Жанр: Детектив
Хроники брата Кадфаэля 14. Эйтонский отшельник
...тебя тут все равно не
обойтись. Кроме того, отец ведь долго пролежал в канаве,
наполовину в воде, и я боюсь, он сильно простудился.
Эйлмунд был хорошо укутан и, смирившись со своей
беспомощностью, лежал в весьма мрачном расположении духа.
Стиснув зубы, со стоическим терпением он предался в руки
Кадфаэля, покуда тот выпрямлял ему ногу и соединял сломанную
кость.
— Ничего страшного, бывает и хуже, — успокоил его
Кадфаэль. — Самый обычный перелом, да и кости наружу не
торчат. Жалко только, что тебе пришлось двигаться.
— Иначе я бы утонул, — возразил лесничий. — Вода-то
стала прибывать. Надо бы сказать отцу аббату, пусть людей
пришлет. Они оттащат дерево, а то запрудит так, что озеро
получится.
— Скажу, скажу! Только сейчас не двигайся, иначе
останешься с одной ногой короче другой. — Взяв сломанную ногу
за лодыжку, Кадфаэль осторожно распрямил ее, чтобы сравнить со
здоровой. — А теперь, Аннет, держи вот тут, да покрепче.
Девушка не теряла времени даром, — она принесла две
прямые толстые лучины, из запасов Эйлмунда, а также полотно для
перевязки. Вдвоем они быстро управились с наложением шины.
Эйлмунд, наконец, откинулся на своем топчане и тяжело вздохнул.
Его обычно обветренное лицо пылало теперь нездоровым румянцем,
и это весьма беспокоило Кадфаэля.
— А теперь тебе самое лучшее поспать и как следует
отдохнуть, — сказал он. — Оставь мысли об аббате, упавшей иве
и всех прочих своих делах в лесничестве. Предоставь все заботы
мне, как-нибудь управлюсь. Я сейчас дам тебе одного зелья, оно
успокоит боль и усыпит тебя.
Он приготовил питье и, несмотря на все протесты Эйлмунда,
заставил его принять лекарство.
— Он скоро заснет, — сказал Кадфаэль девушке, когда они
вышли в другую комнату. — Но проследи, чтобы ночью отец был
тепло укрыт, потому как он и впрямь простудился и его немного
лихорадит. Сейчас я уеду, но буду наезжать сюда через день-два,
покуда не увижу, что дела идут на лад. Если тебе придется с ним
туго, потерпи. Это значит, — не так уж он и плох.
— Да нет, он со мной как шелковый, — сказала девушка
весело и беззаботно. — Ворчит, конечно, но никогда не бьет. Я
умею с ним ладить.
Когда она открыла дверь, чтобы проводить Кадфаэля, стало
уже смеркаться, но небо все еще золотилось каким-то влажным,
таинственным отсветом, слабо сочившимся сквозь ветви деревьев,
которые окружали сторожку лесничего. А прямо на траве, у ворот,
неподвижно сидел Гиацинт, ожидая с бесконечным терпением,
каким, наверное, обладало лишь дерево, к которому он
прислонился спиной. Кадфаэль подумал, что даже эта
неподвижность напоминает в юноше дикого зверя. И быть может,
даже не охотящегося хищника, а зверя, на которого идет охота и
который своей неподвижностью и молчанием пытается спастись от
преследователя.
Едва заметив, что дверь отворилась, Гиацинт одним легким
движением вскочил на ноги, но за ограду не пошел.
Сумерки не помешали Кадфаэлю заметить, как юноша и девушка
обменялись быстрыми взглядами. На лице Гиацинта не дрогнул ни
один мускул, оно оставалось неподвижным, словно вылитым из
бронзы, но от Кадфаэля не утаился блеск золотистых глаз юноши,
затаенный и яростный, как у кота, и столь же внезапно
вспыхнувший и, бросив легкий отсвет на лицо Аннет, потухший в
глубине зрачков. Чему же тут удивляться? Девушка была хороша
собой, юноша весьма привлекателен, и к тому же нельзя было не
принять во внимание, что ее отцу он оказал неоценимую услугу.
Все это нисколько не противоречило человеческой природе, ведь в
силу обстоятельств отец и дочь стали юноше близкими людьми,
равно как и он сам им обоим. Едва ли найдется чувство более
сильное и приятное, нежели чувство человека, совершившего
благодеяние — оно даже превосходит чувство благодарности того,
кому это благодеяние было оказано.
— Я, пожалуй, поеду, — негромко сказал Кадфаэль в
темноту и, стараясь удалиться незаметно, сел верхом на лошадь,
не желая нарушать того очарования, которым были охвачены двое
молодых людей.
Однако, отъехав в темноту, царившую под деревьями, монах
все-таки обернулся и увидел, что те двое все еще стоят, как он
их оставил, и услышал, как юноша своим звонким в безмолвных
сумерках голосом вымолвил:
— Я должен поговорить с тобой.
Аннет ничего ему не ответила, но, вернувшись, тихо
прикрыла дверь дома и пошла к воротам, где ее дожидался
Гиацинт. А Кадфаэль тем временем тронул поводья и пустился в
обратный путь через лес, почему-то чувствуя, что улыбается,
хотя он, по здравому размышлению, пришел к выводу, что едва ли
у него имелись достаточные основания улыбаться. Ибо, что ни
говорите, он не мог найти ничего такого, что могло бы более,
чем на мгновение, удержать этих двоих вместе, — дочь лесничего
могла бы составить пару какому-нибудь энергичному, подающему
надежды местному парню, но никак не побирающемуся страннику,
чья жизнь зависела от милосердия благотворителей, человеку без
земли, без своего дела, без роду и племени.
Прежде чем отправиться к аббату Радульфусу и доложить ему,
как обстоят дела в Эйтонском лесу, Кадфаэль повел лошадь в
конюшню, чтобы поставить ее в стойло. Даже в это позднее время
в конюшне наблюдалось какое-то движение, прибывали гости, и
здесь устраивали и обхаживали их коней. Правда, в эту пору года
путников на дорогах графства было совсем немного; летняя
суматоха, когда многочисленные купцы и торговцы разъезжали
туда-сюда непрестанно, уступила место осеннему затишью. Лишь
позже, с приближением праздника Рождества Христова,
странноприимный дом вновь будет полон путников, направляющихся
домой, навестить родственников. А теперь, в промежутке, тем,
кто дал обет оседлости, вполне можно было найти время, чтобы
присмотреться к прибывающим и удовлетворить свое человеческое
любопытство в отношениитех, кто ездит с места на место в
зависимости от времени года и своей надобности.
Из конюшни как раз вышел какой-то весьма энергичный
мужчина и твердым, уверенным шагом направился через двор.
Видимо, он ехал в свои владения, — богатая одежда, хорошая
обувь, у пояса меч и кинжал. Он обогнал Кадфаэля, когда тот
подъезжал к воротам обители, — высокий, дородный мужчина, с
порывистыми движениями; его лицо на мгновение осветилось светом
фонаря, что был вывешен у ворот, а затем его вновь скрыла мгла.
Крупное, мясистое лицо, но в то же время какое-то строгое, с
желваками, напоминавшими мускулы борца, и все же красивое, на
какой-то дикарский манер, — лицо человека, который если и не
гневается сию минуту, то готов разгневаться в любое мгновение.
Он был чисто выбрит, что лишь подчеркивало его властные черты;
его смотревшие прямо перед собой гдаза были непропорционально
малы, а может, это только казалось из-за того, что они просто
терялись на столь крупном лице. Едва ли кто осмеливался не
повиноваться такому взгляду. Мужчине было лет пятьдесят, с
небольшой, быть может, разницей в ту или другую сторону. Время,
похоже, нисколько не смягчило в нем прирожденной твердости. Его
расседланный конь стоял у наружной коновязи, от него валил пар,
словно подседельник был снят всего мгновение назад. Рядом
суетился грум, обтирая коня и тихонько насвистывая за работой.
Тощий, но крепкий парень, с проседью в волосах, бурая
домотканая одежда, потертая кожаная куртка. Он бросил косой
взгляд на Кадфаэля и молча, кивком головы, приветствовал его,
словно так опасался встречи с людьми, что даже
монах-бенедиктинец мог представлять для него серьезную
опасность.
Кадфаэль пожелал ему доброго вечера и принялся
расседлывать свою лошадь.
— Издалека? — коротко спросил он грума. — Не твоего ли
хозяина я повстречал в воротах?
— Моего, — ответил тот, не поднимая глаз и не произнеся
более ни слова.
— Откуда вы? Гостей об эту пору у нас мало.
— Из Босье. Это манор, что на дальнем конце Нортгемптона,
в нескольких милях к юго-востоку от города. Мой хозяин и есть
сам Босье, Дрого Босье. Манор этот его, да и много других
земель в той округе.
— Далеко же его занесло от дома, — заметил Кадфаэль. --
Куда он едет? Редко встретишь в наших краях путника из
Нортгемптоншира.
Грум выпрямился и внимательно присмотрелся к человеку,
который так пристрастно допрашивал его. Было заметно, что на
сердце у него полегчало, так как он нашел Кадфаэля вполне
дружелюбным и неопасным, однако от этого не стал ни менее
угрюмым, ни более разговорчивым.
— Он охотится, — вымолвил грум и криво усмехнулся
краешком рта.
— Надеюсь, не на оленя? — взволнованно вопросил
Кадфаэль, возвращая собеседнику его подозрительность и не
упустив из виду его усмешку. — Осмелюсь заметить, у нас охота
на оленей запрещена.
— Замечай, не замечай, он охотится за человеком.
— Сбежал, что ли? искренне удивился Кадфаэль. — Неужели
так далеко? Или беглец был таким хорошим вилланом, что не жаль
тратить на его поиски столько времени и денег?
— Вот-вот. Очень умелый и толковый, но это не все, --
вымолвил грум, забыв о своих опасениях и подозрениях. — У
хозяина с ним свои счеты. От самой границы с Уэльсом он
прочесывает каждый город, каждую деревеньку. Меня тащит с
собой, а с его сыном по другой дороге едет другой грум.
Беглеца-то и видели всего в одном месте, где-то севернее. А
вообще-то, если бы я и углядел того парня, за которым идет
охота, ей-бы богу слепым прикинулся. Не стану я возвращать
хозяину пса, что сбежал от него. Была охота! — Суховатый голос
грума обрел силу, стал сочным. Тот впервые повернулся к
Кадфаэлю, и на лицо его упал свет факела. На скуле его чернел
огромный синяк, рот был перекошен и вздут, словно в ране
началось заражение.
— Хозяин постарался? — осведомился Кадфаэль, увидев
рану.
— Его отметина, можешь не сомневаться. Врезал перстнем с
печаткой. Видишь ли, вчера утром, когда он садился на коня, я
был недостаточно проворен, подавая ему стремя.
— Я мог бы промыть тебе рану, — предложил Кадфаэль. --
Только вот подожди, я схожу к аббату и доложу ему о своих
делах. И лучше бы тебе не отказываться, иначе это плохо
кончится. Однако, как я посмотрю, — спокойно добавил он, — ты
уже достаточно далеко от его владений и достаточно близко к
границе, чтобы самому подумать о бегстве, раз уж ты так
настроен.
— Э-э, брат, — коротко и горько усмехнулся грум. — У
меня в Босье жена и дети, я повязан по рукам и ногам. А вот
Бранд молод и неженат, так что у него ноги легче моих. Уж лучше
я буду ходить за этой животиной, да поджидать своего лорда, а
иначе он припечатает мне и вторую скулу.
— Ну, стало быть, когда твой хозяин заснет, выходи на
крыльцо странноприимного дома, — сказал Кадфаэль, осознавая
необходимость своей помощи, — я почищу твою рану.
Выслушав Кадфаэля внимательно, причем с явным облегчением,
аббат Радульфус пообещал с самого утра выслать в лесничество
работников, чтобы те вытащили из канавы упавшую иву, прочистили
русло и заново укрепили берега. Он мрачно кивнул в ответ на
слова Кадфаэля, что, хотя перелом у Эйлмунда и не очень
тяжелый, выздоровление лесничего может осложниться простудой,
поскольку тот долго пролежал в холодной воде.
— Мне бы надо съездить туда утром, — озабоченно сказал
Кадфаэль. — Хочу убедиться в том, что Эйлмунд не встает с
постели. Ты же знаешь его, отец, угомонить его одной дочки явно
недостаточно. А вот если ты сам запретишь ему вставать, думаю,
он поостережется. Я снял мерку и сделаю костыли, но не дам их
ему до поры до времени.
— Дозволяю тебе навещать Эйлмунда в любое время, когда
сочтешь необходимым и до тех пор, пока он будет нуждаться в
твоих заботах, — сказал аббат. — И на все это время я выделяю
тебе лошадь. Пешком туда ходить слишком долго, а ты и здесь нам
надобен, поскольку брат Винфрид еще недостаточно искушен в
твоей науке.
"А вот Гиацинту хоть бы что! — подумал Кадфаэль,
улыбнувшись. — Сегодня он проделал этот путь четырежды --
сперва туда и обратно с посланием своего хозяина, а затем
снова, уже по поводу несчастья, случившегося с Эйлмундом.
Надеюсь, отшельник не прогневается на юношу за то, что тот
ходил по его поручению слишком долго".
Кадфаэль полагал, что грум из Босье, возможно, не
осмелится отлучиться и выйти из странноприимного дома даже в
сумерках, когда хозяин уже спит. Однако грум все-таки вышел.
Монахи как раз расходились с повечерия. Кадфаэль повел грума в
свой сарайчик в травном саду, там он зажег лампу и принялся
осматривать рваную рану на изуродованном лице грума.
Небольшая жаровня, присыпанная торфом, все еще теплилась,
правда, еле-еле. Видимо, брат Винфрид оставил ее на всякий
случай. Учился он весьма прилежно, и его необыкновенная
тщательность, которая никогда прежде не проявлялась в его
занятиях с пером и кистью, дала знать о себе лишь теперь, когда
его приспособили к лекарственным травам и снадобьям. Кадфаэль
поворошил угли, раздул пламя и поставил воду на огонь.
— Как там твой хозяин? — спросил он. — Не проснется? А
если и проснется, ты вряд ли ему понадобишься в такой поздний
час. Впрочем, я постараюсь поскорее.
Безропотно вверившись опытным рукам монаха, грум послушно
сидел, повернув лицо к свету. Большущий синяк на скуле по краям
уже пожелтел, но уголок рта был рассечен и из открытой раны
сочились кровь и гной. Кадфаэль осторожно смыл запекшуюся корку
и промыл рану отваром подлесника и буквицы.
— Как я посмотрю, горазд твой хозяин руки распускать, --
грустно заметил Кадфаэль. — Рядом-то еще один синяк.
— Начнет бить, не остановишь, — мрачно усмехнулся грум.
— Такая уж у него порода. Говорят, бывают хозяева и похуже
моего, спаси господи их слуг! Сын моего хозяина целиком в
своего родителя пошел. Да и с чего ему другим-то быть, раз
живет так с младых ногтей. Через пару дней и он, глядишь, сюда
заявится, а если ему тоже не удалось схватить беднягу Бранда,
— Ну вот, если ты задержишься тут еще на денек, я,
наверное, успею залечить твою рану. Как зовут тебя, приятель?
— Варин. Твое имя я знаю, брат. Мне сказал попечитель
странноприимного дома. Звучит красиво и приятно.
— Я вот думаю, — сказал Кадфаэль, — что, раз у твоего
хозяина проблемы с беглым вилланом, ему бы перво-наперво к
шерифу надо сходить. Городские ремесленники все одно ничего не
скажут, даже если знают что, потому как город заинтересован в
толковых мастерах. Другое дело, солдаты короля — это их долг.
Хочешь не хочешь, помогай человеку, потерявшему свою
собственность.
— Ты же видел, мы приехали слишком поздно, чтобы сразу
идти к шерифу. Да и хозяин отлично знает, что в Шрусбери свои
законы, и если тот парень и впрямь ушел так далеко, хозяину
могут попросту отказать в притязаниях. Но к шерифу завтра он
все равно пойдет. И раз уж он остановился в аббатстве, то,
полагая, что церковь, равно как и закон, обязана блюсти права
собственности, он намерен завтра изложить свое дело на капитуле
и лишь потом отправиться в город на поиски шерифа. Он готов
перевернуть тут все вверх дном, лишь бы схватить Бранда!
Кадфаэль подумал, но вслух не сказал, что у него, пожалуй,
есть еще время послать весточку Хью Берингару, чтобы тот
заставил как следует поискать себя.
— Но ради всего святого, скажи мне, — спросил Кадфаэль,
— с чего это твой хозяин так взъелся на своего виллана?
— Этот парень давно сидит у него в печенках и за себя
постоять умеет вот как, и за других. Одного этого достаточно,
чтобы Дрого в порошок его стер. Точно не знаю, что там
случилось, но я видел, как в тот день управляющего Босье,
который нравом ничуть не лучше хозяина, принесли в манор на
носилках, и тот несколько дней лежал пластом. Видно, между ними
вышла ссора, и Бранд избил управляющего, а потом уже мы узнали,
что парня и след простыл. Вот за ним и пошла охота по всем
дорогам Нортгемптона. Гоняемся за ним, да все пока без толку.
Если Дрого схватит Бранда, он с него шкуру спустит, но калечить
наверняка не станет, не захочет, поди, терять такого мастера. А
уж злобу свою он на нем выместит сполна и заставит его всю
жизнь отрабатывать причиненный ущерб до последнего пенни, да и
бежать ему больше не даст.
— Придется твоему хозяину попотеть с поимкой-то, --
мрачно произнес Кадфаэль. — И пусть поищет себе
помощников-доброхотов. А теперь подержи примочку, вот так. Эту
мазь я даю тебе с собой, применяй по мере надобности. Она
притупляет боль и рассасывает синяки.
Повертев склянку в руках, Варин потрогал пальцем свою
разбитую скулу.
— А что в ней такого целебного?
— Тут маргаритка и зелье Святого Иоанна, в самый раз для
заживления ран. Если получится, завтра покажись мне еще разок и
скажи, как себя чувствуешь. Да лишний раз не попадайся хозяину
под горячую руку! — сказал Кадфаэль на прощанье и,
повернувшись к своей жаровне, набросал в нее свежего торфа,
чтобы та слегка пригасла, но до утра не остыла.
С утра Дрого Босье и впрямь заявился на капитул, --
могучий, громкоголосый, властный. Человек поумней сообразил бы,
что на этом собрании вся власть, власть неограниченная,
находится в руках аббата, даром что голос его тих и размерен, а
выражение лица бесстрастно. Стоя у стены и внимательно, даже с
некоторым волнением, наблюдая за происходящим, Кадфаэль
подумал, что кто-кто, а аббат Радульфус умеет держать себя и
видит собеседника насквозь.
— Милорд, — наал свою речь Дрого, переминаясь с ноги на
ногу, словно бык, готовый броситься в атаку, — я прибыл в ваши
места, разыскивая злодея, который избил моего управляющего, а
после сбежал из моих владений. Мой манор находится в
Нортгемптоне, в нескольких милях к юго-востоку от города, а
злодей этот — мой виллан. Я думаю, он подался в сторону
границы с Уэльсом. Мы гонимся за ним от самого Нортгемптона. Из
Варвика я поехал по тракту на Шрусбери, а мой сын направился
сюда же, но через Стаффорд. Скоро он будет здесь. Все, о чем я
прошу, это сказать мне, не появлялся ли здесь в последнее время
какой-нибудь приезжий, тех же лет, что и разыскиваемый злодей.
— Насколько я понимаю, этот человек ваш виллан, --
вымолвил аббат после довольно продолжительного раздумья, во
время которого внимательно изучал взглядом своего высокомерно
держащегося посетителя.
— Да, милорд.
— Вам, должно быть, известно, — продолжал аббат
Радульфус, — что, раз вам не удалось изловить его в течение
четырех дней, вам следует обратиться в суд, дабы вернуть свою
собственность законным порядком.
— Милорд, — нетерпеливо перебил аббата Дрого, — так я и
поступлю, мне бы только поймать его. Этот человек принадлежит
мне, и я намерен вернуть его. Он виноват передо мной, но он
весьма искусный мастер, и я не желаю терпеть убытки из-за его
бегства. Все права на моей стороне, поскольку в данном случае
действует закон, имеющий силу в землях, где было совершено
преступление.
Такой закон, все еще остававшийся как пережиток в его
родном графстве, и впрямь стоял за него. Дрого было бы
достаточно лишь бровью повести.
— Что ж, расскажите, как выглядит ваш беглец, --
рассудительно предложил аббат. — Полагаю, брат Дэнис прямо
сейчас ответит вам, не видал ли он такого среди наших гостей.
— Зовут его Бранд, лет двадцати, темные волосы, с
рыжиной, высокий, сильный, без бороды...
— Нет, — подумав, ответил попечитель странноприимного
дома брат Дэнис. — Сколько помню, за последние недель
пять-шесть не было у нас такого молодого человека. Конечно,
если он прибился к купцам, что проезжают тут с товаром и
двумя-тремя слугами, может, он и побывал у нас. Но чтобы в
одиночку, нет, не было такого.
— Таким образом, — властно заключил аббат, намеренно
опережая любого, кто мог бы вмешаться в разговор, хотя на такое
мог осмелиться разве что приор Роберт, — со своими вопросами
вам лучше обратиться в замок к шерифу, потому как его солдаты
куда более, нежели мы, редко выходящие за стены обители,
осведомлены о прибывающих в город людях. Это их прямой долг
разыскивать преступников вроде вашего, и они хорошо знают свое
дело. Да и городские ремесленники не допустят посягательств на
свои права и глядят в оба. Советую вам поспрашивать и у них.
— Обязательно, милорд. Но я прошу вас иметь в виду мою
просьбу, и если кто-либо вспомнит что-нибудь, относящееся к
моему делу, дайте мне знать.
— Наша обитель сделает все долженствующее ей, согласно
доброй воле и совести, — сухо вымолвил аббат, с непроницаемым
видом глядя, как Дрого Босье, едва кивнув головой на прощание,
развернулся на каблуках и быстрым шагом покинул зал капитула.
Аббат даже не счел необходимым делать какие-либо
разъяснения относительно удалившегося посетителя, словно все
разъяснения и назидания уже изложены самим тоном и характером
его слов, обращенных к высокомерному Дрого. Вскоре монахи
разошлись с капитула, а Дрого со своим грумом тем временем уже
оседлали коней и выехали из обители, направляясь, очевидно,
через мост, в город на поиски Хью Берингара.
Брат Кадфаэль собирался ненадолго заглянуть в свой
сарайчик в травном саду, убедиться, что все там в порядке, дать
работу брату Винфриду, которая не требовала бы его, Кадфаэля,
личного присутствия, и сразу же отправиться в сторожку
лесничего, однако дело обернулось иначе. Дело в том, что утром
в лазарете умирал один из удалившихся от дел монахов-старцев, и
после того, как умирающий еле слышно прошептал слова своей
последней исповеди и получил последнее причастие, брату Эдмунду
требовалось общество его ближайшего друга. Много раз им вместе
приходилось совершать эту печальную службу, связанную с их
работой, что была рукоположена Эдмунду с малолетства, сорок лет
назад, и которую избрал Кадфаэль, прожив полжизни в миру. Они
пришли к ней с разных сторон: один от посвящения, другой от
обращения, но оба так хорошо понимали друг друга, что могли
обходиться без слов.
Смерть старика была легкой и безболезненной. Эта гаснущая
лампада не чадила, но теплилась, так тихо и покойно, что братья
даже не заметили, как потухла последняя искорка. Лишь когда
печать старости изгладилась на челе старика, они поняли, что
тот отошел в мир иной.
— Так уходят праведники! — вымолвил Эдмунд. — Блаженная
смерть! Хорошо бы Господь обошелся столь же милостиво и со
мной, когда придет мой черед.
Они вместе обрядили покойника и вместе вышли на большой
двор, и сделали необходимые распоряжения, дабы усопщего
перенесли в часовню. На дворе они увидели, как один из
подопечных мальчиков брата Павла споткнулся в спешке на
ступеньках и кубарем полетел на булыжники, ободрав коленку.
Пришлось его поднимать, промывать ссадину и делать перевязку.
Потом Кадфаэль отпустил мальчика к товарищам, вручив на
прощанье яблоко за то, что тот не плакал истойко перенес
болезненную перевязку. И лишь после этого Кадфаэль освободился
и пошел в конюшню седлать предоставленную в его распоряжение
лошадь, а дело было уже к вечерне.
Он как раз вел свою лошадь через двор к привратницкой,
когда в арку въехал Дрого Босье, платье его было в дорожной
пыли и грязи, лицо мрачнее тучи. В нескольких ярдах позади него
поспешал грум Варин, готовый повиноваться малейшему жесту
хозяина, но старающийся все же держаться подальше и не
попадаться лишний раз ему на глаза. Было совершенно ясно, что
охота закончилась ничем и охотники с пустыми руками вернулись
домой из-за темноты. Нынче вечером Варин держался как можно
дальше от могучей руки хозяина.
Вполне довольный собой Кадфаэль выехал за ворота и рысью
пустился в Эйтон к своему пациенту.
Глава Пятая
Весь день Ричард вместе с другими мальчиками провел в
большом монастырском саду у реки, где монахи собирали поздние
груши. Детям разрешили помогать, ну и поесть в меру, хотя
грушам полагалось еще как следует вылежаться. Впрочем, эти
поздние груши уже так долго висели на ветках, что стали вполне
съедобными. День стоял погожий, солнечный, река звонко журчала
на перекате, и Ричард вовсе не торопился обратно, в обитель,
где его ожидали вечерня, ужин и постель. Он задержался в конце
процессии монахов, потянувшихся длинной цепочкой вдоль реки, по
зеленому склону в сторону Форгейта. В тихом вечернем воздухе
над рекой толклись комары, и, охотясь за ними, из воды то и
дело выпрыгивали рыбы. Водная гладь под мостом казалась
совершенно неподвижной, хотя Ричард отлично знал, что река там
глубокая и течение сильное. Вниз по течению пошла лодка,
стоявшая до этого на якоре.
Девятилетний Эдвин, закадычный друг Ричарда, задержался
вместе с ним, однако он все время оглядывался, с тревогой глядя
на удаляющихся монахов. Мальчик был весьма горд и доволен
собой, — ведь его наградили яблоком за мужество, проявленное
при перевязке разбитого колена, и вовсе не хотел омрачать своей
добродетели каким-либо проступком, в том числе и опозданием на
вечерню. Но и бросить друга он никак не мог. Эдвин стоял подле
...Закладка в соц.сетях
