Жанр: Детектив
Последний суд
...й стороны небрежно раскинулась на траве полуобнаженная женщина, символизирующая
легкую жизнь. Она ничего не говорит, но искушает Геркулеса самим своим видом. В названиях
некоторых картин она фигурирует как Порок или Искушение. Это - Афродита, богиня любви.
Слева, со стороны Афины, лежит дорога - извилистая и каменистая, однако ведущая к
благополучию и славе. Путь со стороны Афродиты легок и приятен, он манит различными
удовольствиями, но ведет в никуда.
Геркулес выслушивает аргументы каждой стороны и пытается определиться с выбором пути. На
полотне запечатлен тот момент, когда он выбирает путь Добродетели. Лицо Геркулеса, как правило,
напоминает лицо заказчика - невинная лесть, которой следовали практически все художники.
Этот аллегорический сюжет в один миг промелькнул в голове Аргайла. Следуя аллегории, слева
от него лежал путь в гостиницу, а справа - прямая дорога в апартаменты Жанны Арманд.
У Геркулеса по крайней мере было время, чтобы взвесить все "за" и "против", выслушать
аргументы сторон и задать вопросы, тогда как несчастный Джонатан должен был взвесить свое
влечение к Жанне и любовь к Флавии за доли секунды.
- Ну?
- Простите. Я думаю.
- Разве здесь есть о чем думать?
Он вздохнул и дотронулся до ее плеча.
- Нет, пожалуй, не о чем.
И, так же как Геркулес, печально поплелся путем добродетели.
ГЛАВА 10
Поезд прибыл в Париж в 7.15. Проводник бесцеремонно выставил полусонную Флавию в
холодное, продуваемое всеми ветрами здание Восточного вокзала. Ночь в вагоне прошла ужасно:
каждые пять минут ее сон прерывали вопли младенцев, проверка билетов, новые пассажиры и
внезапные резкие остановки. Она чувствовала себя грязной оборванкой. "Господи, на кого я похожа, -
ужаснулась она, увидев свое отражение в зеркале. - Что у меня на голове?! Счастье, что Джонатан
никогда не замечает подобных вещей". Ей не терпелось увидеть его; надежный, спокойный, мягкий
Джонатан вселял в нее уверенность, и хотя они частенько расходились во взглядах, она с удовольствием
предвкушала долгую беседу с ним.
Она решила зайти куда-нибудь выпить чашку кофе и плотно позавтракать, прежде чем ехать в
отель к Джонатану. Ей как-то не пришло в голову, что он мог остановиться в другом отеле. Сейчас,
когда эта мысль посетила ее, она испугалась: в самом деле, а как она будет его искать? Вдруг он уже
уехал в Рим?
"Я подумаю об этом после", - отбросила она прочь беспокойную мысль. Более насущной
проблемой было то, что кафе еще не открылись, а французских денег у нее не было, из чего следовало,
что она не может нанять такси.
Она спустилась по эскалатору в метро, посмотрела по схеме маршрут и рассеянно наблюдала за
пассажирами. Примерно каждый десятый, оглянувшись по сторонам, перепрыгивал через турникет и
как ни в чем не бывало бежал на платформу. В зале присутствовали блюстители порядка, но почему-то
не обращали на "зайцев" никакого внимания. "Раз я в Париже, буду действовать, как парижанка", -
подумала Флавия. Подхватив сумку, она подбежала к турникету, перемахнула через него и, чувствуя
себя страшной преступницей, побежала на другой конец платформы.
Она помнила, что гостиница, где обычно останавливался Аргайл, находится где-то возле
Пантеона; однажды они ночевали там вместе. К несчастью, в этом районе было полно других гостиниц,
и единственной отличительной особенностью, которую помнила Флавия, была массивная дверь,
украшенная богатой резьбой. Полюбовавшись на двери четырех гостиниц, она так и не нашла ту, что
искала, зато получила подробные инструкции, как туда добраться.
В 8.15 утра она вошла в холл названной гостиницы и поинтересовалась у администратора, есть ли
у них постоялец по имени Джонатан Аргайл.
Шелест страниц, после чего человек за стойкой признал, что такой постоялец у них есть.
- В каком номере он остановился?
- В комнате номер девять. Вы можете к нему подняться.
Флавия взбежала по лестнице и энергично постучала в дверь.
- Джонатан? - позвала она. - Это я. Открывай.
Ответом ей послужило долгое молчание. В номере никого не было. Странно, не похоже на
Джонатана: он любитель поваляться до обеда.
Флавия постояла у двери, не зная, куда ей теперь деваться. Чего-чего, а того, что Джонатан может
отсутствовать в такую рань, она никак не ожидала.
К счастью, ей не пришлось долго размышлять. На лестнице раздались тяжелые шаги отнюдь не
балетного танцора, и Джонатан собственной персоной предстал пред ее светлые очи.
- Флавия! - воскликнул он голосом, каким человек, заблудившийся в снегопад в горах, мог
приветствовать своего любимого сенбернара с фляжкой бренди в зубах.
- Это ты? А где ты был в такую рань?
- Я? Нигде. Бегал за сигаретами. Только и всего.
- В воскресенье, в восемь часов утра?
- Да, действительно. Знаешь, мне не спалось. Я так рад тебя видеть. Здесь.
Он раскрыл ей объятия и сжал с такой силой, какой она не замечала в нем прежде.
- Ты такая красавица, - сказал он, отступая на шаг и с восхищением разглядывая ее. -
Необыкновенная.
- Что-нибудь случилось? - спросила она.
- Нет. А почему ты спрашиваешь? Я всю ночь ворочался, совершенно не выспался.
- Отчего так?
- Да все думал.
- Наверное, о своей картине?
- А? Нет, не о ней. Я размышлял о жизни. О нас. Обо всем таком.
- О каком таком?
- Да долго рассказывать. Ну, например, что было бы, если бы мы вдруг расстались.
- Вот как? - сказала она слегка настороженно. - А почему ты об этом думал?
- Это было бы ужасно, я бы не пережил разрыва с тобой.
- Да, но почему ты вдруг начал об этом думать?
- Просто так. - Он пожал плечами и вспомнил минувший вечер.
Флавия внимательно смотрела на него. Его поведение вызвало у нее подозрение, что он начал
сомневаться в ее чувствах. Странным было то, что он высказал это. Обычно такие сентиментальные
мысли он держал про себя. Ведь, в конце концов, Джонатан был англичанином.
- У тебя есть деньги? - спросила она после затянувшегося молчания, посчитав бессмысленным
дальнейшее обсуждения вопроса. К тому же было слишком рано.
- Да, немного есть.
- Хватит на завтрак?
- О, на это хватит.
- Хорошо, тогда отведи меня куда-нибудь. А потом расскажи мне все, что с тобой за это время
случилось, если я, конечно, не отключусь.
- Ты молодец, - сказала она, проглотив две чашки кофе и крошечный круассан. Она заметила,
что перешла на снисходительный тон, но исправляться не стала - у нее не осталось сил следить за
своей речью. - Если я правильно тебя поняла, ты считаешь, что Мюллер после выставки вышел на
контакт с Бессоном и тот по его заданию выкрал картину и привез Делорме. После этого Бессона
арестовали, а Делорме запаниковал и спихнул картину тебе. Вслед за тобой к Делорме наведался
человек со шрамом под видом полицейского и выяснил, что картина у тебя. Тогда он поспешил на
Лионский вокзал, где попытался похитить ее. Потерпев неудачу, он поехал за тобой в Рим, вышел на
Мюллера и безжалостно убрал его с дороги.
- Ты отлично схватываешь суть, - восхитился Аргайл. - Я бы дал тебе пост в ООН.
- А я, между прочим, выяснила, что Мюллер целых два года бредил этой картиной, полагая, что в
ней спрятаны какие-то ценности. Он думал, что она принадлежала его отцу. А вот Эллман - загадка.
Зачем он приезжал в Рим? Кто-то перед этим звонил ему из Парижа - возможно, это твой человек со
шрамом, - но зачем они оба поехали в Рим?
- Ты меня об этом спрашиваешь?!
- А не может быть, что ему звонил Руксель? - продолжала размышлять Флавия.
- Если верить словам его внучки, это не мог быть он. Она занимается всеми его делами и
просматривает почту, но никогда не встречала имени Эллмана. Еще она сказала, что Руксель считал
безнадежными поиски картины и потому отказался от заведения уголовного дела.
Флавия широко зевнула и взглянула на часы:
- Черт, уже десять.
- А что?
- Я надеялась принять ванну и поспать, но уже не успеваю. К полудню я должна быть в
аэропорту. Сын Эллмана прилетает сегодня из Африки. Ужасно не хочется тащиться на встречу, но
переговорить с ним необходимо.
- О-о, - огорчился Джонатан, - а я так надеялся, что мы побудем вместе. Знаешь, Париж,
романтика и все такое.
Она смотрела на него, не веря своим ушам. У Джонатана напрочь отсутствовало чувство момента.
Иногда ей казалось, что он живет в другом измерении.
- Милый мой сумасшедший торговец картинами, за последние два дня я спала всего четыре часа.
Я столько времени не мылась, что уже забыла, как открывается кран. Люди в метро шарахались от меня
в разные стороны. Какая может быть романтика в этих грязных лохмотьях? Не говоря уж о том, что у
меня по горло работы.
- Ах, тогда хочешь, я поеду с тобой в аэропорт?
- Нет. Кстати, почему ты до сих пор не вернул картину?
- Но ведь ты хотела осмотреть ее?
- Да, но ты говоришь, там не на что смотреть...
- По-моему, да. Я уже второй день делю постель с Сократом. За это время я изучил его вдоль и
поперек и могу с уверенностью сказать: никаких ценностей в нем нет.
- В таком случае я положусь на твое мнение, в картинах ты разбираешься лучше меня. И знаешь,
если ты понесешь ее Рукселю, то постарайся разговорить его. Спроси о Гартунге, Эллмане. Ну кто-то
же должен знать, что связывало этих людей! Попробуй.
Взглянув еще раз на часы и запричитав, что опаздывает, Флавия убежала, оставив Аргайла
расплачиваться по счету. Через несколько секунд она вернулась, но только для того, чтобы попросить
денег и вновь убежать.
Редкая женщина решится ехать в аэропорт Шарля де Голля на такси, если ее бойфренд, сделав
озабоченное лицо, выдаст ей на целый день всего двести франков. Щедрость не королевская. В
оправдание Аргайлу можно сказать лишь то, что это были его последние наличные деньги. Поэтому
Флавия взяла такси только до вокзала, откуда ходили электрички в аэропорт, и долго блуждала там
полутемными подземными коридорами, пытаясь понять, где же в этом мавзолее прячут поезда. Когда
она наконец нашла электричку, искусно закамуфлированную торговыми палатками и кожевенными
лавками, у нее уже не было ни малейшего желания наслаждаться музыкой, доносившейся с
противоположной стороны платформы. Флавия вспотела от волнения - учитывая ее и так не очень
свежее состояние, это было совершенно некстати. "Если я не смогу принять душ в течение ближайших
часов, одежду придется сжечь", - подумала она.
Флавия добралась до аэропорта примерно через двадцать минут после того, как должен был
приземлиться самолет Эллмана-младшего; мало того - ей еще пришлось дожидаться автобуса,
который подвозил встречающих к терминалу. Выпрыгнув из автобуса, она побежала к выходу для
прибывающих пассажиров, на бегу читая таблички. "Багажное отделение в зале", - прочитала она и
чертыхнулась. Стоять и разглядывать измученных долгим перелетом пассажиров не имело никакого
смысла, поэтому она метнулась к справочному бюро и попросила дать объявление по громкой связи.
После этого она заняла позицию у стены и стала ждать, сдерживая зевоту. "Если я не поймаю его
сейчас, это еще не катастрофа, - думала она, - но все же будет ужасно стыдно, если придется
возвращаться в Швейцарию", Она представила себе саркастический взгляд Боттандо и ядовитые
замечания относительно ее непунктуальности, когда он увидит отчет о расходах.
Погруженная в эти мысли, она вдруг увидела, что служащий справочного бюро указывает на нее
вновь прибывшему пассажиру. К этому моменту у нее со слов экономки уже сложился образ Бруно
Эллмана - образ малопривлекательный, несмотря на ее желание быть беспристрастной. Она
представляла его себе этаким плейбоем в дорогих брюках цвета хаки, с большим фотоаппаратом
"Никон" и снаряжением для сафари. Загорелый экстравагантный паразит на теле общества.
Мужчина, которого направил к ней администратор, не имел ничего общего с этим образом. Начать
с того, что ему давно уже перевалило за сорок. Небольшое брюшко выдавало любителя мучных
изделий, а помятость его костюма едва ли можно было объяснить одними лишь дорожными
трудностями. Седеющие волосы начали редеть на макушке.
"Наверное, какая-то ошибка", - подумала Флавия, но когда мужчина представился, она поняла,
что никакой ошибки нет. Это действительно был Бруно Эллман.
- Какое счастье, что вы услышали объявление, - сказала Флавия. - Я боялась вас пропустить.
Ничего, если я буду говорить по-французски?
- Да, конечно, - ответил он, тоже переходя на французский, и Флавия отметила отличное
произношение. - Ну, вот я здесь, перед вами, но так и не знаю, зачем я вам понадобился.
- Простите, - спохватилась Флавия. Она представилась и предъявила удостоверение сотрудника
итальянской полиции. - Боюсь, у меня для вас плохие новости. Мы можем где-нибудь поговорить?
- Какие новости? - спросил он, не двигаясь с места.
- Они касаются вашего отца.
- О нет, - произнес он со стоном, словно уже зная, что за этим последует. - Говорите.
- Он убит.
На этот раз он отреагировал странно. С первого взгляда он производил впечатление очень
положительного человека - из тех, у кого на улице спрашивают дорогу. Обычно такие люди бывают
хорошими сыновьями, и Флавия ожидала, что известие станет для него страшным ударом.
Ничуть не бывало. Эллман поджал губы, осмысливая информацию, потом сказал:
- Вы правы: нам лучше где-нибудь поговорить. Они спустились в бар, и Эллман пошел за кофе.
Если новость об убийстве отца и была для него неприятной, то к моменту возвращения он полностью
оправился.
- Ну а теперь расскажите мне все по порядку, - деловым тоном сказал Эллман.
Флавия не видела причин скрывать от него правду, поэтому достаточно полно ознакомила его с
картиной преступления, после чего задала обычные вопросы.
- Ваш отец интересовался живописью?
- Нет.
- Имя Мюллер вам что-нибудь говорит?
- Нет.
- А Гартунг?
- Нет.
- Руксель?
- Это довольно распространенная фамилия, - неуверенно сказал Эллман.
- Постарайтесь вспомнить.
- Расскажите мне о нем подробнее.
- Жан Руксель - бизнесмен, политик, возраст - семьдесят с небольшим, - скупо
охарактеризовала француза Флавия.
- Француз?
- Да.
- Мне кажется, я слышал его имя в новостях.
- Ему вручена большая европейская награда, и об этом много говорили.
- Ну точно, - сказал Эллман, - так и есть. - Он подумал с минуту. - Да, верно, - сказал он
наконец.
- Что именно?
- Я действительно слышал его имя в новостях, - словно извиняясь, ответил Эллман. - Больше
мне нечего добавить.
- И это все? Он не был связан с вашим отцом?
- Насколько я знаю, нет. Вряд ли Руксель стал бы иметь дело с таким человеком, как мой отец. Я
и сам практически не общался с ним, за исключением тех случаев, когда возникали финансовые
проблемы.
- Например, когда запаздывало ваше ежемесячное жалованье? - В голосе Флавии против воли
проскользнули осуждающие нотки.
Он поднял на нее взгляд.
- Я вижу, вы успели пообщаться с мадам Руве.
Она кивнула.
- Да, когда отец задерживал ежемесячное жалованье, если вам так нравится это называть. Мадам
Руве, случайно, не сообщила вам о роде моих занятий?
- Нет.
- Тогда, полагаю, она выдала вам то же, что и всегда: бездельник, никчемный человек. Ну, если
вы предпочитаете так думать...
- Оставьте. Чем вы занимаетесь?
- Я работаю в благотворительном фонде, который оказывает помощь африканским странам,
главным образом франкоязычному населению. В Африке много проблем. Последние две недели я
работал в Республике Чад. Там началась эпидемия.
- О-о.
- А вы, наверное, думали, что я ездил на сафари. На мое так называемое жалованье содержится
приют для голодающих детей - от голода у многих из них наблюдается задержка умственного
развития. Если детей не удается вылечить на месте, мы забираем их в Швейцарию и устраиваем в
специализированные клиники. Конечно, это капля в море, и деньги, которые я получаю от отца -
получал, - всего лишь молекула в этом море. Теперь и того не будет: полагаю, отец написал завещание
в пользу экономки.
- Простите, - извинилась Флавия, - со слов мадам Руве у меня сложилось неверное
впечатление.
- Хорошо, что вы по крайней мере не стали скрывать этого. Спасибо. Ваши извинения
принимаются. Я бы вообще не стал поднимать эту тему, если бы...
- ... не опасались, что мадам Руве наведет нас на мысль, будто вы сами способны организовать
убийство отца с целью завладения его состоянием.
Эллман кивнул.
- Если хотите, можете взглянуть на отметку в моем паспорте. Деревня, где я пробыл последние
две недели, находится в такой глуши, что я просто физически не мог обернуться туда и обратно раньше,
чем за пять дней. Но и без того у меня железное алиби: отец просто не располагал такой суммой денег,
ради которой стоило бы убивать.
- Я вам верю, - сказала Флавия, немного смягчившись. - А что вам известно о финансовом
положении отца?
- Ничего. Да мне и неинтересно это знать.
- В его квартире мы обнаружили банковское уведомление и чековую книжку. На счет вашего
отца ежемесячно поступала крупная сумма денег. Вам известно, откуда приходили деньги?
Эллман вздохнул.
- Я действительно ничего не знаю и не хочу знать. Но если вам это поможет: в прошлом году он
задержал перевод, и когда я напомнил ему об этом, обещал выслать деньги на следующий день. На
следующий день я позвонил, и мадам Руве сказала, что отец уехал в командировку. Но деньги все-таки
пришли и с тех пор всегда поступали регулярно. Больше мне нечего рассказать. Мы почти не общались,
только по необходимости... Мы неважно ладили, - добавил он, помолчав. - Можно даже сказать,
ненавидели друг друга. Он был жестоким, низким человеком - жалкое маленькое чудовище. У него
даже не хватило духу стать большим чудовищем. Своей жестокостью и пренебрежением он убил мать, я
вспоминаю свое детство как сплошной непрекращающийся кошмар. Он высасывал из людей все соки.
Он мне отвратителен.
- Это не мешало вам просить у него деньги, а ему - давать их.
- Что не мешало ему меня ненавидеть.
- Но если он был таким негодяем, то почему давал вам деньги?
Эллман улыбнулся, и Флавия с ужасом увидела, что он испытывает огромное удовольствие при
этом воспоминании.
- Потому что я шантажировал его, - ответил он. - Швейцарцы - страшные бюрократы, а отец
при получении гражданства утаил некоторые факты своей биографии. Например, свое настоящее имя.
Если бы об этом стало известно в соответствующих органах, он мог лишиться гражданства, работы и
даже попасть в тюрьму. Узнав об этом, я предложил ему финансировать мою благотворительную
деятельность. В порядке компенсации за молчание.
- Вы могли так поступить с родным отцом?
- Да, - с легкостью согласился он. - А что тут такого?
- А почему он сменил имя?
- Ах, это - ничего криминального, он никого не убил и не ограбил. Во всяком случае, я так
думаю.
По его тону Флавия поняла, что он интересовался этим вопросом. Неудивительно: люди хотят
знать правду о своих родителях независимо от того, хорошие они или плохие.
- Отец хотел устроиться на работу. Настоящего Эллмана убили на войне. Кажется, они были
друзьями с самого детства, хотя мне трудно поверить, что у отца могли быть друзья. В молодости отец
слыл весельчаком и бездельником, а Эллман много учился и работал. Пока мой отец пил и гонялся за
юбками, Эллман окончил университет и получил ученую степень. На войне его убили, и тогда отец,
перебравшись в сорок восьмом году в Швейцарию, присвоил себе его имя и ученую степень, благодаря
чему получил высокооплачиваемую работу. После войны было непросто устроиться на хорошее место,
и отец посчитал, что имеет моральное право воспользоваться именем своего товарища.
- Вам известно настоящее имя отца?
- Франц Шмидт - самое распространенное имя, какое только можно представить.
- Понятно, - кивнула Флавия.
Вот еще один вариант семейных отношений, подумала она. И кто из них хуже: отец или сын?
Кажется, оба они стоят друг друга. Эллман-младший живет в каком-то перевернутом мире с
извращенной моралью, где благородные цели достигаются отвратительными средствами, и, похоже, не
осознает этого. Что движет такими людьми? Может быть, он занимался благотворительностью только
назло отцу и теперь утратит к ней интерес? Неужели он не понимает, что своим поведением очень
напоминает отца?
Встреча с Эллманом-младшим расстроила Флавию. Ей было бы куда приятнее, если бы он
оказался обычным наглым плейбоем, проматывающим отцовское состояние.
Отправив Аргайла на задание, Флавия приняла ванну, рухнула в постель и отключилась -
настолько, что со стороны ее можно было принять за труп. Правда, к тому времени, когда вернулся
Аргайл, она уже свернулась калачиком и сладко посапывала, как медведица, устроившаяся на зимовку.
Как ни хотелось Аргайлу растолкать ее и рассказать новости, он все-таки удержался от этого, понимая,
что ей необходимо как следует выспаться. Он сел на стул возле кровати и стал смотреть на нее.
Разглядывать спящую Флавию было одним из любимых его занятий. Все люди спят по-разному: кто-то
ворочается с боку на бок и что-то бормочет, кто-то впадает в детство и даже засовывает пальцы в рот;
третьи, к которым принадлежала Флавия, спят абсолютно спокойным сном, но стоит им проснуться, как
они мгновенно заряжаются энергией и начинают проявлять бурную активность. Глядя на спящую
Флавию, он как будто и сам отдыхал.
Насмотревшись на нее, Джонатан решил пойти прогуляться. Сегодня он был очень доволен собой,
потому что справился с поручением Флавии - разговорить Рукселя.
В беседе с Жанной Арманд он обмолвился, что принесет картину на следующий день, - по
умолчанию предполагалось, что он принесет ее домой к Жанне. Однако теперь Джонатан решил
прикинуться, будто имел в виду совсем другое, и явиться прямо к Рукселю.
Посчитав оставшиеся гроши, он поймал такси и попросил отвезти его на Нюильи-сюр-Сен.
Район Нюильи находился на окраине Парижа. Как правило, здесь покупали недвижимость
представители зажиточного среднего класса, у которых накопилось достаточно средств, чтобы потакать
своим вкусам. В шестидесятые годы район начали застраивать блочными домами, но многие виллы все
же уцелели как напоминание об увлечении англосаксонской модой на регулярные сады, тишину,
уединение и покой.
Вилла, которую приобрел Руксель, была построена в последнее десятилетие девятнадцатого века и
представляла собой смесь деревенского стиля с модерном. В подражание старине ее окружала высокая
стена с железными воротами. Аргайл позвонил в звонок, и через несколько секунд ворота с тихим
жужжанием разъехались в стороны. Джонатан вступил на территорию владений Жана Рукселя и пошел
по тропинке к дому.
Дорогой он рассматривал ухоженный сад - с первого взгляда можно было сказать, что Руксель
серьезно относился к его содержанию. Конечно, придирчивый взгляд англичанина обнаружил
небольшие огрехи - слишком много гравия на дорожках, неровно подстриженный газон, - но хорошо
было уже то, что газон в принципе существовал. Тщательно продуманный цветник создавал
впечатление дикого сада. К удовлетворению Аргайла, здесь напрочь отсутствовала столь любимая
французами строгая геометрия линий, призванная задушить буйство живой природы. Никто не спорит:
у французского сада есть свое особое очарование, но в то же время есть в нем и нечто
противоестественное, отчего англичане, попадая во французский сад, начинают испытывать жалость к
растениям и недовольно поджимают губы.
В саду Рукселя цветы и деревья росли привольно - им была предоставлена полная свобода и при
этом обеспечен надлежащий уход. Пользуясь политической терминологией, сад Рукселя можно было
назвать либеральным. Его хозяин уважал природу и не пытался улучшить и без того хорошее.
Наверное, он действительно неплохой человек, подумал Аргайл, подходя к дому. Он прекрасно
понимал, что нельзя делать выводы о человеке, основываясь на том, что он посадил у себя в саду
глицинию, но Аргайл почувствовал симпатию к Рукселю еще до того, как они встретились.
При встрече он понравился ему еще больше. Джонатан заметил Рукселя во дворе: тот стоял возле
клумбы и что-то пристально разглядывал. Одет он был именно так, как и полагается быть одетым в
воскресное утро. В воскресной одежде, так же как и в устройстве садов, проявляется национальный
характер: англосаксонец на отдыхе выглядит как бродяга - он напяливает старые джинсы, мятую
рубашку и свитер с симметричными дырами на локтях. Континентальный житель надевает в
воскресенье все самое лучшее и являет себя миру чистым и душистым.
И если в общественной жизни Руксель проповедовал ценности, близкие французам, то в одежде он
явно перемещался на английскую территорию. Или как минимум в оффшорную зону. На нем были
очень дорогая куртка, брюки со стрелками, но на свитере Аргайл разглядел одну очень маленькую
дырочку. Руксель по крайней мере пытался быть демократичным.
В тот момент, когда Аргайл приблизился к нему с приветливой улыбкой на лице и с "Сократом"
под мышкой, Руксель наклонился - без труда, но немного скованно, что было вполне объяснимо,
учитывая его возраст, - и с победным блеском в глазах вырвал с корнем сорняк, который затем бросил
в корзинку, висевшую у него на руке.
- Они дьявольски досаждают, верно? - подал голос Аргайл. - Я имею в виду сорняки.
Руксель обернулся и, несколько недоумевая, смотрел на него. Потом увидел картину и улыбнулся.
- Месье Аргайл, - сказал он.
- Да. Простите, что потревожил в столь ранний час, - ответил Джонатан, немного смутившись
от пристального взгляда, - но я надеялся, что мадам Арманд предупредила вас о моем визите...
- Жанна? Она не говорила мне, что вы встречались. И о вашем предполагаемом визите я ничего
не знал. Ну да не важно, проходите. Сейчас вот только еще этот...
Он опять наклонился и вырвал еще один вьюнок.
- Вот так, - с удовлетворением сказал он, бросив его в корзинку.
- Я очень люблю свой сад, но содержать его в порядке непросто. Весьма брутальное занятие, вы
не находите? Все время приходится убивать, разбрызгивать яд и вырывать с корнем.
Его голос производил впечатление: сильный, мягкий, глубокий, богатый оттенками, он
...Закладка в соц.сетях
