Жанр: Детектив
Банда 5.
... ладонями
щеки, отчего все лицо его собралось в морщины и как бы сдвинулось кверху, как это бывает у
породистых собак, у которых шкуры, кажется, вдвое больше, чем требуется.
- Понимаешь, Петрович... У всех есть черный ход... Или запасной выход. А у нас с тобой
нет. Если, к примеру, тот же Вобла однажды перестреляет всех, то утром он спокойно начистит
свои ботиночки и выйдет на работу. И будет расследовать массовое убийство, которое сам же и
совершил. Знаешь, Петрович, я думаю, что рано или поздно он это сделает. Ему ничего не
остается. У него нет другого выхода. Я слышал, он где-то дом строит...
- Строит, - кивнул Петрович.
- Большой?
- Десять на двенадцать.
- Два этажа небось?
- Три.
- Это же дорого - дом строить в наше время? А?
- Нет ничего дороже.
- Вот построит дом, и нам нужно будет с ним что-то делать... Иначе он сделает с нами.
- Не сделает, - беззаботно протянул Петрович. И опять ему удалось произнести это так,
что понял Афганец - его слова восприняты всерьез.
На этом их разговор прекратился - шевельнулась листва у калитки, скрипнули петли, и
через несколько секунд оба увидели на дорожке Вандама. - В белой рубашке с раскрытым
воротом, загорелый и красивый, он шел, с улыбкой осматриваясь по сторонам, чтобы первым
увидеть, кто уже успел прийти.
- Я вас приветствую! - радостно сказал он, заметив на крыльце Петровича и Афганца.
- Привет. - Петрович протянул ему большую костистую ладонь. И Афганец
поздоровался, но как-то смурно, явной радости не высказал и продолжал смотреть прямо перед
собой в зеленое пространство сада.
- Представляете, - Вандам был радостно возбужден, - еду сейчас в трамвае, уже скоро
выходить, в вагоне почти никого не осталось. Подходят трое... Слово за слово... Дай закурить.
Не курю, говорю. Дай на сто грамм. Не пью, говорю. Выйдем поговорим, предлагают. Я не
возражаю, выйдем поговорим. Отчего же не поговорить в хорошую погоду, летним вечерком...
- Поговорили? - спросил Петрович.
- Немного, - рассмеялся Вандам. - Но по душам. Сейчас выясняют, кого из них как
зовут... Могут и не вспомнить. - Он опять рассмеялся, показав ровные белые зубы.
- Не надо бы, - вздохнул Петрович.
- Почему? Честный мужской разговор. Ты мне, я тебе... Нет, Петрович, зря ты на меня
бочку катишь!
- Не надо бы, - поморщившись, повторил Петрович. - Как-то ты передвигаешься по
земле, везде оставляя следы. Наверняка человек десять видели вашу беседу... И все тебя
запомнили, как не запомнить такого нарядного, всего из себя красивого да ловкого...
- Ну и что, Петрович, ну и что? Я готов ответить... Хулиганье, понимаешь, к порядочным
людям цепляется, нигде проходу уже от них нет! - напористо и весело продолжал
возмущаться Вандам.
- Не надо бы, - прокряхтел Петрович, поднимаясь со ступенек. - Плохо это... Ну да
ладно... Всех уложил?
- До единого!
- Молодец, - сказал он без одобрения и опять тяжело вздохнул. Петрович вообще часто
вздыхал, от усталости, от непосильного опыта, который нес на своих плечах, а может, и
какие-то тяжкие предчувствия томили душу его. - Пошли в дом, нечего здесь людям глаза
мозолить.
- Каким людям? - воскликнул Вандам. - Где люди?
В упор не вижу!
Не отвечая, Петрович вошел в дом, следом за ним, так и не проронив ни слова,
неслышной тенью скользнул Афганец.
В комнате было достаточно просторно, прохладно, старые плетеные кресла позволяли
расположиться удобно и надолго. Петрович открыл холодильник, достал бутылку кефира и,
опустившись в кресло, принялся не торопясь прихлебывать прямо из широкого горлышка.
- Возьми и себе, - сказал Петрович Афганцу.
- Не могу... Перед такими делами не могу.
- Пройдет.
- Тогда и выпью, - улыбнулся Афганец и, выбрав себе кресло в самом углу, в
полумраке осторожно опустился - видимо, и слабое потрескивание кресла, скрип палок и
переплетений раздражали его.
Во дворе раздались голоса, но спокойные, приглушенные - очевидно, подошел еще
кто-то. По отдельным словам Петрович и Афганец догадались, что Вандам опять кому-то
рассказывает, как он уложил на трамвайные рельсы трех недоумков, которые решили с ним
выяснить отношения.
- Представляешь, когда один хрястнулся мордой о рельсу, остальные вроде как
удивились, не поверили, что так может быть, и решили, что их приятель поскользнулся... -
Вандам весело рассмеялся. - Потом поскользнулся второй - хребтом об рельсу... Тогда до
третьего начало что-то доходить, он развернулся и хотел было спасти свою жизнь бегством. -
Вандам расхохотался.
Открылась дверь, и вошел Вобла. На губах его еще играла улыбка после рассказа
Вандама.
- Привет, - сказал он и, подойдя к креслу, в котором расположился Петрович с
кефиром, с некоторой почтительностью пожал руку. Петрович так и не приподнялся с кресла.
Вобле это не понравилось, и, горделиво прижав подбородок к груди, он отошел в сторону,
присел к столу.
- Что нового в большом мире? Какая жизнь протекает в правоохранительных
коридорах? - спросил Петрович, с явным удовольствием продолжая высасывать кефир из
бутылки.
Вобла не торопился отвечать, подчеркивая этим свою независимость. Он пришел на
сходку в гражданской одежде - в светлых штанах, безрукавке, с полотняной кепкой на голове.
Подождал, пока Вандам найдет себе место, усядется, замолчит наконец, потому что все это
время из него безудержно лились слова о недавнем трамвайном приключении. Хотя никто уже
его не слушал, он вспоминал все новые и новые подробности.
- Какой-то хмырь приходил сегодня из прокуратуры... Начальник следственного отдела...
Долго с нашим сидел.
- О чем была речь? - спросил Петрович с такой уверенностью, будто Вобла обязан был
это знать.
- И это узнал... О расстреле зеленого джипа.
- О своем участии ты ничего не сказал?
- А в чем было мое участие? - с какой-то болезненной обидой спросил Вобла и тут же
замолчал, поняв, что не надо бы ему так отвечать, не надо бы отрицать свое участие.
Петрович посмотрел в темный угол, где сидел Афганец, их взгляды встретились и оба
чуть заметно кивнули друг другу. Дескать, вот то, о чем мы говорили, вот оно и
подтверждается.
- Ты считаешь, что в том деле не участвовал? - тихо спросил Петрович.
- Знаешь что?! - взвился Вобла. - Не надо мне пудрить мозги! Если вы устроили
массовый расстрел без всякой надобности, то это ваши проблемы! Меня там не было! А сейчас
я здесь, с вами. Чего еще?
- Да ты не волнуйся, Вобла, не надо так переживать. - Поднявшись из кресла, Петрович
отечески похлопал его по плечу, но знал, отлично при этом помнил, что тот терпеть не мог,
когда его называли Воблой. Кличка такая была, но пользовались ею у него за спиной, впрямую
обращались иначе, - Валерой его звали.
- И ты, Осадок, не волнуйся! - сгоряча выкрикнул Вобла и тут же пожалел об этом. Не
надо было ему Петровича называть Осадком. Хотя и фамилия у него была похожей - Осадчий,
Михаил Петрович Осадчий.
- Понял. - Петрович кивнул устало, дескать, принял к сведению, дескать, как скажешь,
Вобла, как скажешь. Не буду волноваться уж если не советуешь.
После этого разговор замолк, но повисло в воздухе какое-то напряжение, легкое
недовольство друг другом. Стало ясно, что Вобла не умеет вести себя в приличном обществе,
вываливается из общего тона, из принятых правил приличия.
Петрович хорошо знал, в чем тут дело.
Во-первых, Вобла был ментом и там поднабрался манер хамских и непочтительных. Но
самое главное заключалось в том, что здесь, в этой компании, он был человеком Огородникова.
По темноте своей и какой-то врожденной гордыне он считал себя вторым человеком в банде и,
естественно, требовал к себе отношения как ко второму человеку после Огородникова.
Другими словами, сейчас он был вроде как первым.
- Что сказал Илья, он придет? - спросил Петрович.
Это был удар.
Тихий, спокойный, не слишком даже болезненный, но удар сознательный. Петрович всем
дал понять, что здесь Вобла представляет Огородникова. С одной стороны, он как бы проявил к
нему уважение, признал особое его положение, но в то же время, и это было куда важнее и
опаснее, своим вопросом Петрович отделил Воблу от остальных. Есть, дескать, мы, здесь
собравшиеся, и есть Вобла, который стоит в стороне и кого-то там в меру своих скромных сил
представляет.
- Не получается у него сегодня, - сдержанно ответил Вобла.
- Значит, не придет? - уточнил Петрович.
- Сказал же - не получается!
Воблу очень легко можно было вывести из себя, и Петрович это знал. Достаточно
переспросить, как бы не понимая, уточнить, как бы не веря ему с первого раза, и тот начинал
бледнеть, прижимать подбородок к груди и свирепеть, наливаться злостью.
- Но он ничего не отменил? - продолжал Петрович истязания.
- А чего это ему отменять?
- Видишь ли, Вобла... - В голосе Петровича чуть слышно, чуть различимо впервые
прозвучал металл, жесткость, и все остро это почувствовали. - Видишь ли, Вобла, - в
мертвой тишине проговорил Петрович... - Если он обещал, но не приехал... Это очень важно.
Может быть, изменились обстоятельства, может быть, нельзя сегодня идти в гости по тому
адресу, который он указал... Если ты знаешь совершенно точно, что в самом деле ничего не
отменяется... Мы обязаны тебе поверить.
- Не отменяется! - резковато и потому опять без должной почтительности ответил
Вобла.
- Тогда ладно, тогда другое дело, - примирительно проворчал под нос Петрович. - Как
говорится, на твою ответственность.
- Не понял! - взвился Вобла. - На какую еще ответственность? Что ты несешь,
Осадок?!
- Ты видел сегодня Илью?
- Видел. И что?
- После этого пришел сюда, передал нам его решение - все остается в силе. Правильно?
- Ну?
- Спрашиваю - правильно ли мы тебя поняли? - Невинным вопросом Петрович снова
отделил Воблу от остальных.
- Правильно, все остается в силе.
- Вот и я о том же. - Петрович улыбнулся и обвел всех взглядом.
Перебранка оборвалась - все услышали хлопок калитки. На этот раз она хлопнула
сильнее обычного, видимо, пришедший неосторожно выпустил ее из рук или бросил за спиной.
Так и есть, в окно было видно - по дорожке идут Женя Елохин и Гена Шпынь. Совершенно
разные, можно сказать, противоположные люди, но что-то тянуло их друг к другу. И приходили
на сходки, и уходили вместе. Будто нутром чуяли, что порознь каждый из них слабее прочих, а
когда они вместе, рядом, с ними уже нельзя было вести себя пренебрежительно или слишком
уж насмешливо. Даже Вандам смирнел и не пытался найти в них что-то смешное.
Женя Елохин работал в автомастерской, чинил мятые кузова машин, другими словами,
был жестянщиком, потому и кличка у него была соответствующая - Жесть, Жестянщик. Был
он какой-то дергающийся, нервный, паникующий, вечно остерегающийся чего-то.
А Гена Шпынь выглядел неторопливым, даже тяжеловатым каким-то. Раньше он работал
на донецкой шахте забойщиком, но шахту закрыли, он перебрался в Россию и прибился к
банде. Оказалось, что дело это было ему по душе, не пришлось ломать себя, что-то
преодолевать в себе. В банду он вписался легко и сразу. Звали его между собой Забоем. И в
шахте он был забойщиком, и в банде тоже оказался забойщиком - кровавые дела у него
получались как-то легче и без излишнего напряга. Надо кого-то завалить, значит, надо завалить,
замочить, ну что ж, и это можно. Хотя после каждого рискового дела Забой крепко поддавал, и
это продолжалось неделю-полторы. Но, выйдя из штопора, он опять был готов к работе.
Поэтому, когда речь шла о нем, не всегда произносили слово Забой, иногда смягчали и
выговаривали чуть иначе - Запой. Гена не обижался, он лишь усмехался про себя и
укоризненно вертел головой - ну, дескать, ребята, вы и придумщики, ну, юмористы, прямо
хазановы какие-то, прямо шифрины, мать вашу. Жил Забой, пристроившись к какой-то
вдовушке с двумя детишками, круглые суммы оставлял себе, где-то прятал, а некруглые щедро
отдавал вдовушке, она была и рада. На жизнь хватало, даже с базара кое-что брали, баловали
себя.
Чтобы ни у кого не возникало нехороших вопросов, он напросился к Жене Елохину
помогать машины чинить. Забой вообще был какой-то пристраивающийся, причем не
капризный, не чванливый. Работал в охотку, можно сказать, с удовольствием. Но когда
Петрович трубил сбор, он вытирал руки ветошью и шел куда надо, куда Женя вел. Росту он был
невысокого, но силы необыкновенной, шахтерское прошлое давало себя знать. Как-то Вандам
предложил ему померяться силой - локти на стол, ладонь в ладонь - и кто кого положит. Так
вот, Забой просто припечатал красивую ладонь Вандама к столу, причем всем показалось, что
без большого напряжения. Надо было положить, и он положил. Вандам отошел сконфуженный
и с тех пор Забоя явно сторонился.
- Петрович! - заорал Женя, едва переступив порог. - Что происходит? У меня заказ
горит! Приволок мужик "вольво", мы сговорились на две тысячи баксов! Едва взялся за работу,
вон Забой не даст соврать, а мне говорят, дуй сюда... Две тысячи баксов! Это же не деньги, это
состояние!
- Отдыхай, Женя, - вздохнул Петрович. - Будет тебе две тысячи баксов. - Больше
будет.
- Точно? - недоверчиво спросил Елохин. - Без трепа?
- Хороший есть адресок, Женя. Надежный. Отдыхай, набирайся сил, авось все
получится. Все отдыхайте. У нас несколько часов, времени достаточно.
Осторожный Петрович сознательно собрал всех пораньше, причем никому так и не сказал,
что предстоит, в котором часу, в какой части города. И Афганцу, ближайшему своему человеку,
тоже не сказал. Да тот и не спрашивал, понимая, что вопросы его будут неуместны. Может
быть, один Вобла знал, может быть, сам Огородников проболтался ему, но это уж их дела, их
любовь.
Солнце к этому времени опустилось, и в комнате потемнело. Но свет включать не стали.
Петрович прошел во вторую, маленькую комнату и лег на диван, Афганец остался в кресле, в
темном углу. За весь вечер, с тех пор как появился Вобла, он так и не проронил ни слова.
Вандам опять, который раз рассказывал уже Елохину и Шпыню, как трое ублюдков
предложили ему выйти из трамвая поговорить и чем это для них закончилось. Елохин,
прикрывая щербатый рот ладонью, то хохотал, то замолкал, опасливо глядя по сторонам.
Шпынь молча, со смутной улыбкой кивал головой: понимаю, мол, как не понять, конечно,
понимаю...
Когда Петрович ушел в другую комнату, Вобла вдруг остро почувствовал одиночество.
Потоптавшись немного, постояв на крыльце, пройдясь по саду, он отправился к Петровичу.
- Так это... - произнес он. - Я пошел.
- Куда? - спросил Петрович, не открывая глаз.
- Ну как... На службу... Потом домой. Все, что мне было поручено, я передал. Завтра
доложу Огородникову, как вам удалось сработать этой ночью.
- Нет, Вобла, - ответил Петрович негромко.
- Что нет?
- Не надо уходить... С нами пойдешь.
- Не понял! - с вызовом ответил Вобла. - Мы так не договаривались! Илья тоже...
- Иди ты в жопу со своим Ильей! Если раньше не договаривались, значит, сейчас
договариваемся. Пойдешь с нами. Хватит тебе чистюлю из себя разыгрывать.
- Не пойду. У меня другая задача.
- Пойдешь, сучий потрох. - Петрович говорил, не открывая глаз, лежа на спине в позе
трупа - сложив руки на груди и вытянув ноги. И, лишь сказав последние слова, чуть
улыбнулся, глубокие морщины его дрогнули, шевельнулись и пошли в стороны.
- Я позвоню Огородникову!
- Не надо, Вобла. Послушай меня. - Петрович приподнялся, сбросив ноги с дивана,
сунул узловатые ступни в шлепанцы. - Послушай, Вобла, - он повторял и повторял это
слово, зная, как от поруганной гордыни содрогается душа этого оборотня. - Ты ведь в доле,
да? В доле. А ребята недовольны...
- Кто недоволен? - быстро спросил Вобла.
- Ребята мне говорят... Что же получается, Вобла на двух ставках сидит... И в ментовке, и
у нас... Сам чистенький. Случись чего, он дальше по службе пойдет, генералом станет, а нас по
лагерям разбросают, заживо гнить будем. Несправедливо, говорят мне ребята.
- Да кто говорит-то?!
- Остановись, Вобла... Мы с тобой, понимаешь, с тобой разговариваем, а ты орешь на
весь дом... Нехорошо. Остановись. Я и с Илюшей договорился. Да-да, можешь мне поверить.
- И что он?
- Дал добро.
- Не верю! Он бы сам мне сказал!
- Не сказал, значит, не счел нужным. Скажет позже. А в чем, собственно вопрос? Тебе
страшно? В штаны наложил? Иди отдыхай, Вобла. Время есть.
Собрались не слишком поздно, в начале двенадцатого. Время удобное - опустели улицы,
нет на дорогах пробок, закрылись забегаловки, кроме разве что ночных заведений. И не
слишком поздно - можно позвонить в дверь, навешать хозяевам на уши какой-нибудь чуши и
вломиться в квартиру.
Выехали на двух машинах, достаточно потрепанных "жигулятах", чтобы не привлекать
внимание ни гаишников, ни редких прохожих. Лишь когда приблизились к центру города,
Петрович решил, что можно кое-что сказать о предстоящем деле. Он ехал на заднем сиденье,
зажатый между Афганцем и Воблой. За рулем сидел Женя Елохин. Рядом с ним расположился
Вандам. Вторую машину захватили для подстраховки. Ее вел Забой, чуть поотстав, чтобы
никому не пришло в голову как-то связать эти две машины.
- Докладываю обстановку, - заговорил Петрович. - Едем на квартиру. Там, по
некоторым данным, сегодня должна оказаться куча денег. Тысяч восемьдесят.
- Долларов?! - задохнулся от восторга Жестянщик и руль в его руках дрогнул.
- Ни фига себе! - воскликнул Вандам, но никто их не поддержал, и оба замолчали.
- Это что же получается? На каждого...
- Заходим в масках, - продолжал Петрович, выждав некоторое время - не выкрикнет
ли Вандам еще чего-нибудь. - Подавляем сопротивление, если таковое будет. Изымаем деньги
и уходим. На все про все - десять минут. Вопросы есть?
- Кто остается в машине? - спросил Вобла, надеясь, что выбор падет на него.
- Жестянщик.
- Он плохо водит.
- Вот и пусть учится, - усмехнулся Петрович.
- Откуда у них такие деньги?
- Дом продали.
- Илюша помог? - спросил Вандам.
- Помог, - ответил Петрович чуть слышно, но по голосу все поняли - вопрос ему не
понравился. Не должен был Вандам задавать такие вопросы, не его это дело. То, что в продаже
дома участвовал Огородников, и так всем было ясно.
Дальше ехали молча. Улицы были пустые, за всю дорогу встретились не то две, не то три
машины. Город казался обезлюдевшим, притихшим.
- Рановато народ спать ложится, - обернулся Вандам, но, не увидев никого в темноте,
снова повернулся к лобовому стеклу.
- Ложатся не рано, - откликнулся Петрович. - С улиц уходят рано. И правильно
делают. Нечего шататься без дела. Посмотри, окна светятся, телевизоры смотрят.
Доехали без приключений.
Никто не остановил, никто не поинтересовался документами, номерами, удачно, можно
сказать, приехали.
- Остановись подальше, - сказал Петрович. - Вон туда в тень, там вроде фонарь
разбит, самый раз. Пошли. Женя, ты остаешься. Через десять минут включай мотор и
подъезжай вон к той арке, видишь?
- Вижу.
- Мы выйдем в ту сторону, там ближе. А Забою скажи, чтоб вон там остановился, у
другой арки.
- Петрович, ты что, уже на разведке побывал? - весело спросил Вандам.
- А ты как думал?
- Чего мне думать... Если ты взялся за это дело, то все будет в порядке.
Выйдя из машины, сразу вошли в тень деревьев. Петрович оглянулся, убедился, что все на
месте, никто не отстал, ни с кем ничего не случилось. Он был сдержан, скуп на движения, но в
нем явственно ощущалась готовность действовать. Исчезла без следа бесконечная его
усталость, вялость, когда он только высматривал, где бы присесть, где бы прилечь. Теперь в
нем все выдавало осторожного, сильного хищника, готового тут же броситься вперед, едва
перед ним возникнет дичь.
- Коля, ты звонишь, - обернулся Петрович к Афганцу. - Скажешь, телеграмма из
Тамбова.
- Почему из Тамбова?
- Потому что у них родня там... Только услышишь, что замки защелкали, уходи в
сторону. И тогда ты, Вандам, вламываешься всей массой, всей силой, какая в тебе осталась
после трамвайных схваток, понял? И все вламываемся. Не ждите, пока кто-то из жильцов
начнет возникать. Подавить всех надо до того, как они сообразят, в чем дело.
- А если замочить придется? - спросил Вандам.
- Значит, надо замочить, - жестко ответил Петрович. - Но только в случае крайней
необходимости. Все поняли? Без нужды не надо. Маски не забыли? Наденете уже на площадке.
Не возникайте перед глазком двери. И ты, Коля, не упусти момент в сторону уйти, чтоб не
помешать Вандаму. Вобла, ты готов?
- Пошли, Петрович, пошли, - ответил Вобла, нервно сплевывая семечную шелуху.
- Ну что ж, коли так. - И Петрович первым шагнул на освещенное пространство двора.
Быстро, бесшумно один за другим пересекли расстояние до подъезда, показавшееся
неожиданно большим - метров двадцать, наверное, было, не меньше. Петрович не
оглядывался. Все, что было нужно, он сказал, а слишком подробные указания, он знал это по
своему опыту, всегда вредны. Чем больше объясняешь, тем больше возникает вопросов и
сомнений. А когда объяснений совсем мало, каждый более свободен в поступках, понимая, что
никто за него решать не будет, никто не подскажет и не спасет, если возникнет опасность. -
Напоминаю - машина будет стоять у левой арки.
- А вторая? - спросил Вобла.
- На крайний случай. Забой уведет погоню, если таковая случится.
Пока поднимались на третий этаж, никто не встретился, никому не пришло в голову
выгуливать собаку или выносить мусор в столь неурочный час. Лампочки горели не все,
некоторые были разбиты или выкручены, поэтому в подъезде царил полумрак.
- Вот здесь, - сказал Петрович, показывая дверь.
Он нашел глазами Афганца и легонько кивнул ему.
Вандам не удержался, подошел к двери и провел рукой - он хотел убедиться, что дверь
не стальная, а обычная, клееная. Не дожидаясь, пока Афганец позвонит, Вобла, спрятавшись за
углом, начал натягивать на голову вязаную шапочку с прорезями для глаз. Его примеру
последовал Вандам, Петрович тоже выдернул из кармана свою шапочку.
Афганец подошел к двери, набрал полную грудь воздуха, оглянулся на друзей, с силой
выдохнул. Постоял некоторое время, глядя себе под ноги, не то собираясь с духом, не то
произнося слова молитвы, известные ему одному. А скорее всего просто проговаривал слова,
которые сейчас предстояло произнести легко, непосредственно, даже с недовольством, с каким
обычно разговаривают все представители службы быта - сантехники, почтальоны, газовики...
И нажал кнопку звонка.
Хотя за дверью тут же послышались торопливые шаги, снова нажал, показывая служебное
нетерпение.
- Кто там? - послышался женский голос, явно пожилой. Это было хорошо, потому что
пожилые женщины и верят охотнее, когда им вешаешь лапшу на уши, и паникуют быстрее,
когда слышат, что пришла телеграмма от родственников.
- Получите телеграмму! - крикнул Афганец все тем же недовольным, ворчливым
голосом.
- Какую телеграмму? - недоверчиво спросила женщина, но тут же Афганец услышал,
как щелкнул один из замков.
- Из Тамбова, срочная!
- Боже, - простонала женщина и открыла дверь.
Афганец еле успел отшатнуться в сторону - тяжелой неудержимой массой мимо него
пронесся Вандам, опрокинув женщину и едва не выворотив из петель жидкую клееную дверь.
Как ни стар был Петрович, как ни тяжело ему давалось каждое движение, но именно он успел
нырнуть в глубину квартиры вторым. Третьим был Афганец, и уже потом осторожным,
крадущимся шагом вошел Вобла. Он закрыл за собой дверь, убедился, что замок щелкнул и
никто на шум не войдет, не заподозрит ничего необычного. Несмотря на трусоватость, в
ответственные моменты Вобла проявлял удивительное хладнокровие и предусмотрительность.
Проходя мимо упавшей женщины, он увидел, что та пытается подняться.
- Лежать, - сказал он, ткнув ногой под дых. Подняв голову и увидев черную маску с
прорезями для глаз, женщина охнула и, кажется, лишилась чувств, упав лицом в половик.
Выйдя в большую комнату, Вобла увидел, что сопротивление, если оно и было, надежно
подавлено. Провод телефона болтался вырванный из гнезда, на полу лежала еще одна женщина,
мужчина стоял у стены, положив ладони на затылок, второй мужчина, уже старик, замер
посреди комнаты, с ужасом глядя на пистолет, который Петрович совал ему под подбородок.
- Деньги! - орал Петрович. - Ну! Всех перестреляю, сучий потрох! Ну! Быстро!
Мужчина ошалело вертел глазами, но молчал, тянул время, не зная, как поступить. И тут
Вандам выволок из спальни еще одну женщину и, накинув ей на шею пояс от халата, принялся
методично наматывать его на руку. Женщина уже посинела, она задыхалась, и старик, видя, что
она вот-вот потеряет сознание, показал рукой на книжный шкаф. Петрович тут же отпустил его,
подошел к шкафу, распахнул дверцу.
- Здесь?! Ну?! Души ее! - крикнул он Вандаму, заметив, что старик опять
заколебался. - Души суку!
- За книгами, - пробормотал старик, и Петрович не медля сбросил на пол два десятка
книг. За ними, ничем не прикрытый, лежал газетный сверток. Надорвав его, Петрович убедился,
что там доллары. Он прикинул размер свертка - там должна быть примерно та сумма, о
которой шла речь, и тут же сунул его за пазуху. Да, тысяч восемьдесят там было наверняка.
Не опуская пистолета, Петрович сделал шаг назад, к двери, к выходу из квартиры. За ним
потянулись остальные. Отпустил полузадушенную женщину Вандам. Вобла тоже оказался у
двери в прихожую. Начал отступать и Афганец. Но тут произошло нечто совершенно
неожиданное.
Распахнулась дверь из ванной, и оттуда вышла в едва наброшенном халатике девушка.
Прямо перед ней оказался Афганец. Увидев его, она отшатнулась, сделала шаг назад, в ванную,
и вдруг остановилась.
- Коля? - проговорила она. - Это ты? - И, протянув руку, легко, с улыбкой сдернула
с него маску - вязаную шапочку с прорезями для глаз. Перед всеми предстала всклокоченная,
со взмокшими волосами физиономия Афганца. Почувствовав, что на нем нет шапочки, а
девушка смотрит на него с растерянной улыбкой, Афганец беспомощно оглянулся по
сторонам. - Здравствуй, Коля, - проговорила девушка уже испуганно, уже увидев и бледного
старика, и лежащую на полу женщину. - Что ты здес
...Закладка в соц.сетях
