Жанр: Детектив
Преступная связь
...о было бы взять туда Молли.
- Обязательно заскочите в Испанию, в Памплону. И сходите на бой быков, -
посоветовал Кирк и поднял руки жестом тореодора.
- И когда вы едете?
- Ну, не знаю, - протянула Сара. - Вообще-то я...
- Наверное, где-то в августе, - ответил Майкл. - Обычно мы...
- Я вообще-то планировала... - вдруг Сара почувствовала, как все за столом
уставились на нее. - Я... я думала взяться летом за диссертацию. Тогда получается...
- Дорогая, - воскликнула Ребекка, - наплюй на диссертацию и езжай во
Францию.
- Просто я...
- Помнишь "Бульвар Сансет"? - спросил Кирк. - Эпизод, когда Глория Свенсон
ведет его покупать пальто?
- Ты не говорила мне, что собираешься снова засесть за учебники, - удивленно
протянул Майкл.
- Но ведь ты мне тоже ничего не говорил про Францию, - парировала Сара и с
опозданием почувствовала, как злобно прозвучал ее голос.
- А Вильям Холден никак не может решить, какое взять - кашемировое или из
ламы? - не унимался Кирк. - А продавец, этакий тип с усиками, наклоняется к нему
и говорит: "Если платит леди, берите из ламы".
- Бери Францию, - повторила Ребекка и кивнула с умным видом.
- Да, пожалуй, отдохнуть мне бы не помешало, - согласилась Сара, взяв себя в
руки. - Франция - это прекрасно.
- Вот и умница, - сказала Ребекка и подмигнула Майклу.
- Она последнее время очень много работает, - пояснил он и взял ее за руку. -
Уходит из дома в семь утра...
- Такая работа, - отмахнулась она.
- Но зато у тебя каждое лето длинный отпуск, - отметил Кирк.
- ...домой приходит не раньше шести. Да еще...
- Причем оплачиваемый.
- ...учительские собрания, - продолжал Майкл.
- Ну, они происходят не так уж часто, - сказала Сара.
- Каждую неделю.
- Я бы забастовала, - возмутилась Ребекка.
- Ну, не каждую.
- Почти каждую.
- Ты уверен, что она не завела себе любовника? - подмигнул Кирк.
- Хорошо бы, - мечтательно закатила глаза Сара.
- А у него найдется приятель для меня? - поинтересовалась Ребекка.
- Может, мы возьмем его с нами во Францию? - пошутил Майкл, и все
рассмеялись.
- Ты привезешь вино, - произнес Кирк с французским акцентом, - а я привезу
Пьера.
- Счастливчик Пьер, - протянула Ребекка. - Лучше всех устроился.
- А можно найти виллу за такой короткий срок? - спросил Кирк.
- Думаю, да. Даже за неделю.
- Во Франции это называется не вилла, а шато, - заметила Ребекка.
- Un chateau, - блеснул эрудицией Кирк.
- Я думал, шато - значит замок, - сказал Майкл.
- Какая разница! - ответила Ребекка.
- Хочешь жить со мной в замке? - спросил Майкл и нежно пожал ей руку.
Сара едва-едва удержалась, чтобы не разрыдаться.
Лоретте не терпелось рассказать ей. Она не могла дождаться конца урока, чтобы
поговорить с миссис Уэллес с глазу на глаз. Последний урок в эту среду начался на
двадцать минут позже обычного из-за неожиданной учебной пожарной тревоги и
утреннего собрания - двух совершенно неуместных мероприятий в такой чудесный
солнечный день.
- И первых строк вполне достаточно, - говорила Сара. - Первая строчка
самодостаточна. "О, как прекрасна Англия сейчас, когда царит апрель". Кстати, если
хотите проверить, насколько хорошо человек знает английскую литературу, спросите:
"Что идет после слов "О, как прекрасна Англия сейчас..."? В девяти случаях из десяти
вам ответят: "Когда царит весна". А на самом деле - "Когда царит апрель". И все
томление, вся страсть, вся сладкая печаль этого чудесного месяца чувствуются уже в
первой строчке. Кстати, остальная часть стихотворения значительно слабее. Вот
прочти-ка первые несколько строчек вслух, пожалуйста.
Абигайль Симмс, долговязая четырнадцатилетняя девочка с белокурыми прямыми
волосами, ниспадающими до середины спины, откашлялась и продекламировала
первое четверостишие.
- Достаточно, Аби, спасибо. А теперь скажите, для кого из вас апрель
ассоциируется с низкими сучьями и охапками валежника? По-моему, Браунингу
следовало бы остановиться, найдя первую блестящую строчку, и не пытаться развивать
успех. Согласны?
Весь класс настороженно следил за ней, ожидая подвоха. "Она часто так делает, -
подумала Лоретта. - Ведет их за собой, вроде бы вкладывает одни мысли, а на самом
деле исподволь учит чему-то совершенно другому". Но нет, на сей раз она, похоже,
действительно огорчалась за поэта. Лоретте не терпелось дождаться звонка и
рассказать миссис Уэллес обо всем, что творится у нее дома, о том, как Дасти
набрасывается на нее всякий раз, стоит матери отвернуться.
- "...А там и май грохочет, - продолжала цитировать Сара. - И белогрудка вьет
гнездо, и соловей клекочет". Ладно, мы все живем в большом и шумном городе, мы не
так уж часто видим, как просыпаются к новой жизни белогрудки, соловьи или там
лютики. Но много ли говорят вам эти образы? Вы вообще знаете, что такое
белогрудка? Или зяблик? "И трели зяблика слышны на ветке над ручьем". Салли, что
такое зяблик?
Салли Хоукинс, сама как зяблик, длинная и хилая, с жесткими каштановыми
волосами и выпученными темными глазами. Именно таким Лоретта и представляла
себе зяблика.
- Ну, птица такая, - промямлила Салли. - Наверное.
- Ты имеешь хоть какое-нибудь понятие о том, как она выглядит?
- Нет.
- Она синяя? Желтая? Красная?
- Не знаю.
- Так не кажется ли вам, что поэт должен предлагать нам образы, которые мы
можем себе представить? Теперь возьмем цикламен. Кто-нибудь знает, как выглядит
цикламен? Алисия?
- По-моему, что-то типа гвоздики.
Алисия Голдштейн. Складненькая малютка с темными волосами и еще более
темными глазами, очень переживающая по поводу своего претенциозного имени,
которое ее мать считает более стильным, чем просто Алиса.
- "И даже ярче цикламена!" Последняя строчка стихотворения. Кстати, где он сам,
Браунинг? Стихотворение называется "Мысли о доме из-за границы". Итак, где
находится автор? Цикламен растет в Англии или где-то за границей?
- Наверное, за границей.
Дженни Ларсон. Толстые очки, веснушки по всему лицу. Тихая, как мышка.
- И где именно?
- Может, в Италии?
- Почему именно в Италии?
- "Цикламен" звучит как-то по-итальянски. Не знаю. Просто мне так кажется.
- А еще он написал "Моя последняя герцогиня", - сказала Эми Фиски. - Там
ведь дело происходит в Италии, правда?
- А еще он написал "Испанскую монашку", так, может, он не в Италии, а в
Испании? Если мы не знаем, что такое цикламен...
На Лоретту Браунинг всегда наводил тоску, даже если о нем говорила миссис
Уэллес. Вчера она прочла им поэму Т.С.Элиота, которая начиналась словами: "Апрель
- жестокий месяц", и эти несколько слов сказали ей больше, чем все
разглагольствования Браунинга...
Прозвенел звонок.
- Черт! - ругнулась миссис Уэллес.
Лоретта схватила в охапку книжки, подбежала к учительскому столу, набрала
побольше воздуха в грудь и выпалила:
- Миссис Уэллес, я должна с вами поговорить...
- Милая, а завтра нельзя? - прервала ее Сара. - Я очень тороплюсь.
И она ушла буквально тут же - захлопнула атташе-кейс, выхватила сумочку из
ящика стола, сорвала пальто с вешалки, помахала Лоретте ручкой и - исчезла.
Что ж, очевидно, придется подождать до завтра.
Расстояние в три квартала между Шестидесятой и Пятьдесят седьмой улицами она
пробежала бегом. Конечно же, Билли уже уехал. Значит, придется сперва позвонить
Эндрю, предупредить, что она уже едет, а затем попробовать поймать такси. Но -
чудо из чудес - машина все еще дожидалась на прежнем месте, куда Сара обычно
приходила в четыре десять - четыре пятнадцать, но никогда так поздно, как сегодня,
- почти в полпятого, все из-за учебной тревоги и собрания.
Стихи, которые она написала, лежали у нее в сумочке.
Она не видела Эндрю целых две недели. Как ей хотелось оказаться с ним наедине!
Она распахнула заднюю дверь лимузина, юркнула на кожаное сиденье и наконец
отдышалась.
- Я думала, ты уже уехал, Билли. Спасибо, что...
- Мне приказано ждать, пока все коровы не вернутся домой, - ответил Билли,
включая зажигание.
- Никогда не слышала, чтобы он так говорил.
- Простите?
- Мистер Фарелл, - пояснила она. - "Пока все коровы не вернутся домой".
- Ах, мистер Фарелл, - хмыкнул Билли.
В зеркальце заднего вида их глаза встретились. В его взгляде она прочла слабую
усмешку.
- Ну, на самом деле он сказал по-другому, - уточнил Билли. - Мистер Фарелл.
- Все еще улыбаясь, он добавил: - Если буквально, он приказал ждать столько,
сколько потребуется. Ну, я и ждал.
- Ты всех своих пассажиров так ждешь?
- Нет, мэм, не всех.
Он свернул на Парк-авеню. Улицы были забиты машинами. Сара начинала думать,
что собрание и учебная тревога отнимут у нее гораздо больше, чем двадцать минут.
- И сколько ты дожидаешься тех, остальных?
- Все зависит от обстоятельств. Если я встречаю самолет, то жду до упора.
- Ты часто встречаешь самолеты?
- Да, очень.
- А если не самолет?
- Двадцать минут, полчаса. Я звоню и спрашиваю, хочет ли... - он чуть
поколебался, прежде чем продолжать, - мистер Фарелл, чтобы я еще ждал, или нет.
Как он скажет, так я и делаю. Он мой хозяин.
У нее на языке вертелся вопрос, возил ли он других женщин. Получал ли он
указания дожидаться и других женщин бесконечно долго, пока не придут. Но она не
спросила. Вместо этого Сара откинулась на мягкую черную спинку, убаюканная
настойчивым поступательным движением автомобильного потока, и закрыла глаза.
Если бы Билли не посигналил другой машине, она бы заснула.
- Где мы? - встрепенулась она.
- В Бруклине, он велел привезти вас в "Буона Сера", - ответил Билли и после
паузы снова ухмыльнулся в зеркало заднего вида. - Мистер Фарелл.
- Куда?
- В "Буона Сера". Такой ресторан.
- Реет...
- И очень хороший. На самом деле мы уже почти приехали.
- Ресторан? Я не могу...
Ее вдруг охватила паника. Ресторан? Он что, сошел с ума? Хотя бы и в Бруклине,
не важно. Сумасшедший!
- Там очень мило, - сказал Билли. - Вам понравится.
Он затормозил напротив дешевой типично итальянской забегаловки, какие во
множестве встречаются в Куинсе по дороге в аэропорт имени Кеннеди. Зеленый тент
перед входом, пластмассовые окна в раме из нержавеющей стали, двойные двери с
массивными ручками под бронзу, потертый красный ковер под тентом. Билли уже
обошел вокруг машины и распахнул перед ней дверцу лимузина. Нет, она не выйдет из
машины. Возмутительно. Почему он...
Вдруг двери ресторана распахнулись и выпустили на улицу Эндрю. Он быстро
зашагал ей навстречу.
- Привет, - сказал он.
- Эндрю, что...
- Пора нам и в свет выйти, - улыбнулся он.
Как только они уселись, Эндрю взял ее руки в свои. Он даже не пытался скрывать
их отношения. Она чувствовала и испуг, и возбуждение одновременно.
- Мне надо многое тебе сказать, - объявил он.
- Неужели мы не могли поговорить в...
- Я хотел показаться с тобой на людях.
- Зачем?
- Чтобы похвастаться тобой.
- Эндрю...
- Чтобы все видели, как ты прекрасна. Чтобы вое видели, как сильно я люблю
тебя.
- Но это очень опасно.
- Мне все равно.
- Да, конечно, мы в Бруклине...
- Потому-то я его и выбрал.
- И тем не менее...
- Не волнуйся.
- Я не могу не волноваться.
- Я хочу сказать тебе, что...
- Можем мы хотя бы не держаться за руки?
- Но я хочу держать тебя за руки.
- Я тоже. Но...
- Тогда перестань нервничать.
- Эндрю, а вдруг кто-нибудь...
- Что будешь пить? - прервал он ее и взмахом руки подозвал хозяина заведения.
Тот примчался пулей, потирая ручки и беспрерывно улыбаясь. Они сидели за
маленьким угловым столиком. Посреди заляпанной красными пятнами белой скатерти
стояла бутылка из-под кьянти с воткнутой в нее свечой. Круглолицый,
доброжелательный хозяин, казалось, воспринял бы как оскорбление, если бы они не
были влюблены друг в друга. Из умело замаскированных динамиков доносились
сладкие звуки арий, достаточно громкие для тех, кто хотел их послушать, и достаточно
тихие, чтобы возникало впечатление, будто ветер доносит их сквозь раскрытые окна со
стороны Большого канала. Для среды в ресторан набралось довольно много народу. В
воздухе парил приятный гул голосов вперемежку с позвякиванием серебра о хрусталь и
вкусным запахом хорошей еды с кухни.
- Си, синьор Фавиола, - вежливо сказал хозяин, что, как она догадалась,
означало "Слушаю, уважаемый синьор", или "Да, дорогой сэр", или что-то в этом роде.
Фавиола - наверное, что-то родственное с "фаворитом". Теперь его лицо стало
предельно серьезным и внимательным.
- Сара, чего бы ты хотела?
- Капельку "Блэк Уокер" со льдом.
- А мне мартини с "Бифитером" со льдом и парочку оливок, - заказал Эндрю. -
Штучки три или четыре, Карло. Если не жалко.
- Signore, per lei ci sono mille olive, non si preoccupi , - ответил хозяин и
поспешил к бару.
- Ты понимаешь по-итальянски? - спросила она.
- Немного.
- Ты там был?
- Нет. Ты что, читаешь мои мысли?
- Что ты имеешь в виду?
- Это одна из тех вещей, о которых я хотел с тобой поговорить.
Карло вернулся.
- Bene, signor Faviola. Ecco a lei un Johnnie Black, con una spuzzatina de seltz, e un
Beefeater martini con ghiaccio e molte, molte olive. Alia sua salute, signore, e alia sua,
signorina . - Он отвесил низкий поклон и, пятясь, отошел от стола.
- Даже я поняла насчет "синьорины", - засмеялась Сара.
- Он считает, что тебе семнадцать лет.
- О-хо-хо.
Эндрю поднял бокал.
- За нас с тобой. Чтобы мы оставались вместе навсегда.
Она не ответила. Он протянул к ней свой бокал. Они чокнулись. Она по-прежнему
молча пригубила виски. Он наблюдал за ней через стол.
- Испугалась? - спросил он в конце концов.
- Да.
- Почему?
- Сам знаешь.
- Я многое передумал за последнее время. О тебе. О нас. - Он отпил из бокала,
выудил оливку, положил ее в рот, разжевал и проглотил. У нее возникло такое чувство,
будто он тянет время. Наконец он продолжил: - Сара, ты знаешь, что я холост. Ты
понимаешь, что я встречался с другими девушками...
Этого она не знала.
Ее как громом поразило. Какие еще девушки? Девушки?! Семнадцатилетние
малютки, вроде тех, чей образ вызвал сладкоречивый Карло своим льстивым
обращением "синьорина"? Сколько семнадцатилетних девчушек приводил сюда
"достопочтимый синьор"? Тут до нее дошло, что он продолжает говорить, в то время
как она совершенно отключилась, услышав о...
- ...до тех пор, пока я не оказался в Канзасе, за миллион миль отсюда, черт-те в
какой глуши. И там начал по-настоящему думать. О тебе. О том, что ты значишь для
меня. Я не мог избавиться от этих мыслей. И даже когда вернулся, они меня не
оставили. Я думал о тебе все время. Пытался понять, какое место ты занимаешь в моей
жизни, что значим мы друг для друга. Как во время лихорадки - пока тебя бьет
приступ, ты ни о чем не можешь думать, и вдруг он проходит, и ты снова в порядке и в
состоянии ясно мыслить. Когда это наконец произошло, я сказал себе: "Кому нужны
эти другие девушки? Кто тот единственный человек, которого я действительно хочу
видеть, с кем я хочу быть рядом, кого я на самом деле люблю"? И ответ один - это ты,
ты и есть тот самый человек. Только с тобой я хочу быть отныне и навсегда, до конца
моей жизни. Вот почему я привел тебя сюда, чтобы сказать тебе на глазах у всех: я
люблю тебя, я хочу быть с тобой всегда.
- Какие девушки? - спросила она.
- Как... больше тебе нечего мне сказать?
- Да. Какие девушки?
- Ну... Некто по имени Уна. Я с ней встречался, но теперь все кончено. И еще
одна, ее зовут Анджела, из Грейт-Нек, но я уже сказал ей...
Сара все еще переваривала Уну. Какое имя для любовницы! Уна. Прекрасное имя
для семнадцатилетней ирландской шлюшки, которую он, наверное, трахал в той же
самой кровати...
- Ты водил их туда? - спросила она. - Этих девушек? В квартиру? В нашу...
- Да, - ответил он.
- Эндрю, Эндрю, как ты мог!
- Но говорю тебе: все кончено. Все позади. Ты вообще поняла, что я тебе сказал?
Я думал, ты обрадуешься. Я думал...
- Обрадуюсь? Ты трахаешь, - выкрикнула она, но тут же спохватилась и
понизила голос, - ты трахаешь бог знает сколько молоденьких девчонок, и я еще
должна...
- Трахал, - поправил он. - С этим покончено.
- Сколько их было?
- Двести сорок, - ухмыльнулся он.
- Очень смешно, сукин ты сын.
- Я пытаюсь сказать тебе...
- Сколько?
- Где-то с полдюжины.
- Ты говоришь, как моя сестрица, черт побери!
- Что?
- Полдю...
- Сара, я одинок. До нашей встречи с тобой я...
- Иди ты, - вспыхнула она, окончательно теряя голову от гнева и залпом
осушила свой бокал.
- Я хочу еще.
Он подозвал Карло.
- Еще по одной, - приказал он.
- Si, signor Faviola.
- Достопочтимый сэр, как же, - пробормотала она.
- Что ты сказала?
- Ничего.
- Ты весь вечер собираешься злиться?
- Да.
- Ну и отлично.
Они молча сидели друг напротив друга, когда им принесли новые напитки. Карло
снова сказал маленькую речь, включая: "Alia sua salute, signore, signorina", и, как и в
первый раз, пятясь, отошел от столика.
- Да уж, синьорина, - протянула она, состроила гримасу и отпила большой
глоток.
- На той неделе я еду в Италию, - сообщил он.
- Счастливого пути.
- Я хочу, чтобы ты поехала со мной.
- Возьми Уну. Да хоть всю свою дюжину.
- Полдюжины.
- Я их считать не собираюсь.
- Знаешь, я никак не могу тебя понять.
- Надо же.
- Я сказал, что отныне не собираюсь встречаться ни с одной женщиной до конца
своей...
- Девушкой. Ты говорил о девушках. Ах, так вот ты о чем говорил? А я-то думала,
что ты признаешься в совращении мало...
- Ты отлично поняла смысл моих слов. А теперь я предлагаю тебе поехать вместе
со мной в Италию.
- А я отвечаю - нет.
- Почему?
- Потому что мне не нравится быть частью гарема. Кроме того, есть еще одна
маленькая загвоздка - я вроде бы замужем.
- Никакого гарема не было. Кроме того, я уже десять раз повторил - с прежним
покончено.
- Сколько им лет?
- Зачем тебе знать?
- Чтобы вволю поплакать сегодня ночью, - ответила она и вдруг разревелась.
- Милая, ну перестань, - прошептал он и снова завладел ее руками.
Она выдернула их.
- Сара, - повторил он, - я люблю тебя.
- Ну естественно, - ответила она, опустив голову и все еще плача. Скатерть в
винных пятнах расплывалась у нее перед глазами.
- Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Италию.
- Нет, - покачала головой она и всхлипнула.
- Я прошу тебя выйти за меня замуж.
- Нет.
Она продолжала качать головой, не отводя взгляда от...
Постепенно до нее дошло. Она посмотрела ему в глаза.
- Что?
- Я хочу, чтобы ты развелась с мужем и вышла за меня.
Она снова покачала головой.
- Вот чего я хочу, - повторил он.
- Нет, - ответила она.
В ее глазах блестели слезы.
- Да, - настаивал он.
- Эндрю, прошу тебя, ты же знаешь, что я не могу...
- Я люблю тебя.
- Эндрю...
- Я хочу, чтобы ты всегда была рядом.
- Эндрю, ты же совсем меня не знаешь.
- Я отлично тебя знаю.
- Ты знаешь только, как мы с тобой занимаемся любовью.
- И это тоже.
- Я на шесть лет старше тебя.
- Я не собираюсь считать.
- Я - не одна из твоих юных девочек.
- У меня больше нет никаких юных девочек.
- Зато у меня есть. У меня двенадцатилетняя дочь, Эндрю, ты не забыл?
- Мы обсудим эту тему в Италии.
- Я не могу поехать с тобой в Италию.
- Можешь. Есть хочешь? Попросить меню?
- Ты понимаешь, что мы с тобой впервые вдвоем на людях? И ты уже
предлагаешь мне ехать в Италию!
- Неправда.
- Что - неправда?
- Мы обедали на людях в Сент-Барте. А еще пили кофе с круассанами в
забегаловке на Второй авеню.
- Это все было раньше.
- Да. Раньше. Круассаны с шоколадом. В день, когда мы в первый раз
поссорились.
- Мы тогда не ссорились, - возразила она. - Я просто встала и ушла.
- Потому что я поцеловал тебя.
- Да.
- Я собираюсь поцеловать тебя сейчас, - предупредил он. - Не уходи.
Он перегнулся через столик и поцеловал ее как в тот давний день, когда его губы
пахли шоколадом, а на улице завывала метель.
- Мы перестали ссориться? - спросил он.
- Пожалуй, да.
- Отлично. Так ты выйдешь за меня замуж?
- Я отлично понимаю, что ты шутишь. Давай лучше поедим.
- Как мне убедить тебя?
- Скажи, как их звали.
- Зачем?
- Я уже сказала. Чтобы я поплакала в подушку.
- Только не плачь! Пожалуйста!
- Я не собираюсь плакать. Мне нужно знать их имена, чтобы... чтобы я могла
изгнать их.
- Изгнать? Как? Кнутом прогнать прочь?
- Нет. Как изгоняют дьявола.
- А, понимаю, - ухмыльнулся он. - Теперь ясно. Ты хочешь очиститься.
- Не смейся, умник. Да, очиститься. Избавиться от них.
- Как избавился от них я.
- Ну да, - скептически протянула она.
- Но мне помогла ты.
- Их имена, пожалуйста.
- Ты прямо как полицейский.
- Имена.
Одним духом, словно он собирался произнести не несколько имен, а всего одно, он
выпалил:
- Мэри-Джейн, Уна, Элис, Анджела, Бланка, Мэгги. Все! Карло, дай нам,
пожалуйста, меню.
- Si, signor Faviola, immediatamente!
- Что такое он повторяет все время?
- О чем ты?
- Фавиола? Фавиола? Что-то в этом роде. Что это значит?
- Понятия не имею.
- Я думала, ты понимаешь по-итальянски.
- Только самую капельку.
- Где ты ему научился?
- В Кенте. А почему ты меня только что назвала умником?
- Потому что ты очень умный.
- Я думал, может, ты вспомнила тот фильм, о котором я тебе как-то рассказывал.
- Какой еще фильм?
- Не важно.
- Итак, - объявил Карло, из пустоты вырастая около стола, - позвольте мне
рассказать, что мы сегодня приготовили для наших дорогих гостей.
- Расскажи, - разрешил Эндрю.
Сара слушала, как Карло перечислял по-итальянски названия блюд и тут же
переводил их на английский. А сама тем временем смотрела на Эндрю. Смотрела, как
он слушает. Так как их звали? Как сможет она избавиться от полудюжины девиц, если
она уже забыла их имена? И вдруг поняла, что уже от них избавилась.
- Итак, - повторил Карло, - я подойду к вам через несколько минут, signor
Faviola, signorina, выбирайте, не торопитесь.
Он еще раз поклонился и, подобно кораблю, покидающему порт, плавно отрулил
от столика.
- Вот опять он сказал это слово, - заметила Сара.
- Да, я слышал. Что будешь есть?
Только поздно вечером, когда Билли высадил ее на углу Лекс и Восемьдесят
третьей, Сара спохватилась, что забыла прочитать ему свое стихотворение.
Детективы объяснили Майклу, что, даже если бы им и удалось получить судебный
ордер на слежку за вновь обнаруженным выходом на Мотт-стрит, наблюдение там
вести все равно неоткуда.
- Потому что, - рассказывал Реган, - там есть ресторанная оптовая база на
северо-восточном углу улицы, как раз напротив синей двери...
- На почтовом ящике написано: "Инвестиционная компания "Картер и Голдсмит",
- вставил Лаундес.
- Проверьте ее, - приказал Майкл. - Выясните, что это за корпорация, кто
владельцы, кто партнеры...
- Уже проверяем, - отозвался Реган.
- Хорошо.
- Так о чем я? - продолжил Реган, который терпеть не мог, когда его
перебивали. - Наверху есть окна, выходящие на нужную нам дверь, но оптовая база
владеет всем зданием целиком и использует его тоже целиком, так что нам некуда
поставить там камеру, даже если бы мы и получили ордер. Впрочем, суд может решить,
что мы слишком многого просим для наблюдения за одной-единственной квартирой.
- Но все же стоит попробовать, - возразил Майкл. - Мы же не знаем, кто
пользуется той дверью. Возможно...
- Мы полагаем, что телки, - сказал Лаундес.
- Если так, то не стоит беспокоиться. Но если мы засечем людей, которые по тем
или иным причинам не хотят, чтобы их видели входящими в лавку...
- Да, такое тоже возможно, - с сомнением в голосе протянул Реган.
- Так почему бы вам не поставить на улице грузовик? - спросил Майкл. - Тогда
и ордер не понадобится.
- Видишь ли, Майкл, - начал Реган. - Здесь тебе не Гринвич в штате
Коннектикут, где живет кучка богатых, ничего не понимающих дурней. Здесь
Маленькая Италия. Если мы поставим грузовик напротив той двери и раскрасим его
под хлебовозку или под что-нибудь еще, не пройдет и десяти секунд, как вся округа
будет в курсе, что вон в том грузовике сидят легавые и снимают дом напротив.
- Г-м-м, - задумался Майкл.
- Пока что у нас все идет неплохо. Квартира вся в "жучках", благодаря камере,
которая снимает дверь в лавку, мы имеем картинку любого урки, заходящего туда. При
входе их снимают на камеру, внутри "жучки" записывают каждое их слово. Отлично. К
тому же мы прослушиваем телефоны, знаем, кому он звонит, и можем вычислить почти
всех, кто звонит ему. Мы собираем массу информации, Майк. А поставим мы грузовик,
он засветится, и вся наша система наблюдения полетит к черту. Понимаешь?
- Да, - тяжело вздохнул Майкл.
Забавно.
В Америке, если остановить любого коренного жителя, чьи предки давным-давно
иммигрировали из Ирландии, Италии, Пуэрто-Рико или Сербии, и задать ему вопрос о
его национальности, никто не ответит: "американец". Ирландец, итальянец,
пуэрториканец, серб, венгр, китаец, японец, албанец, кто угодно, только не
американец. Евреи называют себя евреями, откуда не явились бы их предки.
Американцами называют себя только "ВАСПы" - белые протестанты
англосаксонского происхождения. ВАСП никогда не назовет себя иначе, чем
американцем. Да, он может иногда упомянуть о своих знатных английских и
шотландских предках, но он никогда не скажет, что он англичанин или шотландец.
Упаси Боже, только американец.
Эндрю, как и почти все его знакомые, родился в Америке. Он никогда не видел
своих прадеда и прабабку, перебравшихся в Штаты из какой-то Богом забытой дыры в
Италии, а если на горизонте и появлялись какие-нибудь престарелые дальние
родственники, до сих пор говорившие на ломаном английском, мама сразу же ставила
на них крест, как на "деревенщине". Мама вообще очень щепетильно относилась к
тому, чтобы считаться именно американкой. Он тоже американец, хотя, если застать
его врасплох вопросом о национальности, он тоже машинально ответит: "итальянец".
Но это несерьезно, просто знак того, что в туманном прошлом, чуть ли не во времена
тог, арен и лавровых венков, какой-то неизвестный ему предок приплыл в Америку и
поселился та
...Закладка в соц.сетях
