Жанр: Детектив
Чисто женская логика
...ва вошла. Большая
комната была залита солнцем, легкие шторы не могли сдержать сильного напора
прямых лучей, и Касатонова на какое-то время закрыла глаза - после полутемного
коридора она ничего не видела. А привыкнув, обнаружила, что стоит в комнате,
обставленной мебелью собственного изготовления. В дальнем углу стоял большой
стол, за ним сидела женщина.
- Здравствуйте, - сказала Касатонова. - Кажется, добралась.
- Вы к кому? - спросила секретарша, не отвечая на приветствие.
- А я и сама не знаю, - на Касатонову вдруг нашло шалое настроение.
Секретарша не поздоровалась, сразу дала понять, что человек пришел незваный и
потому рассчитывать на теплоту и участие ему не стоит. В таких случаях Касатоновой
сразу становилось легче - она уже не опасалась сказать что-то нескладное, попасть в
неловкое положение. Подобный прием давал ей право вести себя, как
заблагорассудится.
- Присяду? - спросила она.
- Я же спрашиваю - вы к кому?
- К начальству.
- У нас много начальства.
- Тем лучше, - Касатонова села, поставила на колени свою сумочку, раскрыла ее
и начала не торопясь копаться в ней, как бы разыскивая нужную бумагу, чтобы
показать строгой секретарше. Повестки стопкой лежали на самом верху и искать их
надобности не было.
Только теперь, подняв голову, Касатонова внимательно рассмотрела секретаршу.
Достаточно молодая, ухоженная женщина. В порядке тетенька, - подумала про себя,
- полная жизни и любви. Прическа, ногти, строгая блузка серо-фиолетового цвета,
шарфик на спинке стула почти такого же цвета, но поярче. Но глаза поразили
Касатонову, у секретарши были глаза побитой собаки. И ее нетерпеливые вопросы шли
не от напористости, а скорее из желания побыстрее избавиться от постороннего
человека.
- Вы откуда? - на этот раз секретарша поставила вопрос иначе.
- Из милиции.
Секретарша уже готова была опять произнести что-то неприветливое, но услышав
ответ, как бы поперхнулась, поскольку этих слов никак не ожидала.
Или все-таки ожидала?
- А почему ко мне? - спросила она, и Касатонова вперила в нее свой изумленный
взор. Вопрос действительно был странный, он не вписывался ни в одну схему, которых
Касатонова выстроила предостаточно, пока ехала сюда, на окраину города, двумя
троллейбусами, да еще и автобусом.
- А а не к вам, - сказала она, продолжая рассматривать женщину с глазами
побитой собаки.
- А к кому?
- Я ведь уже сказала... К начальству, - Касатонова вынула из сумочки одну
повестку, вчиталась в неразборчивые убахтинские каракули. - Цокоцкий... Есть у вас
такой?
- Заместитель генерального, - секретарша кивнула в сторону двери, обитой чемто
черным, отдаленно напоминающим клеенку. - У себя.
- Я могу к нему пройти?
- Конечно... Только предупрежу, - секретарша поднялась, приоткрыла дверь,
осторожно протиснулась в кабинет, тихонько прикрыла дверь за собой.
И фигурка в порядке, - подумала Касатонова, - И ножки... Чего же колотится?
Неужели так переживает смерть генерального директора? А там как знать, может,
они тут давно уже маленькой общиной живут, этакой разросшейся семейкой?
Сколько, интересно, ей? Сорок есть? Нет, меньше. Это печаль прибавила ей лет
пять. Значит, где-то слегка за тридцать... Вполне боеспособный возраст. Эта женщина
наверняка еще полна и жизни, и любви.
Секретарша задерживалась, и Касатонова от нечего делать принялась
рассматривать приемную с большей внимательностью, может быть, даже
придирчивостью. И наступил момент, когда взгляд ее, поблуждав по стенам, креслам,
шторам, стульям опустился на секретарский стол. Первое, что озадачило Касатонову,
был лист бумаги, лежавший перед секретаршей. Обычная, стандартная бумага
хорошего качества, предназначенная для ксероксов, принтеров, сканеров.
Но на ней... На листе бумаги было изображено бесконечное количество кружочков,
квадратиков, ромбиков, все они пересекались, наплывали друг на дружку, соединялись
длинными и короткими перемычками, некоторые были покрыты поперечными
полосками, некоторые продольными, попадались и закрашенные полностью. Чтобы
изготовить подобный орнамент, нужно было потратить не один час. И что же,
секретарша все это время сидела, уставившись в лист бумаги и чертила, чертила,
чертила?
Кошмар какой-то, - ужаснулась Касатонова, и в этот момент взгляд ее покинул,
наконец, лабиринты листа и соскользнул на приставной столик, где стояли несколько
телефонов.
Но не аппараты изумили Касатонову - пепельница.
Она была полна окурков.
Но опять же, не эта подробность ее поразила - окурки оказались коричневыми. И
выкурены до конца, до самого фильтра.
И тогда Касатонова, на секунду прислушавшись и убедившись, что дверь из
кабинета Цокоцкого еще не открывается, бестрепетной рукой взяла из металлической
пепельницы несколько окурков и, распахнув сумочку, положила их в маленькое
отделение, предназначенное для зажигалок, ключей и прочей мелочи.
Сердце ее колотилось, пальцы вздрагивали, будто она совершила невесть какую
кражу. Откинувшись на спинку стула, она даже глаза закрыла, пытаясь унять
сердцебиение. И помнила, видела, сознавала - на окурках выделялись чуть заметные
следы темной помады.
Услышав шорох, Касатонова открыла глаза и увидела, что секретарша уже выходит
из кабинета.
- Леонид Валентинович ждет вас, - сказала она каким-то мертвым голосом и, не
глядя на гостью, села на свое место.
- Ваша работа? - поинтересовалась Касатонова, указав на листок, заполненный
геометрическим месивом.
- Моя, - секретарша скомкала лист и раздраженно бросила его в корзину. -
Леонид Валентинович скоро уезжает. Советую поторопиться.
- Простите, как вас зовут? - спросила Касатонова.
- А вам-то зачем?
- Вдруг придется позвонить Цокоцкому... Как-то я должна к вам обратиться... -
Елена Ивановна. Юшкова, если вам так уж хочется это знать.
- А меня - Екатерина Сергеевна. Очень приятно.
- Взаимно, - холодность секретарши была непробиваемой.
Касатонова подошла к двери, широко, даже шире, чем нужно, распахнула ее,
сознательно выронила ручку, отчего дверь ударилась о стул секретарши, оттолкнулась
от него и только тогда Касатонова смогла войти в кабинет и закрыть за собой дверь.
- Здравствуйте, Леонид Валентинович! - сказала она громко, раздельно, с
непонятной радостью.
- А, это вы, - Цокоцкий был явно разочарован. В своем кабинете, вернее, в
балмасовском кабинете, он выглядел несколько иначе, нежели на лестничной
площадке, когда слесарь Пыжов высаживал дверь в квартиру генерального директора.
Вместо потного, красного мужика с трясущимися руками и дурацким чемоданом
Касатонова увидела перед собой совершенно другого Цокоцкого. В кресле сидел
спокойный, бледноватый господин с движениями плавными, неторопливыми, во
взгляде его просматривалась даже величавость.
- Да-да-да! - зачастила Касатонова. - Ваша любимая понятая.
- Помню, - кивнул Цокоцкий, и та же холодность, что и у секретарши, дохнула
на Касатонову.
- Собственно, я могла к вам и не заходить, но секретарша так быстро вышла из
приемной, что я не успела ее остановить.
- Вы что же, и здесь намерены быть понятой? - улыбка Цокоцкого была тонкой,
ироничной и бесконечно снисходительной. А вот этого Касатонова терпеть не могла и
тут же впадала в легкое, почти незаметное, но совершенно неуправляемое бешенство.
- Нет, Леонид Валентинович, вовсе нет. Вы, я смотрю, пришли в себя, костюмчик
почистили, умылись, причесались... И я сменила профессию... Я к вам в качестве
курьера. Наш участковый очень хорошо ко мне относится... - Я это заметил.
- Я тоже кое-что заметила, но вряд ли это будет вам интересно, хотя следователь
был просто потрясен моей наблюдательностью. Так вот, участковый попросил, а я
согласилась... Отнеси, говорит, повестки господам... Приглашение на допрос.
Следователь Убахтин приглашает вас к себе в кабинет.
- Не знаю, смогу ли, - Цокоцкий взял повестку двумя пальцами, указательным и
средним, видимо, была у него такая манера брать из рук подчиненных документы. Но
Касатоновой этот жест тоже не понравился, в нем она опять увидела пренебрежение.
- Участковый Гордюхин, Николай Степанович, просил меня предупредить, что в
случае отказа прийти на допрос он вынужден будет доставить вызванных
принудительно. В наручниках.
- Да? - весело удивился Цокоцкий. - Скажите, какие строгости.
- Речь идет об убийстве, - Касатонова все это время стояла, поскольку
приглашения сесть не получила. - Я сяду, с вашего позволения?
- Конечно, конечно, - смутился Цокоцкий. - Простите, что не предложил... Мы
тут все так потрясены, что право же, не совсем соображаем, что делаем, что говорим...
Простите. - Цокоцкий вчитался в текст повестки, спокойно расписался на отрывном
талоне, вернул его Касатоновой, а повестку положил на стол прямо перед собой. -
Конечно же, приду, как не прийти. Вы, Екатерина Сергеевна, ближе к этим событиям,
живете в одном подъезде... Есть какие-нибудь новости?
- Тайна следствия! - она рассмеялась. - Может быть, что-то нашли, но ведь
понятым об этом не докладывают.
- Скажите, а почему именно мне повестка? Только потому, что я первым
позвонил в милицию?
- Ничуть! - Касатонова вынула из сумки десяток повесток. - Смотрите, не
только вам. Тут ваш бухгалтер, кассир, снабженец... Весь цвет фабрики... Ведь Убахтин
был уже здесь и составил список тех, с кем считает нужным поговорить более
подробно... Просто я к вам первому попала, а секретарша, не поняв, в чем дело... Ну, и
так далее. Теперь мне надо всех обойти, взять расписки.
- Зачем же всех обходить? - Цокоцкий нажал невидимую кнопку, в приемной
раздался чуть слышный звонок и вошла секретарша. - Леночка, вот повестки, здесь
указаны фамилии наших сотрудников... Обойди, пожалуйста, всех, пусть распишутся
на отрывных талончиках, а ты эти талончики собери и мне принеси. Добро? А то пока
Екатерина Сергеевна всех найдет... Рабочий день закончится. Только предупреди, это
уже мое пожелание, пусть все распишутся в получении.
- Я все сделаю, Леонид Валентинович, - сказала секретарша и вышла, опять
протиснувшись в чуть приоткрытую дверь.
- Какая-то она у вас заторможенная, - сказала Касатонова.
- Наклонитесь ко мне, - Цокоцкий подался вперед и поманил пальцем
Касатонову. - Юшкова - любовница Балмасова, - сказал он вполголоса. - Давняя
трепетная связь. Вы уж ее поймите.
- Даже так!? - ужаснулась Касатонова.
- Они вместе лет семь, не меньше... Еще до того как появилась эта фабрика.
Поэтому она сама не своя. Я уж и не загружаю ее, пусть дух переведет... Выпить
хотите?
Изумлению Касатоновой не было предела.
- Вы хотите сказать... - она не решилась даже закончить вопрос, устремив на
Цокоцкого взгляд, полный неподдельного изумления.
- Чай? Кофе? Виски? Коньяк? - Цокоцкий был невозмутим. - Дело в том, что я
хочу поделиться с вами еще одним секретом, но он столь деликатного свойства, что без
глотка чего-нибудь... Не решусь. Так что?
- Конечно, коньяк.
- Прекрасно. Сколько вам лет, Екатерина Сергеевна? - спросил Цокоцкий,
разливая коньяк в тонкие стаканы. - Простите, конечно, за хамский вопрос.
- Сорок, - не моргнув глазом, ответила Касатонова.
- Я так и думал, прекрасный возраст. Мне тоже когда-то было сорок.
- Года два назад?
- Пять! - рассмеялся Цокоцкий и, легонько чокнувшись своим стаканом, одним
глотком выпил. - О, опять простите, - он вынул из стола горсть конфет в ярких
фантиках и рассыпал по столу. - Чем вы занимаетесь, Екатерина Сергеевна, когда не
исполняете обязанности понятой или курьера?
- Ничем. Я пенсионерка.
- В сорок лет?
- Я танцевала... А балерины выходят на пенсию чуть раньше простых смертных.
- О! - восхитился Цокоцкий. - Как я завидую вашему участковому!
- Ему многие завидуют, - выпив свой коньяк, неплохую, между прочим, дозу,
Касатонова с удовольствием закусила конфетой. Конфета ей понравилась настолько,
что она развернула еще одну.
- Простите... Вы живете одна?
- Есть сын, Алексей... Тоже, кстати, Касатонов. Книготорговлей занимается.
Достаточно известный в своих кругах оптовик. Вы что-то хотели сказать, Леонид
Валентинович?
- Да, - горестно кивнул Цокоцкий. - Хотел... Еще по глоточку?
- Если откажусь, то не прощу себе этого никогда! - отчаянно согласилась
Касатонова, прекрасно понимая, что разговор даже за такой вот случайной выпивкой
пойдет совсем другим - чуть откровеннее, чуть рисковее.
Цокоцкий опять плеснул примерно на палец коньяка, что в тонком стакане было не
так уж мало, не так уж.
- Даже не ожидал, что конец рабочего дня окажется у меня столь, столь... - он
никак не мог подобрать слова и в меру восторженного, и в меру осторожного.
- Столь прекрасный! - подсказала Касатонова.
- Принимается! - и Цокоцкий одним глотком выпил свой коньяк. - Так вот...
Мы все на фабрике не просто в печали, мы в ужасе и неопределенности... Не знаем, что
думать и как понимать... - Что же вас ужасает?
- Все дело в том, что Елена Ивановна, наша Леночка, которая только что заходила
сюда... Как бы это вам сказать, чтобы и не навредить, и не впасть в сплетню... Она
бывшая любовница... Не люблю слово "любовница"! Она бывшая возлюбленная
Балмасова. Проходят годы, мы меняемся... Устаем, ищем чего-то нового... - Он
полюбил другую, - догадалась Касатонова.
- Да.
- Молодую, красивую, дерзкую... - Да, - безутешно кивнул Цокоцкий.
- И кто же эта юная особа?
Цокоцкий долго молчал, потом поднял свой стакан и, убедившись, что он пуст,
снова поставил его на стол, развернул конфету и будто не заметив этого, медленно
разжевал, чуть заметно вздрогнул, увидев перед собой Касатонову, и снова наклонился
к ней, поманил пальцем, прося приблизиться.
- Дочь Елены Ивановны, - сказал он неживим голосом.
- Сколько же ей!?
- Семнадцать.
- Какой ужас! - шепотом воскликнула Касатонова. Ей показалось, что эти слова
будут наиболее уместными. - Какой кошмар! - проговорила она потрясенно.
- Елена Ивановна не знала.
- Мать ничего не знала?!
- Да... И вдруг все вскрылось. Оказывается, наш Балмасов втрескался по уши!
Седина в бороду, бес в ребро! Вот как бывает, Екатерина Сергеевна.
- А он женат?
- Конечно! Трое детей! Правда, живут они отдельно. В хорошей квартире, но
отдельно.
- Но семью он не намерен был бросать?
- Ни в коем случае! И это еще не все... Девочка-то начала отдаляться от матери...
Отчужденность. Не всегда дома ночует, запах спиртного... Оказывается, они с
Балмасовым и в Греции побывали, и еще где-то... Не могу утверждать, но наш
жизнелюб... - Балмасов? - уточнила Касатонова.
- Да, он... В общем, в Турции... Попробовали какой-то наркотик. И Леночка
нашла у дочери этот наркотик. Представляете, что было дома?
- Какой ужас! Какой кошмар!
- Поэтому ее заторможенность вполне объяснима, дорогая Екатерина Сергеевна,
- Цокоцкий скорбно покивал головой.
В это время раскрылась дверь, опять сантиметров на тридцать-сорок, в нее
протиснулась секретарша и молча положила на стол перед Цокоцким стопку
талончиков от повесток.
- Все в порядке, Леонид Валентинович, - сказала она и неловко остановилась в
нескольких шагах от стола.
- Всех нашла?
- Да, они расписались, а повестки оставили себе.
- Никто не возмущался?
- Поворчали немного, но не более того.
- Спасибо, Леночка, - и Цокоцкий сдвинул всю стопку поближе к Касатоновой.
- Там просятся к вам... Несколько человек... Хромов, Рыбкин.
- Ну... если просятся, пусть войдут. Это наши бухгалтер и снабженец, - пояснил
Цокоцкий Касатоновой. - Прекрасные специалисты!
- Я больше не нужна? - спросила секретарша.
- Нет-нет, все отлично, - Цокоцкий подбадривающе кивнул секретарше,
отпуская ее из кабинета.
Едва секретарша вышла, в кабинет тут же один за другим вошли бухгалтер Хромов
и снабженец Рыбкин. Оба настороженно посмотрели в сторону Касатоновой,
потоптались у двери, не зная, как вести себя при постороннем человеке.
- Проходите, ребята, садитесь, - разрядил обстановку Цокоцкий.
Знакомьтесь, это Екатерина Сергеевна, представитель правоохранных органов.
- Вы в самом деле решили, что я из этих самых органов? - удивилась
Касатонова.
- Шутка! - усмехнулся Цокоцкий. - Эта милая женщина принесла повестки к
следователю. Те самые, под которыми вы только что расписались.
- Очень приятно, - склонил лысую голову бухгалтер. Обязательно придем.
Если сможем, конечно. Верно, Женя? - обратился он к Рыбкину.
Снабженец, не отвечая, развел руки в стороны, дескать, как получится, как
получится.
Наступило молчание. И Рыбкин, и Хромов, сочтя, что представление закончилось,
попросту ждали, когда Касатонова уйдет.
- Я немного рассказал Екатерине Сергеевне о нашем директоре... - Бывшем
директоре, - поправил Рыбкин.
- И о его отношениях с Еленой Ивановной, - Цокоцкий кивнул в сторону двери,
за которой скрылась секретарша. - Узелок получается забавный, но, видимо, других
узелков и не бывает. Пусть уж ваши ребята разбираются.
- Разберутся, - кивнула Касатонова, чувствуя, что ей пора уходить - и
снабженец, и бухгалтер молчали угрюмо и как-то настойчиво, непробиваемо.
- Кстати, мы все здесь пострадавшие, - Цокоцкий сделал рукой круг, как бы
объединяя себя с Хромовым и Рыбкиным. - Всем нам крутовато досталось от
Балмасова, а?
Подчиненные молча склонили головы.
- Крутовато - это как? - поинтересовалась Касатонова.
- Судьбы пошатнулись! - весело сказал Цокоцкий, - Да, мы устояли на ногах,
не рухнули в грязь, на дно... Но могли. И если ваш следователь надумает искать убийцу
по мотивам преступления... Мотивы есть едва ли не у всей конторы.
Смело можно выстраивать всех нас в плотные ряды и вести в камеры
предварительного заключения! - куражился Цокоцкий. Видимо, коньяк подействовал
на него сильнее, чем на гостью или же он и до этого принял хорошую дозу.
Касатоновой почему-то подумалось, что и эти вот пришедшие мужички из
бухгалтерии и отдела снабжения тоже сейчас, сразу же после ее ухода, пропустят по
хорошему стакану за упокой балмасовской души.
- Вы уже уходите? - фальшиво огорчился Цокоцкий, увидев, что Касатонова
потянулась к своей сумке.
- Пора. Труба зовет! - Всего доброго, спасибо за помощь. Родина вас не забудет.
- Оставьте телефон, Екатерина Сергеевна! Мало ли чего... Вдруг рука дрогнет,
номер наберет, а?
- О! Нет проблем! - и она быстро написала свой номер на первом
подвернувшемся листке бумаги.
- Надеюсь, на просторах этого уголовного дела мы еще столкнемся, - не то
спросил, не то попросил Цокоцкий.
- Наверняка! - уверенно ответила Касатонова и вышла из кабинета. - Всего
доброго! - попрощалась она и с секретаршей.
Выйдя в коридор, Касатонова посмотрела в одну сторону, в другую и безошибочно
направилась к лестнице. Но, спускаясь на первый этаж, остановилась на
промежуточной площадке - что-то заставило ее остановиться. Прошли какие-то
мгновения, пока она увидела, что здесь курилка и, как каждый курящий, едва вдохнув
слабый запах папирос, окурков, дыма, тут же поняла, чего ей больше всего хочется в
этот момент - закурить.
Касатонова осмотрелась, повесила свою сумку на кран батареи парового
отопления, вынула пачку сигарет, щелкнула прозрачной зажигалкой и уже
намеревалась было углубиться в свои скомканные мысли и подозрения, как вдруг
услышала веселые голоса. По лестнице спускалась девушка, смеялась какой-то
наверняка глупой шутке, потому что молодые и красивые охотно смеются именно
глупым шуткам, находя в них нечто такое, что недоступно остальным - старым и
некрасивым. В руках у девушки был открытый торт, за ней шел, видимо, создатель
глупой шутки - парень с двумя бутылками шампанского.
- По какому случаю пьянка? - спросила Касатонова настолько требовательно и
сурово, что девушка опять залилась веселым смехом.
- Еще не придумали!
- Совершеннолетие у нас, совершеннолетие, - ответил парень.
- Хорошее дело. Много будет гостей?
- Второй раз наверняка бежать придется, - проходя мимо Касатоновой, парень
приподнял бутылки шампанского, показывая, что именно он имеет в виду.
- Хорошее дело, - повторила Касатонова и озадачилась.
Что-то было не так, какое-то нарушение здравого смысла происходило у нее на
глазах, а она никак не могла сообразить, в чем дело. И, наконец, поняла - хозяин-то
убит! Почти во всех кабинетах повестки на столах, вызовы к следователю, голова
прострелена, труп в морге, у входа портрет с черной ленточкой, а у них смех, веселье и
суета, как пела когда-то Шульженко.
Ни фига себе!
Касатонова затянулась, чуть прикрыв изумленные свои глаза и, выдохнув дым,
опять озадачилась. На полу в живописном беспорядке были разбросаны окурки,
некоторые лежали, правда, в ведре с песком, видимо, не все курильщики
промахивались и в ведро все-таки попадали. Но не это ее изумило - примерно
четверть всех окурков были коричневого цвета. И почти все докурены до фильтра.
- Инте-е-ресно, - протянула она вслух и чуть прижалась спиной к батарее - в
этот момент мимо нее проходили несколько женщин с оживленными лицами, впрочем,
можно сказать, что лица у них были скорее возбуждены - их разговор ни одну не
оставил равнодушной. Речь шла об отпусках, температуре воды на Черном море,
купальниках. - Кошелки старые, - пробормотала Касатонова. - Им еще о
купальниках думать! В чем покойника в гроб положите?! Какие слова над свежей
могилой произнесете?! - правда, последние вопросы она задала себе уже мысленно,
только мысленно. Из чувства дурацкой добросовестности Касатонова подобрала
несколько окурков и, завернув в салфетку, положила в свою сумку. - Авось,
пригодятся, - пробормотала она, пытаясь оправдать себя за столь недостойное
занятие.
Выйдя на улицу, Касатонова некоторое время стояла, не в силах сдвинуться с места
- мимо нее с ревом, в клубах зловонных газов проносились мощные грузовики с
лесом, металлом, кирпичами, какими-то грубо заколоченными ящиками.
Это была промышленная окраина города, и Касатонова в полной мере теперь
знала, что это такое - промышленная окраина города. Наконец, собравшись с духом,
она перебежала через дорогу и почти уткнулась в табачный киоск, прижалась к
прилавку, как к спасительному берегу - лучше уж дышать табачными ароматами,
нежели выхлопными газами очередного грузовика.
- Скажите, пожалуйста, - начала она и только после этого сообразила, что
именно хочет спросить у продавца.
- Да, мадам? - протянул какой-то заросший субъект, отрываясь от кружки пива.
- Я люблю сигареты... коричневого цвета. Терпеть не могу белые, понимаете?
- О! - восхитился лохматый. - Какие причудливые вкусы! Какие изысканные
привязанности! Какие странные капризы! - и положил перед Касатоновой три пачки.
- Прошу! - он сделал рукой царский жест, будто не сигареты предлагал, а манто.
- И они все... - Да, мадам! Коричневые, - откинувшись назад в своей будочке,
парень смотрел на Касатонову действительно как человек, набросивший на ее плечи
манто из редкого и дорогого меха.
- Я возьму все три, - решительно сказала Касатонова.
Покупка оказалась дороговатой, гораздо дороже, чем она предполагала, чуть ли не
в сотню влетела Касатонова. Авось, - мысленно произнесла она, стараясь придать
возгласу бесшабашность. - Где наша не пропадала! Выживем! Выкурим!
Касатоновой повезло - троллейбус остановился так удачно, что дверь
распахнулась прямо перед ней. Она впрыгнула внутрь и тут же упала на свободное
сидение. Да еще и села она с правой стороны, так что ей были хорошо видны
прохожие, витрины, киоски, забегаловки. Касатонова любила наблюдать городскую
жизнь сквозь громадное троллейбусное окно. В свой район ей предстояло добираться
более получаса, и она заранее предвкушала наслаждение от этого маленького
путешествия, тем более, что троллейбус шел по местам, где она почти не бывала, по
незнакомым местам посчастливилось ей ехать в этот день.
Но, странное дело, обычной радости, которая всегда посещала ее в таких случаях,
она не ощущала. В ее прошлой размеренной жизни все было согласовано, выверено,
все имело один-единственный смысл и одно значение. Да, конечно, она могла
поступить и так, и этак, но всегда легко было предвидеть, какой результат получится в
первом случае, какой - во втором. События, в которые совершенно случайно
окунулась Касатонова, оказались настолько многозначны и непредсказуемы, что она
попросту в них запуталась. И, неотрывно глядя в окно троллейбуса, не видела ни
прохожих, ни уличной суеты, вообще не видела ясного дня, который простирался за
пределами троллейбуса.
Ну хорошо, Гордюхин, который строит ей свои лукавые глазки, отщелкал десять
или пятнадцать кадров. И тут же, в этой же комнате, при Касатоновой и при том же
Гордюхине эти же кадры отщелкал милицейский фотограф, причем, по всей
видимости, куда лучше, поскольку занимался этим постоянно. Да и аппарат у него был
не в пример мыльнице - с меняющимся фокусным расстоянием, с автоматической
выдержкой, с надежной сильной вспышкой, он даже на резкость наводился сам по
себе. И вдруг находится человек, а может быть, не один, находятся люди, которым
позарез нужны именно ее любительские снимки, сделанные за три минуты до того, как
эти же снимки сделал другой фотограф.
Такое может быть?
Нет, - твердо сказала себе Касатонова. - Такого быть не может. Вывод?
Вывод один - незванные гости в ее квартире охотились не за несчастной
мыльницей и не за несчастными снимками, на которых с разных точек изображен
несчастный Балмасов.
Им нужно было что-то другое.
Иначе зачем им понадобилось переворачивать все с ног на голову?
Ответ пришел сам собой - если сын бизнесмен, у него наверняка должны быть
деньги и хранит он эти деньги не в своей квартире, это было бы слишком опасно, он
хранит их у матери, которая живет в другом районе города.
Хорошо, вломились.
И что?
Перевернули все вверх дном, денег, даже тех, которые в квартире были, не нашли.
Тогда, прихватив с собой фотоаппарат и пакет со снимками, слиняли - Касатонова
сама не заметила, как в ее речь стали все чаще проникать словечки из другой жизни, из
криминальной.
Такое может быть?
Вполне.
Правда, не совсем понятно, зачем им понадобилось забирать снимки, но, в общем,
это в пределах здра
...Закладка в соц.сетях
