Жанр: Детектив
Хроники брата Кадфаэля 14. Эйтонский отшельник
...ийство? Какая крайняя необходимость?
— Так я и думал, — с облегчением вымолвил Кадфаэль и
глубоко вздохнул. — Твои мысли шли тем же путем. Я полагаю, он
пошел на убийство вовсе не для того, чтобы скрыть свои
метаморфозы от посторонних глаз. Так мне казалось поначалу. Но
тут все не просто.
— Ну конечно! Как всегда ты знаешь нечто такое, что мне
неизвестно, — заметил Хью, усмехнувшись. — А что скажешь о
его коне в Тейме? Что это дает?
— Тут важен не конь, а тот факт, что его не было. Что это
за рыцарь, который пустился в дорогу без коня? А вот для
пилигрима это в самый раз. Что же касается кое-каких сведений,
которыми мне давным-давно следовало бы поделиться с тобой, если
бы мне позволили, то да, признаю, кое-что есть. Я знаю, где
Гиацинт. Против своей воли я обещал молчать, покуда Эймер Босье
не прекратит своих поисков и не уберется восвояси. А поскольку
он уже уехал, Гиацинт может выйти из убежища и говорить в свою
защиту. И ты уж мне поверь, Хью, ему есть что сказать.
— Вот оно как! — вымолвил Хью, глядя на своего друга без
особого удивления. — Что ж, вполне разумно. Кто осудит его за
то, что он скрылся? Ведь он меня не знает, а у меня не было
тогда других подозреваемых в убийстве Дрого Босье. Теперь же
ему и не в чем оправдываться, все и так ясно. Я вовсе не
собираюсь его арестовывать и снимаю с него обвинение. А на
барона из Нортгемптоншира я работать не намерен, у меня своих
забот по горло. Приведи Гиацинта ко мне, он может пролить свет
на кое-какие события, подробности которых нам неизвестны.
Кадфаэль уже думал об этом, припоминая, сколь мало Гиацинт
рассказал о своем недавнем хозяине. В сторожке Эйлмунда, в
кругу друзей он без утайки поведал о своих странствиях и
бедствиях, однако всячески воздерживался говорить дурное о
Кутреде. Но теперь, когда Кутред мертв и практически изобличен
как убийца, Гиацинт, возможно, будет более откровенным, хотя
наверняка он почти ничего не знает о его прошлом и тем более о
недавнем убийстве.
— И где же он? — спросил Хью. — Небось, где-нибудь
рядом. ведь это он убедил Ричарда, что тому нечего бояться
обряда бракосочетания. Кому как не Гиацинту было знать, что
Кутред самозванец?
— Он совсем рядом, в сторожке Эйлмунда, причем с
обоюдного согласия лесничего и его дочери. Я как раз собираюсь
проведать Эйлмунда. Может, мне следует привезти с собой
Гиацинта?
— Нет, лучше я поеду с тобой, ибо не стоит ему появляться
на людях, покуда я официальным порядком не отменил его розыск и
не объявил, что все обвинения с него сняты и что он может
прийти в город и наняться на работу, как всякий свободный
человек.
Войдя на конюшенный двор, куда он направился, дабы
оседлать свою лошадь, Кадфаэль увидел великолепного гнедого
жеребца с белой звездочкой на лбу. Конь стоял под любящими
руками своего хозяина, словно отливающая медью статуя,
довольный тем, что немного размял ноги. Рейф из Ковентри
повернул голову и улыбнулся Кадфаэлю краешком рта. Кадфаэль был
хорошо знаком с этой его странной улыбкой.
— Опять в дорогу, брат? — спросил Рейф. — Похоже, и без
того день у тебя выдался нелегкий.
— Не только у меня, — заметил Кадфаэль, прилаживая
седло. — Однако хочется надеяться, что худшее уже позади. А
что у вас? Как ваши дела?
— Спасибо, хорошо. Даже отлично! Завтра после заутрени я
уезжаю, — сказал Рейф, повернувшись к Кадфаэлю лицом, но как
всегда сдержанно. — Я уже известил брата Дэниса о своем
отъезде.
Несколько минут Кадфаэль молча продолжал заниматься своей
лошадью, ибо молчание в разговоре с Рейфом из Ковентри было
вполне уместным.
— Если завтра вам предстоит длинная дорога, я думаю, вам
может еще до отъезда понадобиться моя помощь, — вымолвил
Кадфаэль. — Он пролил кровь, — внезапно сказал монах. Однако
видя, что Рейф медлит с ответом, добавил: — Помимо прочего, в
мои обязанности входит лечить недуги и раны. Для этого мне не
нужно ничего объяснять.
— Я поранился не сегодня, — заметил Рейф, улыбнувшись,
но уже не так, как прежде.
— Как угодно. В случае чего, я у себя. Если понадоблюсь,
приходите. Не стоит пренебрегать раной, с этим шутки плохи.
Кадфаэль подтянул подпругу и взял лошадь за повод. Та
пошла немного боком, радуясь движению.
— Благодарю, я учту, — сказал Рейф. — Но это не
задержит меня тут, — вымолвил он вполне дружелюбно, однако в
голосе его чувствовалось грозное предупреждение.
— Разве я вас задерживаю? — возразил Кадфаэль, вскочил в
седло и направил свою лошадь на большой двор.
— Я никогда еще не говорил всей правды, — признался
Гиацинт, сидя у очага в сторожке Эйлмунда. Медный отсвет
пламени играл на его лбу и щеках. — Даже Аннет. О себе-то я
рассказал все, даже самое плохое, но не о Кутреде. Я знал, что
он был мошенником и бродягой, таким же как я. Но ничего худшего
о нем я не знал, поэтому и помалкивал. Один скрывающийся
мошенник не выдаст другого. Но вы говорите, что он убийца.
Более того, сам убит!
— И ему уже ничем не повредить, — глубокомысленно
заметил Хью. — По крайней мере, на этом свете. Мне нужно знать
все. Где вы с ним сошлись?
— В Нортгемтонском монастыре. Я уже рассказывал Эйлмунду
и Аннет, но дело обстояло не совсем так. Кутред тогда не носил
одежду пилигрима, у него был темный камзол и плащ с капюшоном.
Он носил меч, однако старался не держать его на виду.
Разговорились мы, я думаю, совершенно случайно, а может, мне
это лишь показалось. Я удивился тогда, как это он догадался,
что я скрываюсь от кого-то. Да и сам он не делал секрета, что
тоже скрывается. Вот он и предложил действовать вместе, мол,
так безопаснее. Тем более, что обоим нам надо было на
северо-запад. А насчет пилигрима, это Кутред придумал. Сами
видели, и лицо, и осанка у него подходящие. Одежду для него я
украл в монастыре, за перламутровой раковинкой тоже дело не
стало, а вот медаль Святого Джеймса у Кутреда была своя. Кто
знает, может, он имел на нее все права? К тому времени, когда
мы добрались до Билдваса, Кутред уже вошел в роль, да и волосы
с бородой у него отросли. Так что перед леди Дионисией он
предстал во всей красе. И она не знала за ним ничего худшего,
чем то, что он согласился сослужить ей службу. Он сказал ей,
что он священник, и она поверила. Я-то знал, что Кутред никакой
не священник, он и сам говорил это, когда мы были вдвоем, и
смеялся над старой леди. А уж зубы заговаривать он был мастер.
Леди Дионисия поселила его в скиту рядом с монастырским лесом,
чтобы Кутред пакостил там назло аббату. Все эти пакости я взял
на себя, Кутред и не знал ничего, но я говорил старой леди, что
это все он. Он не выдавал меня, а я его.
— Он предал тебя едва узнал, что тебя ищут, — сказал
Хью. — Нечего его выгораживать.
— Что ж, я жив, а он нет... — возразил Гиацинт. — Зачем
я буду наговаривать на него. О Ричарде, вы, наверное, знаете. Я
разговаривал с ним всего один раз и, видимо, пришелся ему по
душе, так что он, не зная за мной ничего дурного, не захотел,
чтобы меня сцапали и вернули старым хозяевам. И мне пришлось
подумать о себе. Я далеко не сразу узнал, что мальчика схватили
на обратном пути, и мне пришлось прятаться и ждать, покуда
выдастся случай поискать его. Кабы не доброта Эйлмунда,
которому я столько напакостил, ваши люди, шериф, давным-давно
взяли бы меня. Только вы же знаете, я Босье и пальцем не
тронул. А после возвращения из Лейтона я из сторожки ни ногой,
это вам Эйлмунд с Аннет подтвердят. И о том, что случилось с
Кутредом, я знаю не больше вашего.
— Меньше, меньше нашего ты знаешь, — согласился Хью, с
улыбкой поглядев на Кадфаэля. — Считай, парень, что ты в
сорочке родился. Завтра ты можешь уже не бояться моих людей.
Ступай спокойно в город и ищи себе работу. Но под каким именем
ты намерен жить дальше? Выбирай, чтобы мы знали, с кем имеем
дело.
— Как скажет Аннет, — вымолвил Гиацинт. — Отныне именно
ей до конца жизни придется звать меня по имени.
— Это мы еще посмотрим, — проворчал Эйлмунд из своего
угла по другую сторону очага. — Надо бы тебе поумерить свою
дерзость, иначе не будет на то моей доброй воли.
Однако сказано это было вполне добродушно, как если бы
Эйлмунд с Гиацинтом уже пришли к взаимопониманию, а ворчание
лесничего было не более, чем отголоском прежних споров.
— Я предпочитаю имя Гиацинт, — сказала Аннет. До сих пор
она сидела поодаль, как и положено послушной дочери, подносила
чашки и кувшины и никоим образом не вмешивалась в мужские дела.
Кадфаэль подумал, что делает это она не из скромности и
робости, но потому что уже получила желаемое и была уверена в
том, что ни шериф, ни отец, никто, какою бы властью он ни
обладал, не отнимет этого от нее. — Ты останешься Гиацинтом,
— твердо сказала она. — А Бранд пусть уходит.
Аннет сделала разумный выбор, ибо какой было смысл
возвращаться или даже оглядываться на прошлое. В
Нортгемптоншире Бранд был безземельным вилланом, а Гиацинт
будет свободным ремесленником в Шрусбери.
— Ровно через год и один день с того дня, как я найду
себе работу, я приду к тебе, Эйлмунд, и испрошу твоего
согласия, — сказал Гиацинт. — И ни днем раньше!
— И если я увижу, что ты заслуживаешь, ты получишь его,
— согласился лесничий.
В сгущающихся сумерках Хью с Кадфаэлем ехали домой, как
бывало уже не раз с тех пор, как они впервые сошлись в
состязании, разум против разума, и в конце концов к обоюдному
удовольствию крепко подружились. Стояла тихая, теплая ночь,
утром, должно быть, опять будет туман. Вокруг, словно море,
раскинулись мутно синеющие поля. В лесу же пахло влажной
осенней землей, созревшими грибами-дождевиками и гниющей палой
листвой.
— Что-то я совсем загулял, — вымолвил Кадфаэль. На душе
у него об эту пору года было покойно и грустно. — Грех это, я
знаю. Я избрал жизнь монаха, но теперь не вполне уверен, что
смог бы выносить ее без твоей помощи, без таких вот по сути
дела краденых выездов за монастырские стены. Да-да, краденых.
Конечно, меня и так часто посылают куда-нибудь по долгу службы,
но я еще и краду, урывая больше, чем мне причитается. И что еще
хуже, Хью, я нисколько не раскаиваюсь! Как думаешь, найдется ли
местечко в блаженных пределах для человека, который взялся за
плуг, однако то и дело покидает борозду, дабы вернуться к своим
овечкам?
— Думаю, овечки в этом не сомневаются, — сказал Хью,
улыбнувшись. — Ведь этот человек слышит их молитвы. Даже
черных и серых овечек, вроде тех, за которых в свое время ты
боролся с Богом и со мной.
— Совсем черных овечек очень мало, — возразил Кадфаэль.
— Больше все в пятнышках, так сказать, в яблоках, вроде твоего
длинноногого жеребца. Да и кто из нас без пятнышка? Быть может,
именно это и заставляет нас быть терпимыми к другим тварям
Господним. И все-таки я согрешил, и согрешил вдвойне, ибо в
своем грехе получаю удовольствие. Придется наложить на себя
епитимью и всю зиму не выходить за стены обители. Разве что
когда за мной пошлют. А потом сразу назад!
— Ну конечно, до первого бродяги на твоем пути! И когда
же ты намерен начать?
— Как только нынешнее дело придет к своему благополучному
концу.
— Ты говоришь прямо как оракул! — засмеялся Хью. — И
когда же это произойдет?
— Завтра, — сказал Кадфаэль. — Бог даст, завтра.
Глава четырнадцатая
Когда до повечерия оставалось еще около часу, Кадфаэль вел
свою лошадь в конюшню через большой монастырский двор. Он
увидел, как из покоев аббата вышла леди Дионисия со скромно
покрытой головой и направилась в сторону странноприимного дома.
Ее спина была как всегда выпрямлена, поступь тверда и надменна,
однако менее решительна, чем прежде. Голова старой леди была
чуть склонена, женщина смотрела себе под ноги, а не с вызовом,
прямо перед собой. Разумеется, все ее признания останутся
тайной исповеди, но Кадфаэль не сомневался в том, что леди
Дионисия рассказала все без утайки, ибо она была не из тех, кто
делает что-либо наполовину. Она больше не будет пытаться
вырвать Ричарда из-под опеки аббата Радульфуса. Старая леди
была потрясена слишком сильно для того, чтобы рисковать вновь,
покуда время не сотрет память о ее встрече со внезапной смертью
без покаяния.
Было похоже на то, что леди Дионисия решила заночевать в
обители, дабы утром успокоить свою душу и помириться с внуком,
который в этот час уже крепко спал, благополучно избежав
брачных уз и вернувшись туда, где хотел жить. Его товарищи
тоже, наверное, крепко спали, искупив свои грехи и вновь обретя
пропавшего было друга. Все, слава Богу, наладилось. Что же
касается покойника, лежавшего в часовне, имя которого едва ли
было его настоящим именем, то мальчиков он нисколько не
тревожил.
Кадфаэль довел лошадь до конюшенного двора, освещенного
парой факелов у ворот, расседлал ее и как следует обтер. В
конюшне все было тихо, — разве что негромко вздыхал
поднявшийся к ночи ветер, да раздавался редкий стук копыт
какой-нибудь лошади, переступавшей с ноги на ногу в стойле.
Кадфаэль завел свою лошадь, повесил на стену упряжь и
повернулся к выходу.
И тут он заметил человека, молча стоявшего в воротах.
— Добрый вечер, брат! — приветствовал его рейф из
ковентри.
— Это вы? — спросил Кадфаэль. — Не меня ли ищите?
Простите, что заставил себя ждать, вам ведь завтра в дорогу.
— Я увидел тебя на большом дворе. Давеча ты сделал мне
одно предложение... — тихо вымолвил Рейф. — Если еще не
поздно, я бы принял его. Не так-то просто оказалось обработать
рану одной рукой.
— Идемте, — позвал Кадфаэль. — В моем сарайчике нам
никто не помешает.
Сумерки еще не сгустились до полной темноты. Поздние розы
маячили в саду на своих переросших колючих стеблях. Их
наполовину облетевшие лепестки ветер гнал по темной земле. За
высокой изгородью травного сада было все еще тепло.
— Подождите, сейчас я зажгу лампу, — сказал Кадфаэль.
Несколько минут он потратил на то, чтобы высечь искру,
раздуть пламя и зажечь от него свою лампу. Рейф ждал молча и не
двигался с места, покуда пламя не разгорелось. Затем он вошел в
сарайчик и с любопытством принялся разглядывать ряды кувшинов и
бутылей, чашки и ступки, а также висевшие над головой пучки
сушеных зелий, которые шуршали на тянувшем от входа сквозняке.
Рейф молча снял плащ и выпростал руку из рукава.
Кадфаэль поднес лампу поближе и установил ее так, чтобы
она освещала неумелую, запятнанную кровью повязку, что была
наложена на рану. Рейф настороженно, но терпеливо сидел на
лавке у стены, пристально глядя в лицо склонившегося над ним
пожилого человека.
— Брат, — вымолвил он, — я думаю, мне следует назвать
тебе свое имя.
— Зачем? — возразил Кадфаэль. — Имени Рейф мне вполне
достаточно.
— Тебе, может быть, и достаточно, но не мне. Там, где я
получаю бескорыстную помощь, я плачу правдой. Меня зовут Рейф
де Женвиль...
— Потерпите, — остановил его Кадфаэль. — Повязка
ссохлась, сейчас будет больно.
Он принялся сдирать повязку, кровь запеклась и задубела,
однако если де Женвилю и было больно, он и бровью не повел.
Рана оказалась не очень глубокой, но длинной, — от плеча почти
до самого локтя, причем края раны разошлись и одной рукой их
никак нельзя было соединить.
— Держите здесь! Ничего страшного, правда останется
некрасивый шрам. При новой перевязке вам вновь потребуется
посторонняя помощь.
— Когда я отъеду отсюда подальше, у меня найдутся
помощники. И никто не узнает, откуда рана. Только ты знаешь,
брат. Ты же сказал: "Он пролил кровь". Наверное, тебе известно
почти все, однако я могу кое-что добавить. Меня зовут Рейф де
Женвиль. Я вассал и, Бог свидетель, друг Бриану Фиц-Каунту, а
также преданный слуга своей госпожи, императрицы. За всю свою
жизнь я никого не убивал, но тот человек никогда больше не
прольет чужую кровь. Ни людей короля, ни на службе у Джеффри
анжуйского, куда, как я полагаю, он и собирался отправиться в
свое время.
Кадфаэль принялся накладывать новую повязку на длинную
рану Рейфа.
— Положите правую руку сюда и не двигайтесь. Повязка
будет плотной. Кровь сочиться не должна, разве что чуть-чуть.
Края раны прижаты. Но по возможности берегите руку в дороге.
— Хорошо, — согласился Рейф, глядя на плотную повязку
вокруг своего плеча, ровную и чистую. — У тебя легкая рука,
брат. При других обстоятельствах я взял бы тебя как свой
военный трофей.
— Боюсь, после падения Оксфорда там понадобятся все
лекари страны, — заметил Кадфаэль с грустью.
— Нет, этого не случится. Во всяком случае до тех пор,
пока держится армия Бриана. Да и так они вряд ли возьмут
Оксфорд. Первым делом я еду в Валлингфорд к Бриану, дабы отдать
то, что ему причитается.
Кадфаэль укрепил повязку чуть выше локтя и помог Рейфу
вновь просунуть руку в рукав рубашки. Когда с этим было
покончено, Кадфаэль сел рядом с Рейфом на лавку, глядя ему
прямо в глаза. Наступившее молчание было подобно стоявшей
вокруг ночи, теплой, тихой и немного печальной.
— Это был славный поединок, — вымолвил наконец Рейф,
глядя в глаза Кадфаэля и как бы сквозь него, словно вновь видел
перед собой каменную часовню в лесу. — Видя, что он без меча,
я отложил свой меч в сторону. У него был только кинжал.
— И он уже пускал его в ход, — заметил Кадфаэль. --
Против человека, который встречал его в прежнем обличье в Тейме
и вполне мог разоблачить его. Как это и сделал сын убитого,
увидев мертвого Кутреда. Сын так и не узнал, что смотрит на
убийцу своего отца.
— Вот оно как!
— А нашли ли вы то, что искали?
— Я пришел за ним, — мрачно вымолвил Рейф. — Но я понял
вопрос. Я нашел то, что искал. Это было на алтаре, в ларце.
Нет, не только золото. Драгоценные камни занимают куда меньше
места, их легче нести. Ее собственные драгоценности, которые
она так ценит. Ценит даже больше, чем человека, которому их
следовало передать.
— Поговаривали, мол, там было какое-то письмо.
— Да, письмо. Оно у меня. Помнишь требник?
— Помню. Дивная работа. Такая книга впору принцу.
— Императрице! У этого требника переплет с секретом, там
можно спрятать письмо. Когда императрица и Бриан находились
далеко друг от друга, этот требник путешествовал между ними,
словно доверенный посланник. Одному Богу известно, что она
могла написать своему возлюбленному, находясь всего в
нескольких милях от него, окруженная войсками короля в час
когда счастье отвернулось от нее. Кому достанет мудрости
удержать свой язык и перо в минуту горького отчаяния? Да я и
знать не хочу. Бриан получит письмо и прочтет его, ибо оно
адресовано только ему. Один уже прочел и пытался использовать
письмо в своих целях, — заметил Рейф. — Но он уже не в счет.
Голос Рейфа дрогнул от сдерживаемых чувств, однако Рейф не
потерял своего железного самообладания, хотя Кадфаэль ощущал,
что его собеседник, словно летящая стрела, содрогается всем
телом из-за переполнявших его чувств преданной любви и жестокой
ненависти. Рейф никогда не развернет письмо со сломанной
печатью, свидетельствовавшей о подлой измене, — письмо,
которое содержало священное признание женщины мужчине. Кутред
посмел вероломно ступить на эту святую землю, и он был теперь
мертв. Кадфаэль вовсе не считал, что кара за предательство
оказалась слишком жестокой.
— Скажи, брат, это грех? — спросил Рейф де Женвиль,
переборов в себе порыв чувств и вновь успокоившись.
— Что тут сказать? — вымолвил кадфаэль. — Обращайтесь к
исповеднику, когда доберетесь до Валлингфорда. Скажу лишь одно,
было время, когда я поступил бы точно так же.
Просьба о том, что миссия Рейфа де Женвиля должна остаться
тайной, так и не прозвучала, ибо это подразумавалось само
собой.
— Теперь мне куда лучше, чем утром, — признался Рейф,
вставая. — О твоем совете я не забуду. Уеду пораньше и поеду
быстро, ибо свидетели мне ни к чему. Комнату свою я привел в
порядок, чтобы она была готова принять другого гостя.
Попрощаемся здесь. Храни тебя Бог, брат!
— И вас, — ответил Кадфаэль.
Рейф вышел из сарайчика в сгущающуюся тьму, шагая твердо и
почти бесшумно по гравийной дорожке и тем более дальше, по
траве. Последние отзвуки его шагов утонули в звуках колокола,
звавшего братьев к повечерию.
Перед заутреней Кадфаэль заглянул на конюшню. Утро стояло
холодное и ясное, в самый раз для поездки верхом. Гнедого
жеребца с белой звездочкой на лбу уже не было в стойле. В
конюшне было пусто и тихо, если не считать веселой болтовни и
смеха, доносившихся из дальнего стойла, где Ричард, вставший
пораньше, дабы проведать своего бедного пони, сослужившего ему
верную службу, веселился вместе с Эдвином, благополучно
перенесшим свое наказание и снова обретшего потерянного было
друга. Они весело чирикали, словно птенчики, покуда не
услышали, как вошел Кадфаэль. Тут они разом притихли, дабы
убедиться в том, что это не брат Жером и не приор Роберт.
Увидев Кадфаэля, мальчики отблагодарили его своими счастливыми
улыбками и вновь вернулись в стойло к пони, где и продолжили
свою болтовню.
Кадфаэлю оставалось только подивиться тому, что леди
Дионисия уже успела навестить своего внука и помириться с ним,
насколько это было возможно в данных обстоятельствах. Наверное,
она не стала особенно унижаться, а вымолвила что-нибудь вроде:
"Ричард, я обсудила с аббатом твое будущее и согласилась
оставить тебя в обители на его попечение. Кутред меня жестоко
обманул, он не был священником. Однако что было, то было. Лучше
не вспоминать об этом". И наверняка наставительно добавила:
"Раз уж я оставила вас здесь, сэр, постарайтесь, чтобы о вас
говорили только хорошее. Слушайтесь наставников и хорошо
учитесь..." На прощание она, наверное, поцеловала внука чуть
теплее, чем прежде, или, возможно, с большей опаской, зная, что
если придется, он сумеет постоять за себя. Однако Ричард,
свободный от тревоги за свое будущее и будущее своих товарищей,
едва ли держал обиду на кого-либо в этом мире.
В этот час Рейф де Женвиль, вассал и друг Бриана
Фиц-Каунта, а также преданный слуга императрицы Матильды, был,
наверно, уже далеко от Шрусбери, следуя своей длинной дорогой
на юг. Тихий и незаметный, он вряд ли обратил на себя чье-либо
внимание, даже если и делал остановки, и едва ли его кто-нибудь
запомнил.
— Он уехал, — сказал Кадфаэль. — Я не хотел возлагать
на тебя бремя выбора, хотя и предполагал, как ты поступишь.
Однако я все сделал сам. Он уехал, и я его не задержал.
Хью с Кадфаэлем сидели на скамье у северной стены травного
сада, где еще задержалось полдневное тепло и была защита от
легкого ветра. Так сиживали они не раз, когда события подходили
к концу, — усталые, но умиротворенные. Пройдет неделя-другая,
наступят холода, и тут уже не посидишь в свое удовольствие. Эта
затянувшаяся мягкая осень не могла длиться бесконечно, воздух
становился прохладным, обещая близкие морозы и обильные
декабрьские снегопады.
— Я не забыл, — заметил Хью, — что сегодня как раз то
самое "завтра", когда ты обещал мне благополучную развязку.
Значит, говоришь, он уехал! И ты его не задержал! Причем этот
некто не Босье. О его отъезде у тебя болела голова больше
других. Рассказывай же, я тебя слушаю.
Хью умел слушать, не вмешиваясь и не задавая лишних
вопросов. Он мог сидеть, в задумчивом молчании глядя на
увядающий сад и не бросая на собеседника вопрощающих взоров,
однако не пропускал ни единого слова и не требовал лишних
объяснений.
— Мне и впрямь следует кое в чем признаться, если ты не
против быть моим исповедником, — вымолвил Кадфаэль.
— И разумеется, сохранить тайну твоей исповеди! Я
согласен. Правда, никогда еще я не отпускал тебе грехов. Кто же
этот человек, который уехал?
— Его имя Рейф де Женвиль. Правда, здесь он назвался
Рейфом из Ковентри, сокольничим графа Варвика.
— Это тот тихоня на гнедом жеребце? Я и видел-то его
разве что мельком, — сказал Хью. — Один из редких ваших
гостей, который ничего от меня не требовал, за что я ему весьма
признателен. Босье мне вполне хватило! Что же этот Рейф из
Ковентри сделал такого, что тебе или мне следовало бы задержать
его?
— Он убил Кутреда. В честном поединке. Он отложил в
сторону свой меч, поскольку у Кутреда был только кинжал. Кинжал
против кинжала. Рейф бился с ним и убил его. — Хью не вымолвил
ни слова, он лишь повернул голову, пристально глядя на
Кадфаэля. — У Рейфа были на то веские основания, — продолжал
Кадфаэль. — Ты, наверное, помнишь ту историю о доверенном
человеке императрицы, которого она послала из Оксфорда, когда
король Стефан взял замок в железное кольцо. Этот человек был
послан с золотом, драгоценными камнями и письмом для Бриана
Фиц-Каунта, отрезанного от императрицы в Валлингфорде. Если
помнишь, лошадь того посланца нашли в лесу у дороги, упряжь
была запятнана кровью, седельные сумки пусты. Однако тела
всадника так и не нашли. Конечно, Темза рядом, да и в лесу
хватает места для моги
Закладка в соц.сетях
