Жанр: Детектив
Пусть умирают дураки
...щебетать ему
побольше всякой чепухи. Если девочки были молоденькие и хорошенькие, он очень
изысканно, но однозначно давал им понять, что за кусочек попки место для рецензии
можно было бы найти. Да, он не стеснялся. А меня это шокировало. Я-то думал, что
такие вещи бывают только в кино-бизнесе. Абсолютно так же он торговался и с теми,
кто хотел получить работу нештатного рецензента. Бюджет у него был большой, и мы
заказывали множество рецензий, за которые платили, но так и не публиковали. Слову
своему он всегда был верен. Если они шли навстречу, и он шел навстречу. К моменту,
когда я пришел к нему работать, у него уже была длинная вереница подружек,
имевших доступ к самому влиятельному литературно-критическому приложению в
Америке за счет своей сексуальной щедрости. Мне правился контраст между этим
фактом и тем высоким интеллектуально-нравственным тоном, который был свойствен
нашему обзору.
Часто я оставался вместе с Осано допоздна; потом мы шли в город ужинать и
промочить горло, после чего он отправлялся к подружкам. Он и меня постоянно
пытался на это подписать, но я отказывался, говоря, что люблю свою жену. Скоро это
превратилось в обычную подколку.
- Как, тебе все еще не надоело трахать собственную жену? - спрашивал он.
Ну, совсем как Калли. Я не отвечал ему, просто пропускал это мимо ушей. Его это
не касалось. Тогда он качал головой и говорил:
- Ты - седьмое чудо света. Сто лет уже женат и до сих пор любишь трахаться с
женой.
Иногда я бросал на него раздраженный взгляд, и тогда, цитируя какого-то
неизвестного мне автора, он говорил:
- Убийца - не злодей, и ночь - не мрак. Но время - худший враг.
Это была его любимая цитата, которую он часто повторял.
Моя работа позволяла мне почувствовать вкус литературной жизни. Мне всегда
хотелось быть ее частью. Я представлял, что в этой среде никто не ссорился и не
торговался из-за денег. Потому что, если тебе нравились герои их книг, то и создатели
должны были быть как сами герои. Но обнаружил я, ясное дело, что эти люди были как
все, только еще более чокнутые. И Осано ненавидел всех этих людей. И читал мне
лекции.
- Писатель-романист - это совсем особый человек, - говорил Осано. - Не то,
что какие-нибудь там авторы мудацких рассказов, или сценаристы, или прочая шелуха.
Дистрофики, рахиты. Нету в них мышц. Чтобы писать романы, нужно быть
тяжеловесом. Нужен стержень.
И он размышлял над сказанным, а потом записывал это на клочке бумаги, и я уже
знал, что в следующем воскресном номере приложения появится его эссе о
дистрофиках и тяжеловесах в литературе.
А иногда он произносил тирады по поводу скверного языка рецензий в нашем
обозрении. Тираж приложения падал, и он обвинил во всем скучную профессию
критика.
- Ну да, есть у них и мозги, бля, и мысли есть интересные. Но ведь они не в
состоянии написать грамотное предложение. Они как заики. Чего-то мямлят, мямлят, и
тебе просто надоедает потом их слушать.
Каждую неделю на второй странице появлялось эссе, написанное самим Осано.
Стиль был превосходный, острый, нацеленный на то, чтобы появилось как можно
больше врагов. Один раз он поместил в ревю свое эссе в защиту смертной казни. Он
подчеркнул, что в любой стране проведенный по этому поводу референдум выявил бы,
что подавляющее большинство за смертную казнь. И что в Соединенных Штатах
удалось заморозить этот вопрос только лишь благодаря элитарным группам, вроде тех,
что читают литературно-критические ревю. Он утверждал, что это все подстроено в
высших правительственных кругах. Что, мол, политика правительства такова, чтобы
дать криминальным и обнищавшим элементам право свободно воровать, убивать,
грабить, насиловать и т. д. средний класс. Что это как бы отдушина, которую дали
низшим классам, чтобы они не превратились в революционеров. Что в высших
эшелонах власти посчитали, что в таком случае общество заплатит меньшую цену.
Элита общества, мол, живет в благополучных районах, отдает своих детей в
частные школы, имеет возможность нанимать охрану из частной службы безопасности,
и, таким образом, для нее месть сбитого с толку и обманутого пролетариата не
страшна. Он издевался над либералами, утверждавшими, что человеческая жизнь
священна, и что правительство, которое приговаривает к смерти своих граждан,
вызывает ожесточение человечества в целом. Мы, писал он, всего лишь животные,
поэтому заслуживаем к себе отношения не лучшего, чем слоны-отшельники в Индии,
которых казнили, если они убивали человека. Фактически, заявлял он, казнимый слон
имеет большее чувство собственного достоинства и отправится на более высокое небо
по сравнению с теми обалдевшими от героина убийцами, которым позволялось пять
или шесть лет провести в комфортабельной тюряге, прежде чем они выйдут на свободу
и снова начнут убивать граждан среднего класса. А по поводу того, является ли
смертная казнь средством устрашения, он заметил, что наиболее законопослушными
людьми на всем свете являются англичане, и что там полицейские даже не имеют
огнестрельного оружия. И это, по его мнению, стало реальностью только потому, что
еще в девятнадцатом веке англичане казнили восьмилетних детишек за кражу носовых
платков. Потом он признал, правда, что хотя это и избавило от преступности и
защитило частную собственность, но зато в итоге наиболее энергичные из
представителей рабочего класса превратились в политических животных, а не в
преступников, и поэтому в Англии появился социализм. Но одна фраза Осано
особенно разъярила его читателей. "Мы не можем сказать, является ли смертная казнь
средством устрашения, но мы знаем наверняка, что казненные люди больше никогда
не смогут убивать".
В заключение он поздравил правителей Америки с тем, что у них хватило
изобретательности предоставить своим гражданам низших классов лицензию на
воровство и убийство с тем, чтобы они не стали политическими революционерами.
Эссе было, конечно, оскорбительным, но написано настолько здорово, что в итоге
выглядело даже логически обоснованным. Письма с протестами от наиболее известных
и крупных социальных мыслителей нашей либерально-демократической читательской
аудитории посылались буквально сотнями. Пришло письмо на имя издателя от
радикальной организации, подписанное большинством крупных писателей Америки, в
котором выдвигалось требование освободить Осано от должности главного редактора
приложения. Осано опубликовал его в ближайшем номере.
Все-таки он был слишком знаменит, чтобы его уволили. Все ожидали, когда он
закончит свой "великий" роман. Роман, который принесет ему Нобелевскую премию.
Иногда, заходя к нему в офис, я видел, как он писал что-то на длинных желтого цвета
листах, которые при моем появлении он тут же убирал в ящик стола, и я знал, что это и
есть его будущий знаменитый роман. О романе я у него никогда не спрашивал, а сам
он ничего не рассказывал.
Несколько месяцев спустя он снова угодил в переделку. В очередном эссе на
второй странице он сделал ссылки на некоторые исследования, подтверждавшие, что
стереотипы часто оказываются справедливыми. О том, что итальянцы преступники от
природы, что никто не мог бы сравниться с евреями в делании денег, в игре на скрипке
и на медицинском поприще, но, хуже всего то, что евреи чаще других отдавали своих
родителей в дома для престарелых. Затем он упомянул работы, в которых говорилось,
что среди ирландцев много пьяниц, возможно, из-за какой-то неизвестной пока
недостаточности в химизме их организма или питания, или из-за того, что они скрытые
гомосексуалисты. И далее в том же духе. Вой начался невообразимый, но Осано это не
могло остановить.
По моему мнению, у него начинала съезжать крыша. В одном из номеров на
первой странице он поместил собственную рецензию на книгу о вертолетах. Это был
его "пунктик". Вертолет заменит автомобиль, и, когда это произойдет, миллионы миль
бетонных автострад исчезнут, а на их месте будут зеленеть поля. Вертолет позволит
вернуться в лоно традиционной семьи, так как у людей появится возможность
навещать далеко живущих родственников. Он был убежден, что автомобиль станет
излишним, - может быть, из-за того, что ненавидел автомобили. Для своих поездок в
Хэмптоне по уик-эндам он всегда заказывал гидросамолет или вертолет.
Он утверждал, что очень скоро технический прогресс позволит сделать вертолет
таким же легким в управлении, как автомобиль. Он подчеркивал, что благодаря
изобретению автоматической коробки передач миллионы женщин, которым было не
справиться с переключением скоростей, смогли сесть за руль. Одно только это
навлекло на него гнев активисток из групп за Освобождение Женщин. Хуже того, на
той же неделе было опубликовано исследованию о Хэмингуэе одного из наиболее
значительных литературоведов Америки. Этот литературовед имел целую сеть
влиятельных друзей, и работал он над своими исследованиями в течение десяти лет.
Рецензию на его книгу опубликовали на первой странице все журналы, кроме нашего.
Осано засунул ее на пятую страницу и отвел ей три столбца вместо целой страницы.
На той же неделе его вызвали к издателю, и он провел в огромном кабинете на
последнем этаже три часа, объясняя свои действия. Спустившись от издателя с
улыбкой от уха до уха, он весело сказал мне:
- Мерлин, мальчик мой, я еще немного помудохаюсь в этой сраной газетенке. Но
думаю, что тебе стоит начать подыскивать другую работу. Мне-то не о чем
беспокоиться, мой роман уже почти закончен, так что скоро я буду свободен.
К моменту этого разговора я работал у него уже почти год, но все еще не мог взять
в толк, как он вообще успевает делать хоть какую-то работу. Он проводил уйму
времени с женщинами, плюс посещал все нью-йоркские вечеринки. За это время он
настрочил повесть, получив под нее аванс в сто тысяч. Писал он ее в офисе, в рабочее
время, и это заняло у него два месяца. Критики были в восторге, однако продавалась
она не слишком хорошо, несмотря на то, что была выдвинута на Национальную
Книжную премию. Я прочитал эту книгу, язык ее показался мне восхитительно
туманным, характеры были нелепыми, а сюжет безумным. Несмотря на кое-какие
изощренные мысли, книгу я считал полнейшей глупостью. Мозги у него работали
превосходно, в этом не было никаких сомнений. Но, как роман, книгу я считал полным
провалом. Он не спрашивал, читал ли я ее. По всей видимости, мое мнение его не
интересовало. Думаю, он и сам знал, что книга была дерьмо-вой. Потому что как-то
раз он сказал, как бы оправдываясь:
- Ну вот, бабки я получил, и теперь можно заканчивать большую книгу.
Я полюбил Осано, но я всегда его немного побаивался. Он был способен
разговорить меня, как никто другой. С ним я говорил о литературе, об азартных играх
и даже о женщинах. И вот, взвесив меня, он начинал меня препарировать. Он всегда
улавливал притворство в людях, но только не в себе самом. Когда я рассказал о
самоубийстве Джордана в Вегасе и о том, что произошло после, и как это повлияло на
мою жизнь, он долго размышлял над всем этим, а затем выдал мне свои озарения,
одновременно читая лекцию.
- Тебе не дает покоя эта история, ты все время возвращаешься к ней, а знаешь,
почему? - спросил он. Балансируя руками, он пробирался между наваленных
стопками книг на полу своего офиса. - Потому что ты знаешь, что как раз в этой
области для тебя опасности нет. Такого ты никогда не сделаешь. Никогда не сможешь
настолько потерять контроль над собой. Ты нравишься мне, и ты это знаешь, иначе я
не сделал бы тебя своим главным помощником. И я доверяю тебе больше, чем кому бы
то ни было. Знаешь что, я должен кое в чем тебе признаться. На прошлой неделе мне
пришлось заново написать свое завещание, и все из-за этой ебаной Венди.
Венди была его третьей женой и постоянно выводила его из себя своими
притязаниями, хотя после их развода она снова вышла замуж. Даже при простом
упоминании ее имени глаза его стали немного безумными. Но он тут же успокоился. И
одарил меня своей милой улыбкой. Когда он так улыбался, то становился похож на
ребенка, хотя ему было уже за пятьдесят.
- Надеюсь, ты не будешь возражать, - сказал он. - Я указал твое имя как
исполнителя завещания по части моих литературных трудов.
Я был ошарашен и польщен, и все же мне не хотелось такой ответственности. Я не
хотел, чтобы он настолько мне доверял или настолько симпатизировал. Я не
испытывал к нему таких же чувств, по крайней мере, не в такой степени. Его компания
доставляла мне удовольствие, несомненно, и я восхищался работой его ума. И его
литературная слава впечатляла меня, хотя я старался себе в этом не признаваться. Я
думал о нем как о богатом, знаменитом человеке, и могущественным, и то, что он
настолько доверял мне, говорило о его уязвимости, и это привело меня в смятение. И
лишило некоторых иллюзий на его счет.
Но тут он снова стал говорить обо мне.
- Ты знаешь, но под всем этим в тебе живет презрение к Джордану, в котором ты
боишься себе признаться. Эту твою историю я выслушивал уже не знаю сколько раз.
Конечно, он был симпатичен тебе, конечно, тебе жалко его; может быть, ты даже
понял его. Может быть. Но тебе не по силам принять такую вещь, чтобы человек, у
которого так все неплохо складывалось, просто взял и вышиб себе мозги. Потому что
ты знаешь, что у тебя бывали времена гораздо более паршивые, но ты никогда не
сделал бы такого. И ты даже счастлив. Жизнь у тебя говняная, ты никогда ничего не
имел, ты пашешь как вол, ты состоишь в ограниченном буржуазном браке. Ты
творческий человек, и полжизни уже прошло, а никаких успехов ты пока не добился. И
ты в общем и целом даже счастлив. Боже мой, и тебе все еще нравится трахать
собственную жену, а в браке ты уже - сколько? - десять, пятнадцать лет. Ты либо
самый бесчувственный хер из всех, кого я встречал, либо и то и другое. Но совершенно
точно одно: ты - самый выносливый. Живешь в своем собственном мире, делаешь
только то, что хочешь. Ты хозяин своей жизни. Ты никогда не попадаешь в переплеты,
а если и попадаешь, не паникуешь и выбираешься. Знаешь, ты вызываешь восхищение,
но не зависть. Никогда на моей памяти ты не делал и не говорил ничего гнусного, но я
думаю, что тебе просто нету ни до кого дела. Ты всегда вписываешься во все
повороты.
И он стал ждать моей реакции. Я хотел рассказать ему, что рос сиротой, что у меня
не было каких-то самых простых, обычных человеческих радостей. Что у меня не было
семьи, что мне не за что было ухватиться, чтобы как-то устанавливать контакт с
остальным миром. Все, что я имел, это своего брата, Арти. Когда люди рассуждали о
жизни, мне никогда не удавалось понять, о чем это они - до тех пор, пока я не
женился на Валли. И пошел добровольцем на войну по этой же причине. Я понял, что
опыт войны - это еще один общечеловеческий опыт, и захотел пройти это испытание.
И я оказался прав. Война стала моей семьей, как бы глупо это ни звучало. Теперь я рад,
что она не прошла мимо меня. Но Осано упустил тот факт и, возможно, намеренно,
поскольку полагал, что я это знаю, - что быть хозяином собственной жизни не такое
простое дело. Но он не знал того, что я просто-напросто не представлял себе, как
устроено счастье. Большую часть раннего периода своей жизни я был несчастлив по
чисто внешним причинам. И опять-таки по чисто внешним причинам я стал
относительно счастлив сейчас. Жениться на Валери, иметь детей, обладать талантом,
мастерством или способностью к составлению текстов и этим зарабатывать себе на
жизнь - вот что делало меня счастливым. Это было управляемое счастье, построенное
на фундаменте полного проигрыша. Я знал, что живу ограниченной жизнью, которая
казалась выхолощенной, буржуазной. Что у меня мало друзей, социальных контактов,
слабая заинтересованность в успехе. Я всего лишь стремился остаться на плаву, по
крайней мере, мне так казалось.
А Осано глядел на меня и все улыбался.
- Но ведь ты, сукин сын, самый загадочный парень, которого я только встречал,
ты никогда к себе никого не подпускаешь. Никто не в состоянии узнать, что ты
думаешь на самом деле.
Тут уж я должен был возразить.
- Почему? Спросите меня о чем угодно, и я выскажу свое мнение. Можете даже
не спрашивать. Последняя ваша книга - кусок дерьма, и руководить книжным
обозрением так, как это делаете вы, может только чокнутый.
Осано засмеялся.
- Да я же не это имею в виду. Я ведь не говорю, что ты не честен. Да ладно об
этом. Когда-нибудь ты поймешь, о чем я говорю. Особенно, если начнешь бегать за
девками или свяжешься с кем-нибудь типа Венди.
Венди периодически наведывалась в офисы нашего обозрения. Это была
сногсшибательная брюнетка с сумасшедшими глазами, а тело ее просто излучало
сексуальность. Она была весьма умной, и Осано давал ей книги для рецензирования.
Единственная из всех экс-жен Осано, кто не боялся его. И с момента их развода она
делала его жизнь невыносимой. Как-то раз он опоздал со сроком выплаты алиментов, и
тогда она подала на него в суд, чтобы увеличить сумму алиментов на детей и на ее
Глава 24
Когда Осано освободился после переговоров по киносценарию, я находился в
Вегасе. Поэтому сделал короткий перелет в Эл-Эй, чтобы лететь вместе домой,
составить ему компанию от Эл-Эй до Нью-Йорка. Калли хотел, чтобы я привез Осано в
Вегас, просто чтобы познакомиться с ним. Но мне не удалось подбить на это Осано,
так что я полетел в Эл-Эй.
Когда я встретился с Осано в его номере в отеле Беверли-Хиллз, он выглядел
просто бешеным от злости, таким я его никогда не видел. Кинопромышленность,
считал он, обошлась с ним как с куском дерьма. Они что, не знают, что он всемирно
известный писатель, любимец литературных критиков от Лондона до Нью-Дели, от
Москвы до Сиднея? Книги его изданы на тридцати языках, включая разновидности
славянского. Он, правда, оставил в стороне тот факт, что, по какой-то странной
причине, когда по его книге ставился фильм, он неизбежно проваливался.
И другие вещи также выводили из себя Осано. Его эго не могло вынести, чтобы
режиссер фильма был более важной фигурой, чем писатель. Когда Осано попытался
получить для своей подружки небольшую роль, ему это не удалось и это его взбесило.
И взбесило еще больше, когда он узнал, что оператор и актер, играющий в эпизоде,
всунули-таки своих подружек в фильм. Сраный оператор и паршивый эпизодический
актеришка имели, выходит, большую пробивную силу, чем он, великий Осано. Я
надеялся, что мне все же удастся посадить его на самолет прежде, чем он полностью
остервенеет и начнет разносить на кусочки студию, и попадет в тюрягу. А до самолета,
вылетающего следующим утром, нам предстояло еще провести в Эл-Эй весь день и
всю ночь. Чтобы немного отвлечь его, я решил зайти вместе с ним к его литагенту по
западному побережью, весьма знающему парню, у которого было много клиентов из
шоу-бизнеса. А еще у него были самые хорошенькие подружки, каких я только
встречал. Звали его Доран Радд.
Доран сделал все, что мог, но, раз уж пришла беда - отворяй ворота.
- Вам нужно выбраться куда-нибудь, - сказал Доран, - чуть-чуть отдохнуть.
Хороший обед в компании с прелестной собеседницей, легкий транквилизатор, чтобы
вы смогли заснуть.
С женщинами Доран был просто обворожителен. Но в компании мужчин к
женщинам как к классу он относился презрительно.
Ну что ж, прежде чем сказать свое "о'кей", Осано должен был поучаствовать в
небольшом представлении. Он ведь все-таки знаменитый писатель, будущий лауреат
Нобелевской премии по литературе, и не хотел, чтобы с ним обращались как с какимнибудь
мальчишкой. Агенту, однако, приходилось находить подружек для больших
людей вроде Осано и раньше. Доран Радд оказывал подобные услуги и
государственному секретарю, и Президенту, и крупнейшему евангелисту в Америке,
приведшему миллионы верующих в Святой Храм, и который, по словам Дорана был
самым злостным ебарем во всем свете.
Наблюдать за тем, как нежно агент поглаживает взъерошенное самолюбие Осано,
было одно удовольствие. Это вам не вегасские операции, где девушек подавали вам в
номер, словно пиццу. Это был класс.
- У меня есть по-настоящему интеллигентная девушка, она просто жутко хочет с
вами познакомиться. Она читала все ваши книги. Она считает вас величайшим
писателем Америки. Без балды. Не какая-нибудь там восходящая звезда, а выпускница
Калифорнийского университета, и у нее степень по психологии; иногда она снимается
в небольших ролях в кино, так что у нее есть связи, которые могут быть полезны для
вашего сценария. Девушка как раз для вас.
Конечно, Осано все понял. Он знал, что все это разыгрывалось ради него, и что в
итоге он получит как раз то, что ему нужно. Поэтому когда Доран снял трубку, Осано
не удержался и спросил:
- Все это очень хорошо, но трахнуть-то ее можно будет?
Агент уже набирал номер карандашом с золотым наконечником.
- С вероятностью девяносто процентов, - ответил он.
Осано быстро спросил:
- Откуда эти цифры?
Он всегда так спрашивал, когда кто-нибудь обрушивал на него статистику.
Статистику он ненавидел. Даже пришел к убеждению, что "Нью-Йорк Таймс" берет
цифры о ценах на фондовой бирже с потолка, и только из-за того, что цена одной из
его акций 1ВМ была указана 295 и, когда он попытался продать ее, то получил только
290.
Дорана это ошарашило. Он перестал набирать номер.
- За то время, что я ее знаю, я предлагал ее пятерым. Четверо заполучили ее.
- Это восемьдесят процентов, - сказал Осано.
Доран принялся набирать снова. Когда ему ответили, он откинулся в своем
вращающемся кресле и подмигнул нам. И начал свой танец.
Я был в восхищении. Просто в восхищении. Это было здорово: голос его был
таким теплым, смех таким заразительным.
- Кэтрин, - замурлыкал агент. - Ты мой самый, самый, дорогой клиент.
Слушай, я тут говорил с режиссером, который собирается делать вестерн с Клинтом
Иствудом. Ты не поверишь, но он тебя помнит, с той единственной встречи в прошлом
году. Он сказал, что ты читала тогда лучше всех, но ему пришлось взять актрису с
именем, а когда он закончил картину, то очень жалел об этом. Короче, он хочет видеть
тебя завтра в одиннадцать или в три. Попозже тебе перезвоню и скажу точное время.
Ладно? Слушай, я чувствую, это то, что тебе надо. Думаю, настало твое время. Нет, я
серьезно.
Какое-то время он слушал трубку.
- Да, да, думаю, здесь у тебя выйдет здорово. Абсолютно грандиозно.
С комическим видом он закатил глаза и повернулся к нам, и я почувствовал к нему
неприязнь.
- Да, да, я им позвоню, а потом снова тебе. Эй, ты знаешь кто у меня сейчас сидит
в кабинете? Не-а, не-а. Слушай, это писатель. Осано. Не-а, не дурачусь, нет, честно. Ну
да, собственной персоной. Можешь мне и не верить, но он упомянул тебя, не по имени,
но мы тут разговаривали о фильмах, и он упомянул ту твою роль, в эпизоде, помнишь,
в фильме "Смерть в городе"? Забавно, правда? Да, он твой фэн. Ага, я ему сказал, что
ты обожаешь его книги. Слушай, у меня есть отличная идея. Мы сегодня идем с ним в
город пообедать, в "Чейзенс", так почему бы тебе не украсить своим присутствием
наш стол? Отлично. К восьми я за тобой пришлю машину, о'кей, дорогая. Ты моя
крошка. Ты ему непременно понравишься. Он не хочет знакомиться с восходящими
звездами. Ему не нравится этот тип. Ему хочется хорошо пообщаться, и я сейчас
понял, что вы как раз созданы друг для друга. Правильно... До свидания, милая.
Агент повесил трубку, откинулся назад, и одарил нас своей обвораживающей
улыбкой.
- Она действительно очень милая сучка, - сказал он.
Я заметил, что вся эта сцена немного расстроила Осано. Он действительно любил
женщин, и не выносил, когда их клеили. Он часто говорил, что скорее предпочитает,
чтобы его подцепили, чем наоборот. Как-то раз он даже выдал мне свою философию о
том, что значит быть влюбленным. И почему лучше быть жертвой.
- Взгляни вот с такой стороны, - говорил Осано. - Когда ты влюблен в бабу, ты
получаешь от этого максимум, даже если это она клеит тебя. Ты себя чувствуешь в
кайф, ты наслаждаешься каждой минутой. А она, наоборот, паршиво себя чувствует.
Она работает... ты играешь. Так какого хрена жаловаться, что она в конце концов тебя
бросает, если ты знаешь, что она тобой манипулировала?
Философии его было суждено пройти испытание тем вечером. Он вернулся до
полуночи, позвонил мне, а потом зашел ко мне выпить и рассказать, что произошло с
Кэтрин. В тот вечер вероятность "трахаемости" Кэтрин еще более упала. Она оказалась
очаровательной живой миниатюрной брюнеткой, и обхаживала Осано, как только
могла. Она любила его. Она обожала его. Она писала кипятком от того, что обедает
вместе с ним. Доран все понял и после кофе исчез. Осано и Кэтрин допивали
финальную бутылку шампанского перед тем, как ехать обратно в отель и приступить
наконец к делу. Вот тут-то удача и повернулась к Осано спиной, хотя, если бы не его
эго, он все-таки мог бы исправить ситуацию.
Испортил все дело один из самых необычных актеров в Голливуде. Звали его Дики
Сандерс, он имел одного Оскара и снимался в шести принесших успех фильмах. Его
уникальность состояла в том, что он был карликом. Это не настолько плохо, насколько
может казаться. Просто он немного не дотягивал до очень низкого мужчины. И для
карлика был довольно хорош собой. Можно сказать, что это был Джеймс Дин в
миниатюре. У него была такая же грустная, милая улыбка, и он использовал ее с точно
рассчитанным эффектом, и на женщин она производила завораживающее действие.
Они не могли устоять перед ним. И, как назло Доран, если отбросить всю херню, какая
ж баба откажется переспать с привлекательным карликом?
Так что, когда Дики Сандерс вошел в ресторан, ни о какой конкуренции не могло
идти и речи. Он был один и, подойдя к их столику, поздоровался с Кэтрин; похоже,
они знали друг друга, она играла второстепенную роль в одном из фильмов с его
участием. Короче говоря, Дики она обожала сильнее, чем Осано. И Осано это
настолько вывело из себя, что он оставил ее с карликом, а сам в одиночестве вернулся
в отель.
- Что за сраный городишко, - негодовал он
...Закладка в соц.сетях
