Жанр: Детектив
Три дороги
...о-лающий голос, были слышны мягкие женские тона. Несомненно, женский
голос принадлежал Пауле, но он не мог узнать мужской.
Женский голос неожиданно повысился, и он услышал несколько слов, которые
прояснили ситуацию:
- Вы будете помалкивать, или я убью вас...
Мужчина испустил невеселый хохот гиены.
Брет напрягся и нащупал в кармане пистолет. Но тут кто-то мягко сказал за его
спиной:
- Спокойно, друг, никаких неприятностей.
Брет крутанулся и увидел перед собой небольшого яйцеобразного человека в
рубашке с короткими рукавами, который держал руки в карманах.
- Кто вы такой?
- Я управляю этим заведением, вот и все. А что вы, черт возьми, делаете здесь?
- Тише, - взволнованно прошептал Брет.
Он с ужасом подумал о том, что Паула может выйти и застать его здесь. Он
двинулся в сторону мужчины с короткими рукавами, и они вместе направились к
лестнице.
- Я видел, как вы последовали за ней сюда. Ваша жена?
- Вас это не касается.
- Ну нет. Меня это в каком-то смысле касается. Вы были готовы учинить скандал,
ведь правда? Скандалы - это то, что противопоказано моему бизнесу.
Они задержались у нижней ступеньки лестницы. Лицо маленького человека
отдавало красным под неоновым светом. Это лицо было все в обвисших складках,
густые черные брови нависли над подозрительно взиравшими черными глазами,
мясистый нос, толстые губы, которые, растянувшись, зажали потухшую сигарету.
Общее впечатление было отвратительное, хотя под хитростью и просматривалась
некоторая честность.
- Я не могу здесь стоять, - сказал Брет. - Она может выйти в любую минуту.
- Ну и что? Я думал, вы хотите ее видеть.
- Не ее, а мужчину.
- Заходите сюда. - Он пропустил Брета в дверь, на которой было написано
"Контора", и опустил жалюзи на переднем окне. - В чем интрига, лейтенант? Вы
хотите накрыть их, как говорят, с поличным?
- Нет, ничего подобного. Кто снимает сто шестой номер?
- Такую информацию я могу дать только полиции...
- Черт подери, я пойду и узнаю сам! - Он направился к двери.
- Минуточку, минуточку. Вы хотите, чтобы я вызвал полицию? Я уже сказал, что
мы не потерпим здесь скандалов.
Брет в нерешительности остановился возле двери.
- Кто находится в сто шестом?
- Парень по фамилии Майлс. Приехал после обеда. Вы его знаете?
- Знаю. Извините, но я иду к нему.
Маленький мужичок стоял возле окна и поглядывал через полоски жалюзи.
- Какой смысл? - спросил он вдруг. - Она только что вышла и уехала.
- Будь ты проклят! - Брет распахнул дверь на улицу. Машины Паулы не было
видно.
- Но вы сказали, что не хотите встречаться с ней. - Человек оказался за его
спиной. - И я тоже не хотел, чтобы вы с ней встретились. Когда появляется
треугольник, то сразу начинает попахивать бедой. Беда влечет за собой полицию, а
полиция сулит неудачи для бизнеса.
- Не вмешивайтесь в это. Мне надо повидать Майлса.
- Может быть, будет лучше, если вы этого не сделаете? Вы слишком
разгорячились, не так ли, лейтенант? Я сказал вам, что скандалы нам здесь не нужны.
- Успокойтесь на этот счет. Вы не сможете избежать скандалов, если сдаете
номера преступникам.
- Преступник потому, что переспал с вашей женой? Давайте не будем, лейтенант.
- Здесь пахнет не разводом, глупец! Тут замешано убийство.
- Ну и дела!
Брет хлопнул дверью перед его носом. Человечек сел возле своего письменного
стола и подтянул к себе телефонный аппарат. Он опять раскурил окурок сигары и
выпустил в воздух несколько колечек дыма. Немного поразмыслив, раздавил окурок и
отодвинул телефонный аппарат на край стола, так и не воспользовавшись им. Затем
вынул из кармана брюк связку ключей, выбрал на ней маленький стальной ключик и
отпер верхний ящик с правой стороны письменного стола. Из ящика извлек серый
стальной пистолет с полной обоймой и засунул его в правый карман брюк. После чего
стал осторожно подниматься по лестнице.
Глава 20
Спустившись с балкона мотеля, Паула увидела у края тротуара желтое такси. Ей
показалось, что глаза водителя следили за ней. Она наблюдала за такси в зеркало
заднего обзора, когда отъезжала. Таксомотор не тронулся с места, пока не потерялся из
виду.
Вероятно, ее нервы опять начали шалить. Что ж, тут удивляться нечему.
Напряжение от встречи с Майлсом и от того, что она ему сказала, заставили ее
позабыть о страхе. Она чувствовала себя опустошенной и невесомой, как выеденное
яйцо. Она истратила остатки энергии в этом последнем столкновении. И не зря.
Единственное, о чем она жалела, - что не дала ему отпор еще несколько месяцев
назад. Деньги не имели для нее большого значения, но последние несколько месяцев
доконали ее в моральном отношении, и она с трудом владела собой. Ею двигали
мелкие вспышки оставшейся жизненной энергии, которые все еще таились в ее
нервных окончаниях. Она очень ослабела и была не в состоянии провести остаток
вечера в одиночестве, а потому повернула на Уилшир и поехала в направлении
гостиницы доктора Клифтера.
Паула позвонила ему от администратора, и доктор подошел к воротам своего
коттеджа, чтобы ее встретить. Невысокий человек со спокойной походкой, в яркой
домашней одежде, похожий на переодетого чародея.
- Рад вас снова увидеть, мисс Вест.
- Мне надо с вами поговорить.
- Тогда пойдемте ко мне в гостиную.
По-английски он говорит довольно чисто, думала она отстранение, но его юмор
выдает иностранца.
В гостиной он усадил ее в кресло и предложил бокал вина.
- Боюсь захмелеть. Не могли бы вы дать мне чашечку кофе?
- Я довольно хорошо варю кофе по-турецки.
- Чашечку обычного американского кофе, пожалуйста.
- О чем говорить. - Клифтер удалился на кухню, и оттуда донеслись
характерные звуки - он наполнял электрокофейник. - Ждать ли мне завтра прихода
лейтенанта Тейлора? - донеслось с кухни.
- Не знаю. - Паула повысила голос, и ответ прозвучал сухо и жестко. - Он ушел
от меня.
- Ушел от вас? - В дверь высунулось бородатое лицо, одухотворенное, как
голова Иоанна Крестителя. Ей даже показалось, что это лицо существует само по себе,
без тела.
- Он попытался изловить убийцу. - Слова, предназначенные для бестелесной
головы, прозвучали как-то абстрактно.
- Вот как? - Небольшое тело затопало вслед за головой в комнату.
- Он ушел от меня вчера, как только мы добрались сюда. Сегодня после обеда я
его видела. Он бродил по городу в поисках этого мужчины. Я хотела отговорить его,
но он зациклился на желании отыскать убийцу. Заявил, что справедливость и
правосудие важнее всего остального - Сама комната казалась теперь ото всего
оторванной, похожей на кубик мягкого света, парящий в пространстве среди
мерцающих звезд.
- Возможно, для него справедливость действительно имеет такое важное
значение, - произнес обитатель этой парящей комнаты. - Его внешняя самость
необычайно сильна даже для американца, как мне представляется.
- Внешняя самость! - воскликнула Паула, захлебываясь от хохота. - Не могли
бы вы хоть на пять минут забыть свой жаргон? Мы ведем речь о мужчине. Какое вы
имели право рассказывать ему о его жене? Это оказало на него ужасное воздействие.
Он думает, что обнаружил убийцу, и я не знаю, на что он способен.
Ее безудержный смех вдруг сменился слезами. Она закрыла лицо и разрыдалась,
как ребенок. Клифтер сел и стал ждать.
Через некоторое время она подняла голову и посмотрела на него. Он беззаботно
примостился в уголке дивана, одна рука на подлокотнике, нога на ногу. Его брючина
поднялась выше носка и обнажила бледный и худощавый кусочек правой ноги.
- Закипело. - Он вскочил с дивана и пошел на кухню. - Вам черный?
- Пожалуйста, черный.
Он сидел и молча наблюдал, как она жадно глотает обжигающий кофе. Напиток
помог ей отделаться от ощущения, что наступает конец света, от страшного чувства,
что Земля соскочила с орбиты и летит в тартарары. У кошмаров всегда привкус виски,
а реальная жизнь отдавала горечью, жарой и запахом завтрака у маменьки на кухне,
возле голливудского парка в Детройте.
- Спасибо, - поблагодарила Паула, когда он налил ей вторую чашку. -
Покажите мне, где у вас ванная комната. Я приведу себя в порядок.
Ее лицо стало прежним, когда она притерла расплывшуюся пудру и заново
покрасила губы. Одновременно восстановилась и ее вера в доктора. Вернувшись в
гостиную, она рассказала ему о встрече с матерью Брета.
Впервые со времени их знакомства она увидела удивление на лице Клифтера.
- Вы вполне уверены, что эта женщина... как ее фамилия?
- Миссис Свэнскаф.
- Вы уверены, что эта миссис Свэнскаф действительно его мать?
- Никакая женщина не смогла бы сыграть такую роль. Да и вообще, зачем ей меня
обманывать?
- Не знаю. В этом деле много обстоятельств, которые мне непонятны. Явной
причины вас обманывать не было, но ведь Брет был жертвой обмана в течение многих
лет.
- Видимо, его отец сказал ему, что мать умерла. Я могу понять мужчину, который
поступает так при определенных обстоятельствах.
- Да, но у него в памяти остался определенный образ, ложная картина смерти
матери. Он рассказывал об этом с некоторыми подробностями. Он сказал, что вошел в
ее комнату и увидел ее похолодевшее тело, сложенные на груди руки. Голова лежала
на подушке в белой сатиновой наволочке.
- Не знаю, что означает для его рассудка ложная память. Если с рассудком
произошло что-то непоправимое, то для этого должны быть какие-то серьезные
причины. То, что он увидел в ту ночь, должно было его так же потрясти, как сама
смерть.
- Возможно.
- Мне кажется, я ненавижу эту женщину, - сказала Паула. - Я осуждаю ее не за
нарушение супружеской верности. Нельзя допускать, чтобы неосторожное
прелюбодеяние отражалось на ребенке.
- Последствия такого поведения сказываются даже по прошествии двадцати пяти
лет. Я должен был догадаться о том, что произошло. Я обратил внимание на
нереальные моменты в его рассказе: сложенные руки, сатиновая наволочка.
Нормальные женщины не спят на сатиновых наволочках, даже в Америке. И они не
складывают руки на груди, как покойники, если умирают во сне. Несомненно, в
детском возрасте он кого-то видел в гробу - может быть, тетку - и выдумал сцену
смерти матери из имевшегося в его сознании материала, чтобы успокоить свой
рассудок.
- Но зачем его рассудку нужна такая форма спокойствия?
- Может быть, здесь подойдет слово "уловка" - это точнее передает суть дела. Я
не смогу сделать окончательных выводов, пока не поговорю с ним поподробнее и
получше его не узнаю. Однако кое-что можно предположить. Допустим, что о смерти
матери сказал ему отец. О чем может подумать ребенок? О чем он не станет думать?
Он случайно зашел в ее комнату среди ночи и застал ее за каким-то занятием, которого
не понимал. Он вполне мог почувствовать, что, пустив постороннего к себе в кровать,
его мать нарушила свои обязанности перед сыном. Он набросился на нее с ребячьей
яростью и оцарапал ее. Потом любовник пололся в зале с рогоносцем, а ребенок
убежал к себе в комнату. Утром матери дома уже не было.
Возможно, тогда-то, сразу же, отец и сказал ему, что мать умерла. Смерть является
таинством для ума ребенка. Даже для нас она загадка, а уж тем более для ребенка! Не
почувствовал ли он в глубине своего сердца, что убил мать своими немощными
кулачонками? Такая тайна, слишком чудовищная, чтобы поделиться ею с отцом, может
объяснить происхождение его чувства вины. Все мы чувствуем вину, обуреваемые
беспокойством и отвращением к себе, но есть такие люди, которые к этому более
чувствительны, чем другие. Вашего Брета всегда угнетало чувство вины, и я думаю,
что он мог бы обнаружить источник такого настроения. Если бы мы смогли
восстановить в его памяти эту странную ночь, это удивительное утро, то тогда нам бы
удалось освободить его разум от бремени.
- Вы не сможете этого сделать, - вырвалось у Паулы. Она сидела, выпрямившись
в своем кресле, и твердо держала чашку на коленях.
Клифтер близоруко всматривался в ее открытое лицо. Его белые руки проделали
медленное движение и опять возвратились на прежнее место, на колени.
- Кажется, вы очень уверены в себе, - мягко отозвался он.
- А мне представляется, что вы сами чересчур самоуверенны. Вы объясняете
жизнь мужчины, располагая всего несколькими фактами. Но даже и имеющиеся у вас
факты вызывают сомнение.
- Все факты сомнительны. Но подумайте и о моих преимуществах. Помимо
самого пациента у меня есть и реальный свидетель травматического заболевания -
редкое явление в моей работе. Я согласен, что мои выводы приблизительны, они
нуждаются в проверке. Но самое первое испытание для таких гипотетических
объяснений заключается в самой возможности что-то объяснить и таким образом
воздействовать на воображение. Я поподробнее объясню свою гипотезу. Сцена
насилия в доме, за которой последовали исчезновение матери и молчание отца, -
всего этого достаточно, чтобы убедить ребенка, что случилась большая
несправедливость. Ребенку нетрудно предположить, что именно он поступил
неправильно. В его сознании еще не очень четко определилась грань между желанием
и ответственностью, между намерением и виной. Я не настаиваю на своем мнении о
том, что он мог подумать, будто убил свою мать. Достаточно самой такой вероятности.
Никакой ребенок не сможет долго мириться с такой ужасающей мыслью. Рассудок
защищает себя всеми возможными средствами. Память, или воображаемая память,
которая хранит что-то ужасающее, должна быть так или иначе завуалирована и
преодолена. Рассудок ребенка нашел укрытие в иллюзорном представлении о том, что
его мать была уже мертва, когда он вошел в комнату. Сцена насилия была откинута
прочь и забыта. Такая иллюзия была безобидной для всех, но не для него. Хотя она
позволяла ему продолжать жить и расти, не мучаясь угрызениями совести, эта иллюзия
все же заронила глубоко в его сознание семя вины. Она также создала образец
поведения при шоковых ситуациях в зрелом возрасте. Это уход от реальности бытия
любой ценой, даже ценой потери самой памяти. Разве такое объяснение ни о чем не
говорит? Разве оно не оказывает воздействия на реальное положение вещей?
- Да, оказывает. Такое объяснение чудовищно убедительно. Но означает ли этот
образец поведения, что у него нет надежды на восстановление памяти?
- Наоборот. Это значит, что ему надо сказать правду. Человек не может строить
свою жизнь на иллюзиях, как бы хорошо они ни были придуманы.
- Ему надо сказать правду? - повторила Паула. Этот вопрос эхом отозвался в ее
голове, охватил все ее существо и поставил под угрозу сами основы бытия.
- Я считал так с самого начала. А теперь убедился в этом.
Уход от реальности - то, что было сказано и что осталось невысказанным, -
породил в глазах Паулы страх. Страх, что стрела правды пронзит Брета, что он
останется безумным и будет навеки потерян для нее. Кстати, где он сейчас? Бродит по
городу, оставаясь уязвимым для зла? Входит в темную аллею, где его подстерегает
вооруженный бандит?
Она встала так резко и неловко, что чашка с блюдцем полетели на пол и разбились.
- Это совершенно не имеет значения. - Доктор поторопился предупредить ее
извинения. Но он не поднялся, чтобы пожать протянутую на прощание руку. - Не
уходите пока. Пожалуйста, присядьте снова.
- Я не знаю, где он находится. Я должна его отыскать.
- Не бойтесь. Нет никаких оснований бояться. Обстоятельства попали в его
ахиллесову пяту, но он поправится.
- Вы не понимаете. Я боюсь, как бы чего не случилось нынешней ночью. Боюсь,
что он попадет в беду.
- Сомневаюсь в этом. Сомневаюсь, что он сделает что-либо неправильное. -
Казалось, его глаза за стеклами очков просветлели и уменьшились. - Конечно, люди,
предрасположенные к чувству вины, часто прибегают к насилию. Обычно вину
представляют себе как результат греха, но она может быть и причиной греха. Человек,
который чувствует свою вину, может бессознательно совершить поступок, который
является греховным даже с его собственной точки зрения. Такой поступок5 может
послужить тому, чтобы дать рациональное объяснение его вине, можно сказать,
оправдать ее. Многие преступники совершили бессмысленные преступления, которые
легко раскрывались, чтобы понести наказание и искупить воображаемую вину.
- Нелепо говорить о нем, как о каком-то преступнике. - Она все еще стояла в
середине комнаты. Напряжение и неуверенность как-то скривили ее, и она потеряла
свойственную ей стройность.
- Пожалуйста, садитесь, мисс Вест. Разговор - это общение сидящих людей.
- У меня нет времени на разговоры.
- Но вы должны выслушать, что я хочу вам сказать. И выслушать очень
внимательно. Я говорил, пользуясь аналогией, и не выносил моральных суждений о
вашем Брете. Я не подхожу к этому случаю с предвзятыми соображениями морального
плана. Иногда я спорил со Стекелем и утверждал, что аналитик должен стараться
проникнуть в сознание своего пациента без всяких предвзятых соображений. Дело
Тейлора подтверждает мою точку зрения.
- Каким образом? - Она присела на подлокотник кресла, поставив ноги среди
осколков посуды.
- Мои предвзятые соображения привели меня к ошибке. Я полагал с самого
начала, что дело Тейлора - явное возвращение к инфантильной стадии его развития,
когда в его сознании зафиксировался момент смерти матери. А теперь вы мне
сообщили, что его мать и не думала умирать. Это, конечно, не означает, что здесь
отсутствует элемент его отношений с матерью. Это будет всегда сказываться на
отношениях Тейлора с женщинами. Чуть не сказал: будет определять эти отношения. Я
имею в виду его ранние впечатления о матери. Его половая жизнь будет затруднена,
потому что мать, так сказать, предала его.
- Вы можете не объяснять мне это.
- Правильно. Такие вещи вы легко понимаете. Вам должно быть известно также,
что, несмотря на возникший у него протест против отца, он всегда будет склонен
смотреть на себя глазами отца. Он не сможет освободиться от моральных суждений,
которые внушил ему отец. И та часть его мозга, которая выносит суждения, будет
определять его поведение и в будущем.
- Но разве потеря памяти представляет собой бегство от самого себя? Вы назвали
это уловкой...
- Знаю. Возможно, существует и более глубокое объяснение этому. Потеря
памяти может представлять собой какую-то форму наказания, причиненного ему его
же собственным рассудком. Своего рода смерть, высшая мера наказания.
- Он говорил об этом, - прошептала Паула. - Он говорил, что это - как
смерть.
- В самом деле? - Клифтер наклонился к ней. Его тело походило на кучу острых
углов, кое-как запихнутых в твидовый костюм. - Тогда, несомненно, следует изучить
такую возможность. Возникает и еще один вопрос. Какая вина, подлинная или
воображаемая, потребует вынесения самому себе такого наказания?
Вопрос без ответа повис в воздухе; доктор опять откинулся на спинку дивана.
Паула неотрывно смотрела на него, не способная расслабиться. Теперь ей нечего было
стискивать, и пальцы просто нервно двигались на коленях.
Клифтер продолжал излагать мысль своим мягким голосом:
- Я иногда задумывался над тем, что мы, ученые венской школы, обращали
слишком мало внимания на проблемы моральной вины. Сам Фрейд был человеком
своего столетия. Он так и не поднялся над физиологической лабораторией и над ее
атмосферой материалистического детерминизма. Удивительно, не правда ли, что
самый тонкий специалист в области самоанализа недооценивал моральную и
религиозную жизнь и рассматривал человеческий разум с точки зрения борьбы слепых
сил в ньютоновском пространстве?
- Вы ударились в какие-то абстракции, - проговорила Паула. - Сейчас у меня
нет времени слушать ваши лекции.
Но он не обратил внимания на ее протест.
- Это не абстрактные рассуждения. Я - аналитик до мозга костей. Швейцарский
психоаналитик Юнг занимался изучением типов людей, он отказался от методов
анализа и увлекся теологией. Думаю, этим объясняется его популярность в
Соединенных Штатах, где живы традиции кальвинизма. Несмотря на это, я должен
признать, что такой моралистический подход позволяет изучать поведение таких
людей, как Брет. Но частично их надо также рассматривать с точки зрения их
собственных моральных установок. Вину таких людей нельзя принимать на веру или
объяснять на общих основаниях. Тут надо докапываться до первопричин.
- Но вы объяснили чувство вины Брета. Вы сказали, что впечатления детских лет
сыграли в нем решающую роль. - Паула покопалась в сумочке, вынимая сигарету,
которая сломалась, когда она пыталась прикурить ее.
Клифтер принес пепельницу и остался стоять около нее.
- Напряжение и потрясения взрослой жизни в равной степени важны в таком
случае, как этот. Вы высказали сомнение в правильности моего поступка, когда я
рассказал ему об убийстве, но я стою на своем и считаю себя правым. Ему надо
рассказать обо всем. Человеку, который всеми силами стремится к правде, нельзя
выдавать ее кусочками. Я не знаю всего, что знаете вы. Но мне и не надо этого знать. А
ему надо. Он барахтается во тьме внешнего мира в поисках правды, в которой отказала
ему собственная память. Вы говорили, что он думает, будто обнаружил убийцу своей
жены. Вы верите этому?
По бокам ее алых губ образовались две складки.
- Не знаю. Я...
- Вы уверены, что не знаете? Если вы скрываете правду, то продлеваете состояние
темноты в его разуме.
- Нет! - воскликнула она. - Я оберегаю его.
- От действительности? От справедливости и правосудия? Без знания фактов он
не обретет справедливости. Справедливость кроется в правде, потому что это одно и то
же. Неужели вы откажете ему в справедливости?
- Я не верю в справедливость!
- Но он верит. Возможно, вы не нуждаетесь в этой вере. А он нуждается. Когда
разум дал трещину, то требуется крепкая веревка, чтобы удержать его здоровую
основу.
- Я не верю ни в какие веревки. - Она почувствовала ужас от этого слова и
подавила в себе содрогание. - А вы, доктор Клифтер?
- Верю ли я во всеобщую справедливость? Вы это хотите спросить? Нет. Но я
уважаю веру людей, которые ее придерживаются.
Она почувствовала слабость его позиции и попыталась вбить клин дальше в
образовавшуюся трещину.
- Разве это научный подход? Я пришла к вам как к доктору, а вы говорите как
священник. Как священник, который утратил собственную веру.
- Очень хорошо. Я согласен с таким определением.
- Хотя вы сами ни во что не верите?
- Я верю в одно: в конкретного человека. Я не такой сумасшедший, чтобы
пытаться переделать людей по своему образу и подобию. Я помогаю им
перестраиваться по их собственному образу и подобию.
- Даже в этом случае вы принимаете на себя большую ответственность.
- Но не большую, чем приняли на себя вы. Думаю, ваша ответственность
чересчур велика для вас.
Немного помолчав, она заметила:
- Я знаю.
- Тогда возвратите его ему самому. Расскажите ему правду. Думаю, он уже
догадывается о ней, но не узнает ее. В конце концов он полностью восстановит свою
память. И когда это случится, перестанет вам верить.
- О себе я не думаю. Я потеряла его, что бы ни делала. - Она поднялась в порыве
непоправимой печали, собираясь с силами, чтобы противостоять полному одиночеству
и тьме.
Он проводил ее до двери и протянул руку.
- Может быть, вы и потеряли его. Если это так, то его собственная потеря
значительно превышает вашу. Но я желаю вам обоим удачи. Вам не надо тревожиться,
я никому не расскажу, о чем догадался. Включая и его, если вы этого не хотите.
- Спасибо. - На ее лице отразилось беспокойство, но оно оставалось
мужественным.
Она вышла из дома, и он услышал, как быстро застучали ее каблучки по
цементному полу террасы и затем смолкли.
Брет постучал в дверь 106-го номера. После тяжелой минуты молчания раздался
голос Майлса:
- Кто там?
Брет постучал еще раз.
- Кто там?
Скрипнули пружины кровати, в комнате послышались мягкие шаги. Занавеска
рядом с дверью слегка приоткрылась. Брет прижался к двери. Со своего места он не
видел окна, только полоску света, который упал на балкон, когда приоткрылась
занавеска. Немного спустя свет пропал.
Шаги приблизились к двери. Их даже нельзя было назвать шагами. Скорее,
приглушенное шуршание но в носках. Майлс мягко спросил, не открывая двери:
- Здесь кто-нибудь есть? - Небольшое носовое присвистывание придало вопросу
отпечаток беспокойства.
Брет остался на месте и не проронил ни слова. Разделявшая их дверь была
настолько тонкой, что ему казалось, будто он слышит дыхание другого мужчины. К
двери осторожно притронулась рука. Слегка скрипнул засов, как будто его выдвигали
из защелки. Круглая ручка двери, на которую Брет положил свою руку, повернулась,
он ощутил это ладонью. Это было похоже на движение чего-то неприятного, притом в
неожиданном месте - червя в яблоке, змеи под подушкой. Он снял руку с ручки двери
и на несколько дюймов отодвинулся от нее.
Дверь начала очень медленно открываться. В отверстии моргнул один глаз, не
успевший ничего увидеть. Брет надавил плечом на слегка отворенную дверь.
- Опять вы! - воскликнул Майлс, стараясь удержать дверь.
Упершись спиной в косяк двери, Брет обеими руками надавил на нее. Неожиданно
Майлс отскочил в сторону, и Брет, потеряв равновесие, влетел в комнату. Когда он
оглянулся, то увидел, что Майлс стоит в боевой стойке возле него, держа правую руку
напротив живота Брета. Большим пальцем он нажал на кнопку ножа, из которого
выскочило четырехдюймовое лезвие.
Сверкающее лезвие осветило всю обстановку комнаты: отвратительную
монотонность оштукатуренных стен, трещины на потолке, незастланный пол с
протертой краской и обнажившимися досками от бесконечного хождения от кровати в
ванную, дешевую металлическую кровать с провисшим в центре матрасом, покрытую
протертым хлопчатобумажным покрывалом, единственную лампу с криво сидевшим
бумажным абажуром на столике возле кровати. Никто не стал бы жить в этой комнате.
Сюда приходили переспать одну ночь, когда негде было больше спрятаться. Или
переждать. Пара башмаков на полу и пиджак, повешенный на спинку стула, служили
единственным признаком того, что номер занят. Майлс снял его, чтобы переждать
...Закладка в соц.сетях
