
страшна. Просто они перенапряглись и поддались слепым чувствам. Наверное, не
следовало вызывать полицию и "Скорую" и увозить беднягу в больницу. Впрочем,
возможно, так даже и лучше.
Теперь волнение улеглось, и они готовы терпеть дальше.
Гордо выступая в своем черном одеянии и неся в руке кулек с передачей, Лючия
Санта, поддерживаемая под руку послушным старшим сыном, отправилась на
Двадцать третью стрит, чтобы сесть там на трамвай, идущий поперек Манхэттена в
"Белльвю".
У регистратуры Лючии Санте и ее сыну пришлось ждать в толпе. После
томительного неведения им было велено зайти к врачу, и они отправились на поиски
кабинета.
Об этой огромной больнице рассказывали, что здесь работают лучшие в мире
врачи, что здешние медсестры трудолюбивее и внимательнее, чем где-либо еще, что
пациент получает здесь прекрасный уход. Однако в тот воскресный день все эти
разговоры не значили для Лючии Санты ровным счетом ничего. Ей больница
"Белльвю" представлялась адом для бедноты, местом, где несчастные, мучаясь от боли
и стыда, изнывают от жизни, прежде чем умереть. Здесь теснились отбросы общества,
беспомощное отребье, жертвы беспросветной нищеты. Туберкулезники сидели на
безрадостных верандах, ловя ртами полный сажи воздух и взирая на каменный город,
ежесекундно выделяющий яд, разъедающий их легкие. Дряхлые старики лежали без
всякого ухода, терпеливо дожидаясь родню, которая принесла бы им поесть и
попыталась вдохнуть в них надежду на жизнь. В других палатах выздоравливали
существа, навсегда обозлившиеся на жизнь, господа, человечество и отравившиеся
щелочью или причинившие какие-нибудь страшные увечья собственным телам,
стремясь уйти из жизни. Теперь, познав физическую агонию, прогнавшую прочие
страдания, они отчаянно цеплялись за жизнь. Кроме того, здесь держали
умалишенных, которые променяли опостылевший им мир на потемки безумия.
Что бы ни говорили об этой больнице, размышляла Лючия Санта, от правды
никуда не денешься: это благотворительное заведение. Оно ничего не должно ни ей,
ни подобным ей людям и ничего не требует от них взамен. В сумрачных коридорах с
кафельными стенами толпились дети, ожидавшие лекарств, процедур, наложения
швов. В одной из палат дети, искалеченные автомобилистами и собственными
родителями, дрались за право воспользоваться единственным на всех креслом на
колесиках.
На бесчисленных койках лежали добродетельные мужья, которые тяжким трудом
зарабатывали на хлеб детям и женам, а теперь боялись смерти, ибо перед их
мысленными взорами стояли семьи, лишившиеся опоры.
В эту больницу родственники ежедневно приносили еду - кастрюльки со
спагетти, сетки с апельсинами, а также полотенца, мыло, к которому не было бы
противно притронуться, свежее постельное белье. Это была фабрика для склеивания
человека, превратившегося в обломки, словно он - бездушный сосуд, не ведающий
страданий; здесь ни к кому не проявляли ни нежности, ни любви. Так лечат вьючных
животных, чтобы они снова могли влачить свою ношу. Здесь не обращали внимания на
оскорбленные чувства. Здесь, скрипя зубами, оказывали благотворительную помощь,
принципиально чуждую сочувствию. Больница была бастионом в восточной стене
города, средневековой крепостью со своими башнями и стальными воротами,
подлинным символом кромешного ада. Богобоязненные нищие крестились, заходя в
эти ворота; тяжелобольные прощались с жизнью и готовились к смерти.
Лючия Санта и ее сын нашли кабинет врача и вошли. Мать отказывалась верить,
что вот этот молодой человек в топорщащемся белом халате распоряжается судьбой ее
мужа. Не успели они сесть, как он сообщил, что сегодня она не сможет повидаться с
мужем; лучше ей использовать свой приход, чтобы подписать кое-какие бумаги.
Мать тихо сказала Ларри по-итальянски:
- Расскажи ему, как он подмигнул.
Доктор тоже обратился к ней по-итальянски:
- Нет, синьора, лучше вы сами расскажите.
Мать удивилась: молодой человек был вылитым американцем. Правда, он
говорил по-итальянски так, как говорят богатые люди; с ней он обходился вежливо,
по-джентльменски. Лючия Санта взялась растолковывать врачу, как в припадке
безумия той кошмарной ночью ее муж подмигнул своему старшему сыну. Наверное,
он сделал это, чтобы ободрить его и показать, что на самом деле не сошел с ума.
Совершенно ясно, что он просто утратил контроль над собой, ослабев и отчаявшись -
то ли из-за семьи, то ли из-за собственной плачевной судьбы.
Ведь они бедны, а он слишком болен, чтобы зарабатывать на жизнь. Иногда этого
бывает достаточно, чтобы мужчина повел себя странно. Кроме того, он всю зиму
проходил без шляпы. Наверное, он застудил мозги. Да, чтобы не забыть: когда он
работал на рытье тоннеля для новой ветки подземки на Восьмой авеню, его засыпало,
он несколько минут оставался заживо погребенным да еще ударился головой...
Она все говорила, стремясь доказать, что болезнь его - телесного свойства, это
что-то внешнее, поддающееся излечению; но главным ее аргументом оставалось это
подмигивание в самый критический момент. Значит, в ту ночь он только и делал, что
водил их за нос. Ему удалось провести всех, даже врачей.
Доктор слушал ее с серьезным и тактичным вниманием, согласно кивая головой
и признавая, что подмигивание - это очень странно, и что холод и удар по голове -
вещи серьезные; он поощрял ее высказаться. Мать сперва не понимала, что его
вежливость свидетельствует всего лишь о жалости и сострадании. Когда она умолкла,
он заговорил с ней на своем великолепном итальянском, и сразу стало ясно, что он не
друг, а враг.
- Синьора, - начал он, - ваш муж очень болен.
Он слишком болен даже для этой больницы. Слишком болен для того, чтобы
держать его дома. Придется отправить его в лечебницу. Возможно, пройдет год-другой
- и ему полегчает. Сейчас трудно дать гарантию. Такие случаи до сих пор остаются
для нас загадкой.
Мать тихо сказала:
- Я не стану подписывать никаких бумаг. Я хочу видеть своего мужа.
Врач искоса взглянул на Ларри и покачал головой. Ларри сказал:
- Пошли, ма, мы приедем завтра, может быть, тогда и повидаем его.
Но Лючия Санта осталась сидеть, словно вконец отупела. Врач спокойно сказал
ей голосом, лишенным всякой надежды быть услышанным:
- Синьора, будь у вашего мужа просто температура, лихорадка, вы и то не стали
бы отправлять его на заработки, вы бы не выгнали его на холод, не заставили бы гнуть
спину. Если бы он переломал себе ноги, вы бы не заставили его ходить. Снова
окунуться в мир - это для него слишком невыносимо. Он испытывает от этого
страшную боль. Эта болезнь - сигнал, что он отказывается идти на верную смерть.
Если хотите проявить любовь к мужу, лучше подпишите вот эти бумаги. - Он
прикоснулся к желтой папке на столе.
Мать подняла на него глаза, и ее ответ прозвучал по-итальянски отрывисто:
- Никогда не подпишу!
Врач залился краской и отчетливо проговорил:
- Как я погляжу, вы принесли для мужа передачу. Хотите отнести ее ему сами?
Побыть с ним вы не сможете, но можно будет сказать ему пару слов.
Теперь уже мать покраснела от признательности за поблажку и поспешно
кивнула. Доктор схватил телефонную трубку и с кем-то коротко переговорил.
Потом он встал и обратился к Лючии Санте:
- Пойдемте со мной.
Она заторопилась за белым халатом по сумрачному, тюремному коридору; им
пришлось несколько раз подняться по ступенькам и снова спуститься, пока, оставив
позади сотни метров коридоров, они не оказались в просторном помещении с
кафельными стенами, уставленном ваннами, некоторые из которых были задернуты
резиновыми занавесками.
Она прошла за врачом к двери в дальнем конце помещения. Неожиданно врач
замер рядом с одной из ванн, скрытых от глаз занавеской, и твердо взял ее правой
рукой за запястье, словно иначе она оступится и упадет. Левой рукой он отодвинул
штору.
В чистой воде сидел голый человек со связанными руками. Мать вскрикнула:
"Фрэнк!" Узкий череп повернулся на крик, лицо еще больше удлинилось от гримасы
угодившего в западню дикого животного, обнажившей все зубы. Его голубые глаза
словно остекленели и злобно мерцали; в них не было ни малейшего проблеска мысли
или чувства. Глаза смотрели не на нее, а на невидимое небо у нее над головой. На
лице этом лежала печать неизлечимого, сатанинского безумия. Несчастная женщина
вскрикнула, и к ней на помощь устремились санитары; врач снова задернул занавеску.
Коричневый бумажный пакет упал на кафельный пол и лопнул, испачкав едой чулки и
туфли Лючии Санты.
Через некоторое время она снова сидела на стуле в кабинете врача. Ларри
пытался унять ее слезы. Однако она оплакивала не безумца в ванне, а себя, то, что
снова стала вдовой, что ей придется теперь всегда спать в постели одной; она
оплакивала участь остальных своих детей, которым уготована безотцовщина; она
оплакивала поражение, нанесенное ей безжалостной судьбой. Кроме того, она не
могла не рыдать, ибо впервые за многие годы испытала нешуточный страх: она
любила этого человека, нарожала ему детей - и вот теперь ей пришлось лицезреть
его даже не мертвым, а с вырванной из тела душой.
Она подписала все до одной бумаги. Она поблагодарила доктора за его доброту.
Они вышли за ворота больницы, и Ларри подозвал такси. Он беспокоился за мать. Но к
тому моменту, когда они подкатили к своему дому на Десятой авеню, она уже взяла
себя в руки; ему даже не пришлось поддерживать ее, когда они поднимались по
лестнице. Они и думать забыли о детях - Джино, Винни и Сале, - поджидавших их
на углу.
Часть II
Глава 8
В первую же теплую субботу новой весны Октавия решила произвести в доме
генеральную уборку.
Винни и Джино отправили прочь из квартиры: им было велено драить лестницы и
лестничные площадки и прибираться на заднем дворе. Малышам - Салу и Лене -
вручили тряпки, чтобы они протерли пыль на всех стульях и под огромным
деревянным столом. У стульев оказалось множество изогнутых перекладин, под
столом же изгибались загадочные арки, образующие пещеры, в которых малыши
любили прятаться. Они так расточительно расходовали лимонное масло из высокой
склизкой бутыли, что все поверхности не только засверкали, но и сделались страшно
липкими, так что Октавии пришлось оттирать их сухой тряпкой.
Все шкафы были выпотрошены, все полки выстланы свежей газетной бумагой. На
кухонном столе громоздился фарфор, который предстояло отмывать от грязевой
пленки.
Не прошло и часа, как Винсент и Джино вернулись домой со щеткой, тряпками,
бадьей и чайником для горячей мыльной воды.
- Мы все сделали, - объявил Джино. - Я пошел играть в бейсбол.
Октавия высунулась из шкафа с сердитым выражением лица. За последние месяцы
Джино изменился к худшему. Он и прежде был безответственным созданием, но хотя
бы сидел на месте, не имея возможности удрать, и исполнял поручения весело и
довольно-таки добросовестно. Теперь он стал угрюмым и дерзким. Все валилось у
него из рук. Октавия хмуро уставилась на братьев. О Винни тоже нельзя было сказать
ничего хорошего.
- Погляди-ка, ма! - заголосила Октавия. - Они умудрились вымыть весь дом
одним чайником горячей воды! Четыре пролета, четыре лестничных площадки,
мраморный пол на первом этаже - и все одним паршивым чайником! - Она
презрительно усмехнулась.
- Ладно, - донесся из кухни голос Лючии Санты, - главное, чтобы стало чище,
чем раньше.
- Откуда же, черт возьми, взяться чистоте - не от одного же чайника горячей
воды?! - взвизгнула Октавия. Но, услыхав материнский смех, она сама прыснула.
Утро было чудесное, квартиру заливало золотым светом.
Братья стояли перед ней с тряпками и щеткой и выглядели клоунами; до чего же
люто они ненавидят убираться! О ненависти говорила каждая черточка на их лицах.
- Так и быть, - смягчилась Октавия. - Ты, Винни, поможешь мне убраться в
шкафах, а ты, Джино, будешь мыть окна с внутренней стороны. Потом вы с Винни
вынесете во двор весь мусор, а я закончу с окнами.
- Черта с два! - огрызнулся Джино.
Октавия даже не повернула головы.
- Не умничай, - только и донеслось из-за дверцы шкафа.
- Я пошел, - бросил Джино.
Винни с Салом были ошеломлены отвагой Джино. Ни один из братьев не
осмеливался перечить Октавии; Ларри и то иногда повиновался ей. Ей ничего не
стоило оттаскать их за вихры и отдубасить, если они дерзили и своевольничали.
Однажды она стукнула Ларри по голове бутылкой из-под молока.
Октавия стояла на коленях перед шкафом.
- Не заставляй меня вставать, - бросила она через плечо.
- Мне наплевать, - заявил Джино. - Не буду я мыть эти проклятые окна! Я
пошел играть.
Октавия вскочила и набросилась на него. Одной рукой она сгребла его за волосы,
другой отвесила две звучные пощечины. Он попытался вырваться, но у него не хватило
для этого сил. Она вцепилась в него мертвой хваткой. Удары сыпались один за другим,
но он не чувствовал боли.
- Ах ты маленький негодяй! - неистовствовала она. - Попробуй еще раз
сказать, что не станешь мыть окна, и я тебя вообще прибью!
Вместо ответа Джино рванулся с неожиданной силой и оказался на свободе. Он
взглянул на сестру не столько с ненавистью или страхом, сколько с болезненным
изумлением, от которого опускались руки, с недоумением совершенно беззащитного
существа. Октавии никак не удавалось освоиться с этим его взглядом. Винни она
порой бивала еще яростнее, поэтому чувство, которое охватывало ее от этого взгляда,
нельзя было назвать чувством вины. Впрочем, как бы она ни относилась к отчиму, она
никогда не думала о Лене, Сале и Джино только как о своих единоутробных сестре и
братьях. Все они были ей родными.
Лючия Санта показалась из кухни.
- Хватит, - сказала она Октавии. - Джино, вымоешь два окна в гостиной - и
можешь идти на все четыре стороны.
Однако худое, смуглое лицо Джино сделалось упрямым и обозленным.
- Я не буду мыть эти вонючие окна, - раздельно произнес он и стал ждать, что
теперь произойдет.
Не желая скандала, Лючия Санта примирительно молвила:
- Не ругайся, ты для этого еще слишком мал.
- Октавия все время ругается! - крикнул Джино. - А ведь она - девушка.
Только ей ты ни слова не говоришь! Зато с остальными она корчит из себя такую
леди...
Мать улыбнулась. Октавия поспешно отвернулась, чтобы не рассмеяться. Брат был
прав. Знакомые юноши, особенно сынок Panettiere, и представить себе не могли, какие
только ругательства выговаривает ее язык. Они бы не посмели произнести в ее
присутствии слов, которые слетали с ее уст дома, когда мать или младшие братья
выводили ее из себя.
Порой она впадала в такую истерическую ярость, что не верила собственным
ушам. Одна из подруг окрестила ее "девицей, изрыгающей непристойности".
- Хорошо, хорошо, - сказала мать. - Помоги хотя бы до обеда, а потом иди.
Скоро можно будет садиться есть. - Она подозревала, что Октавия сердится из-за
того, что ей не удалось взять верх, однако в последнее время в семье царил мир, и
матери не хотелось его нарушать.
К ее удивлению, Джино вызывающе отрезал:
- Я не голоден. Я уйду прямо сейчас. К черту обед!
Он выхватил из угла свою бейсбольную биту и повернулся, готовый выбежать.
Однако мать успела настигнуть его и отвесить шлепок по губам.
- Animale! - свирепо кричала она. - Безмозглый осел! Точь-в-точь отец! Теперь
на весь день останешься дома!
Он не доставал ей и до подбородка. Она заглянула ему в глаза - черные омуты
злости и отчаяния, какое может охватить только ребенка. Он занес свою биту и
метнул ее, ни во что не целясь и стараясь ни в кого не попасть. Узкая бита описала в
воздухе грациозную дугу и смахнула со стола весь нагроможденный на него фарфор.
Квартира наполнилась оглушительным звоном. Осколки чашек и блюдец брызнули во
все стороны.
Некоторое время никто не произносил ни звука.
Джино испуганно взглянул на мать и на Октавию и пустился наутек - в дверь,
вниз по лестнице, на Десятую, на весеннее солнышко. Опомнившись, мать высунулась
на темную лестницу и, вдыхая запах перца, жареного чеснока и оливкового масла,
крикнула ему вслед:
- Figlio de putana! Зверь! Животное! Чтобы не являлся домой есть!
Шагая по Тридцать первой, Джино чувствовал себя все лучше. Пошли они все к
черту - и мать, и сестрица. К черту, и все тут! Он отскочил в сторону, почувствовав
чье-то прикосновение к своей руке.
Но это оказался всего лишь Винни.
- Пошли домой, - сказал Винни. - Октавия велела мне привести тебя домой.
Джино отпихнул Винни и прошипел:
- Хочешь подраться, сукин сын?
Винни окинул его серьезным взглядом и проговорил:
- Идем. Я помогу тебе мыть окна. Потом мы пойдем играть в бейсбол.
Джино бросился в сторону Девятой авеню.
Винни бегал лучше, чем он, однако не пустился за ним вдогонку.
Он был свободен, но его сверлило смутное беспокойство. Он не бесился, просто он
отказывался кому-либо подчиняться, даже Ларри. Мысль о Ларри заставила его
ускорить шаг. Надо уносить ноги: они наверняка пошлют за ним Ларри.
На Девятой авеню Джино прицепился сзади к повозке, катившей в северном
направлении. Через пару кварталов возница, итальянец с огромными усами, заметил
его и стегнул кнутом. Джино соскочил с повозки, подобрал камень и запустил им в
сторону возницы, не целясь. Камень просвистел мимо уха возницы; послышалась
ожесточенная ругань, повозка остановилась, и Джино пришлось улепетывать на
Восьмую авеню. Там он примостился на заднем бампере такси. Водитель заметил
бесплатного пассажира и поднажал, так что Джино смог спрыгнуть только у
Центрального парка. Таксист показал Джино нос и скорчил рожу.
Впервые в жизни мальчик оказался в Центральном парке. Подойдя к фонтану,
рядом с которым поили лошадей, он зачерпнул горсть теплой воды.
У него не было ни цента, чтобы утолить жажду содовой. Он побрел в глубь парка,
уходя все дальше на восток, пока не увидел белые каменные громады, где обитали
богачи. Это зрелище не значило для него ровно ничего: в его детских мечтах еще не
было места для помыслов о деньгах. Он мечтал о геройстве на поле сражения, о
подвигах на бейсбольной площадке, о собственной несравненной доблести.
Джино хотелось отыскать в парке такое место, где можно было бы присесть,
привалившись спиной к дереву, и смотреть на небо, не видя каменных строений,
машин и повозок, мелькающих за пологом листьев. Он мечтал оказаться в лесу!
Однако где он ни оказывался, как ни вертелся, ему некуда было деться от фасадов
домов, громоздящихся над парком, от рекламных плакатов, взлетевших ввысь, от
автомобильных гудков и цоканья лошадиных копыт. К аромату деревьев и травы
примешивался запах бензина.
Наконец, вконец запыхавшись, Джино прилег рядом с озерцом с бетонными
берегами и, заслонив глаза ладонью, внушил себе, что дома, нависшие над парком, -
всего лишь мираж, картинка из сказочной книжки. Позже ему предстоит выбраться из
леса и вернуться в город. Пока же его сморил сон.
Он спал как заколдованный, чувствуя, что творится вокруг, но не имея сил открыть
глаза. Он знал, что мимо проходят люди и оглядываются на него; как-то раз над его
ухом просвистел мяч, и двое бездельников, коротающих время в холодке, ненадолго
задержались рядом с ним. Ему казалось, что вокруг сменяют друг друга времена года,
пуще того, пролетают целые года. Сперва ему было нестерпимо жарко, и он откатился
в густую траву, в тень древесной кроны. Потом брызнул мимолетный дождик, и он
весь вымок; потом стало холодно и темно, а потом снова засияло по-летнему яркое
солнце. Однако он слишком устал, чтобы поднять голову. Накрывшись руками,
зарывшись носом в свежую траву, он все спал и спал; наконец, испугавшись, что
проспит всю жизнь, он очнулся - но оказалось, что минуло всего лишь несколько
часов.
Остроконечные городские шпили голубели в темнеющем небе; золотые солнечные
лучи померкли. Парк погружался в густо-зеленую тень. Джино сообразил, что ему
надо поторапливаться, иначе он не попадет домой до темноты.
Он выбрался из Центрального парка на Семьдесят вторую стрит. Теперь его
охватила тревога. Ему хотелось очутиться дома, в родном квартале; ему хотелось
снова увидеть братьев, сестер, мать. Еще никогда ему не доводилось забираться в
такую даль. Он прицепился к такси. Ему повезло: такси ехало на юг; через некоторое
время Джино узнал Девятую авеню.
Но на пересечении с Тридцать первой стрит машина разогналась; Джино все равно
спрыгнул и начал перебирать ногами в воздухе еще до того, как коснулся мостовой.
Он сохранил равновесие и метнулся к тротуару. Но неожиданно за его спиной
раздался металлический лязг; он ощутил удар и почувствовал, что уже не бежит, а
летит в воздухе. Он ударился о мостовую и снова вскочил, как мячик. Он не
чувствовал боли, но здорово перепугался: ведь его сбила машина!
Большой синий автомобиль заехал передними колесами на тротуар. Из него вылез
высокий мужчина. Он подбежал к Джино. У него были голубые глаза и жидкие
волосы; на его лице отпечатался нешуточный испуг, так что Джино даже пожалел его
и поспешил уверить:
- Со мной все о'кей, мистер.
Однако водитель принялся ощупывать его с головы до ног, боясь переломов. Он
обнаружил на штанине мальчика здоровенную дыру, обагренную кровью, и произнес с
нервозностью, грозившей обернуться паникой:
- Ты цел, сынок? Как ты себя чувствуешь?
- Коленка саднит, - ответил Джино. Водитель закатал ему штанину и увидал
глубокую царапину, из которой медленно сочилась кровь. Тогда он взял Джино на
руки, как младенца, и посадил на переднее сиденье своего автомобиля. Собравшимся
вокруг людям он сказал:
- Повезу мальчишку в больницу.
Подъехав к Французской больнице на Тридцатой стрит, водитель выключил мотор
и закурил. Он внимательно смотрел на Джино, изучая его лицо.
- Ну-ка, давай начистоту, парень, - проговорил он. - Как ты себя чувствуешь?
- Нормально, - ответил Джино, хотя его подташнивало. Он еще не отделался от
испуга: все-таки угодить под машину - дело серьезное!
- Покажи-ка коленку, - велел водитель.
Джино снова закатал штанину. Рана уже не кровоточила, на ней образовалась
корка.
- У меня никогда не течет кровь, - гордо сообщил Джино. - У меня всегда
быстро образуется корка.
Водитель со вздохом сказал:
- Наверное, нам лучше обратиться к врачу.
- В этих больницах вечно приходится ждать, - затараторил Джино. - Мне пора
домой, а то мать здорово осерчает. Со мной все в порядке. - Он выбрался из машины.
- Кроме того, вы не виноваты. - Он говорил со взрослым, как с равным себе, он
стремился подбодрить его. Помахав рукой, он захромал восвояси.
- Подожди, паренек, - окликнул его водитель и высунулся из окна, протягивая
бумажку в пять долларов.
Джино смутился.
- Не стоит, - пробормотал он. - Я сам виноват.
Не надо мне денег.
- Нет уж, бери, - строго сказал водитель. - Зачем же заставлять мать
раскошеливаться на новые штаны - просто ради того, чтобы выглядеть взрослым? -
Когда он делался серьезным, то становился как две капли воды похож на Линдберга
"Чарлз Линдберг (1902 - 1974) - американский летчик, совершивший в 1927 году
первый беспосадочный перелет через Атлантический океан.". Джино потянулся за
деньгами, и мужчина пожал ему руку, улыбнулся и облегченно произнес, желая
сделать мальчугану приятное:
- С тобой все о'кей, парень.
До дома было теперь рукой подать: Джино осталось перейти через Девятую,
пройти под мостом надземной железной дороги и спуститься по Тридцатой к Десятой
авеню.
Огибая угол, он был уже на седьмом небе от счастья. Сал играл на улице, мать
сидела на своем табурете перед крыльцом в компании тетушки Лоуке и еще одной
женщины. Октавия стояла перед киоском с мороженым, беседуя с сыном Panettiere.
Джино прошествовал мимо нее, и оба сделали вид, что не замечают друг друга. Перед
крыльцом он остановился, чтобы, не пряча глаз, выслушать, что скажет мать.
Он сразу увидел, что она не сердится на него.
- Buona sera "Добрый вечер (ит.).", - спокойно произнесла она. - Решил
вернуться домой? Ужин
...Закладка в соц.сетях
