Жанр: Детектив
Мэттью хоуп Румпельштильцхен
...были аккуратно уложены в прическу, а зеленый цвет глаз
перекликался с зеленым цветом ее всего туалета. Еще на ней были серьги с
бриллиантами и такое же колечко было надето ею на средний палец левой руки.
При виде этого кольца меня на какое-то время охватила паника, пока сама Дейл
наконец не объяснила, что это колечко было подарено при помолвке еще ее матери, и
что она не усматривает ничего предосудительного в том, чтобы и самой время от
времени носить его. Я сначала выдвинул предположение, что более выигрышно
данное украшение могло бы глядеться на правой руке, хотя если хорошенько
поразмыслить - с точки зрения нашей культуры примитивных символов - то тогда
это могло бы означать или расстроенную помолвку или же стать признаком
временной паузы во взаимоотношениях. Дейл призналась мне также в том, что
зачастую она умышленно носит это кольцо именно на левой руке. И вообще, будь она
чуть посмелее, она бы носила еще и обручальное кольцо матери - а уж сочетание
всего двух этих колечек могло бы стать куда более надежной защитой от всякого рода
происков. Очень подробно и со всей той откровенностью, на которую я даже и не
рассчитывал, она рассказала мне историю о том, как официантки, носившие
обручальные кольца вдруг выяснили, что чаевых им дают гораздо меньше, чем те, у
кого на пальцах отсутствовало подобное украшение. Аналогично этому, за шесть лет
своей юридической практики, сначала в Калифорнии, а затем во Флориде, она пришла
к выводу, что надетое на руку колечко из тех, что обычно жених дарит невесте при
помолвке - хотя бы даже и чужое - тут же дает знать любому клиенту мужского
пола, что обладательница его уже "сосватана", и в результате все отношения тут же
ставятся на чисто деловую основу.
- А как же быть с мужчинами - не клиентами?
- В таких случаях это кольцо снимается? - искренне ответила она.
- Но ведь сегодня-то ты его надела, - не сдавался я.
- И то только потому, что оно подходит к серьгам, - проговорила Дейл и
улыбнулась, как мне показалось, довольно обнадеживающе.
С тех пор, как я развелся с женой, мне удалось открыть для себя, что многие
женщины - стараясь произвести впечатление или пытаясь войти в доверие, или же
просто так, для того чтобы просто хоть как-то поддержать разговор - начинают без
умолку рассказывать о какой-то своей сугубо личной ерунде, типа того, что им
нравится, а что нет. Мне уже приходилось выслушивать подобных собеседниц,
подробно излагавших мне, какие цвета им нравятся больше всего, какими фильмами
они восхищаются, а какие - просто терпеть не могут, какие телешоу они регулярно
смотрят, какими духами душатся, а также и то, покрывают ли они лаком ногти на
ногах, или же предпочитают оставлять все, как есть, так сказать au naturel, и так до
бесконечности. Но Дейл О'Брайен была совсем не такой.
Как мне показалось, она была довольно скрытной по натуре, предпочитая больше
рассказывать о том колледже, где она училась (Калифорнийский университет в СантаКруз,
это я узнал еще в офисе из одного ее диплома, висевшего в рамке на стене), а
потом еще и о юридическом факультете (Гарвард, это тоже мне было уже известно из
другого диплома в рамке), а также и о том, где и когда она начала заниматься
юридической практикой (в 1974 году в Сан-Франциско, с начальным заработком в
22.000 долларов), и о том, как долго уже она работает здесь, во Флориде (в июне будет
четыре года), и ей очень не хотелось открыть передо мной свое человеческое "я",
противопоставив его своему "я" профессиональному. Ну да, ведь наверное я был для
нее всего лишь клиентом, обратившимся за юридической консультацией. Хотя... стоп!
Ведь она все-таки сказала мне, что ей тридцать один год; так что ошибался я, когда
решил, что тридцати ей еще не было. В разговоре Дейл также упомянула и о том, что
ей принадлежит дом, тот самый, куда я заезжал за ней. Так получилось - чисто
случайное совпадение - что автором проекта этого дома тоже был наш клиент Чарли
Хоггс, и это его творение можно было с уверенностью назвать настоящей
средиземноморской жемчужиной рифа Виспер. Но чем дальше продолжалось наше
знакомство, тем все больше я начинал подозревать, что Дейл О'Брайен относилась
именно к тому типу женщин, что стараются приберечь все откровения до того
момента, как ей удастся надежно обосноваться в постели рядом с мужчиной, и только
после того, как они отзанимаются любовью (желательно, чтобы оба при этом остались
довольны друг другом), вот тут-то и выплеснется весь поток самых интимных
подробностей.
Я все еще ждал, что мне все же удастся поглубже прозондировать почву нашего
разговора. Это все как-то не получалось, пока она вскользь не заметила, что в доме
вместе с ней живет еще и кот, которого зовут Сассафрас, и он...
- А у меня раньше жил кот, который очень любил слушать музыку, - тут же
отреагировал на это я.
- Неужели? И что же это была за музыка?
- В основном джаз. Майлз Дэвис. Оскар Петерсон. Обычно он растягивался на
полу в гостиной, точно посередине, между двумя колонками. Он даже двигал ушами в
такт музыки. "Квартет современного джаза", ему ужасно нравилось слушать именно
"Квартет современного джаза".
- А что с ним случилось?
- Он умер. Его смерть по времени совпала с гибелью моего брака. Я думаю, что
он словно являет собой как бы воплощение самой сути развода.
Дейл замолчала в нерешительности, и выглядело это так, как будто в душе ей
пришлось взвешивать все "за" и "против", решая, а хочется ли ей или нет переводить
разговор на этот более интимный уровень. Наши взгляды встретились.
- Для тебя это было очень болезненно? - спросила она.
- Знаешь, кто-то однажды мне сказал, что развод является по сути своей некой
разновидностью убийства. Я думаю, что это на самом деле так, - я покачал головой.
- Иногда я чувствую, что, разведясь с женой, я оказал тем самым своей дочери очень
плохую услугу. Возможно было бы проще не разрушать брак, сохранив при этом
семью любой ценой.
- Нет, - Дейл была не согласна со мной.
- Но ведь другие-то люди каким-то образом все-таки договариваются.
- В этом деле оказался замешан еще кто-то?
- Да.
- А с чьей стороны? Со стороны твоей жены или с твоей?
- С моей.
- И что было дальше?
- Она тоже теперь развелась.
- А ты хоть видишься с ней?
- Нет. Она живет в Тампе.
- Это не так уж и далеко.
- Я не думаю, что что-то сейчас было бы иначе, даже если ее дом был всего в
двух шагах от моего. Какое-то время мы оба молчали. Мне показалось, что она снова
взвешивает все "за" и "против", раздумывая, а не стоит ли снова перевести разговор на
более безопасную почву. Наконец она вновь обратилась ко мне с вопросом:
- Ты считаешь, что так или иначе твой брак все равно бы распался?
- Если, женившись или выйдя замуж, человек продолжает заглядываться еще на
кого-нибудь, то можно быть уверенным, что подобный брак обречен. Да, это так.
- О'кей, - сказала в ответ Дейл, улыбнувшись. - Перекрестный допрос окончен.
Она опустила к себе в чашку ложечку сахара, и казалось, она была целиком
поглощена процессом тщательного размешивания этого сахара в кофе. Дейл сидела,
склонив голову. Наконец она сказала:
- Когда-то я и сама чуть было не вышла замуж.
- И когда это было?
- Я тогда еще только-только начала практиковать. В Сан-Франциско. Я жила там
вместе с одним художником, - она подняла голову, и ее глаза снова встретились с
моими. - Он малевал красками разные дебильные картинки, и на всех на них были
такие пошлые глазастые зверушки с маленькими высунутыми язычками. Мне они
сперва казались просто изумительными. И я ушло от него, как только осознала, что
все это было просто-напросто несусветной чушью.
- Когда же?
- Четыре года назад, пятнадцатого мая. В тот день я ушла. А через месяц я
перебралась во Флориду.
- И все же ты до сих пор помнишь тот день, а?
- О да, разумеется. Это было самым наиответственнейшим решением из тех, что
мне когда-либо приходилось принимать в жизни. Я имею в виду то, что мы прожили
вместе целых два года, а ведь это достаточно большой срок. И знаешь, я любила его.
Во всяком случае, мне казалось, что я его любила. Пока...
Она поежилась.
- Пока ты не выяснила для себя, что тебе вовсе не нравятся его картины.
- Нет. Это случилось после того, как я осознала, что я его не люблю. Я даже
прекрасно помню тот момент, когда это произошло, ну разве это не удивительно?
Как-то раз мы с ним оказались в Лос-Анджелесе, гуляли в Парке МакАртура, и было
это в воскресенье. Я еще тогда заметила вслух, что мне ужасно нравятся слова из
песни, в которой поется об этом самом парке, ты наверняка знаешь, что это за стихи.
А он мне на это сказал, что ему никогда вообще не было понятно, о чем, собственно
говоря, там идет речь. Я посмотрела на него. Он шел рядом со мной, глубоко засунув
руки в карманы, такой неуклюжий и в чем-то даже похожий на медведя бородатый
мужик, на носу у него сидели такие маленькие очки а-ля Бенджамин Франклин, и
пока мы с ним шли по дорожкам парка, он постоянно глядел на землю, себе под ноги
- кстати, это был один из тех, когда над в воздухе над Лос-Анджелесом висит густое
облако смога - и он только что сказал мне, что до него вообще никогда не доходил
смысл той песни, которая для меня были олицетворением целого поколения! Я на это
ничего не ответила. Мы все так же шли через парк. А по возвращении домой и после
того, как он покурил "травки", ему вдруг захотелось заняться любовью, и вот тогда я
впервые в жизни сослалась на головную боль. Я сказала человеку, с которым к тому
времени я прожила уже два года, что у меня просто жутко разболелась голова, и
попросила его повременить с этим. Через две недели после того вечера я уехала
оттуда.
- И ты не...
- Нет-нет. Я не стала сочинять прощальной записки и прикалывать ее кнопкой на
дверь ванной или лепить скотчем к холодильнику, ничего такого не было. Уже через
неделю после той прогулки по парку мы говорили с ним об этом. Мы спокойно
разговаривали тогда, как взрослые и вполне благоразумные люди, но в то же время
сердце у меня в груди разрывалось от горя, потому что больше я его не любила. Я
думаю, что он не так сильно как я страдал по этому поводу. Мы проговорили всю ночь
напролет, напоследок все-таки занялись любовью, в первый и последний раз после той
нашей прогулки в Парке Мак-Артура, но даже любовь в одной постели с ним больше
не радовала. Когда я уходила, он подарил мне одну из своих картин. Она до сих пор
валяется у меня где-то дома. Я никогда не смотрю на нее.
- Итак, - проговорил я, - и вот мы здесь.
- И наконец-то одни, - улыбнувшись, отозвалась она.
Мы еще долго сидели и пили кофе с какой-то бесстыдно-приторной стряпней под
названием "Кокосовый шоколад"; в начале одиннадцатого я оплатил счет, и
препроводил Дейл туда, где была припаркована моя "Гиа". Дождь перестал, но небо
было по-прежнему затянуто низкими тучами, и вообще заметно похолодало. Здесь, в
Калусе, когда бы вы ни упомянули о том, какой холод стоит на улице, или о том, что
снова льет дождь, или что опять все пронизано удушающим зноем, короче говоря,
стоит только упомянуть о том, что временами здесь выдается совершенно дрянная
погода, местные жители (включая переселенцев, перебравшихся сюда с Севера)
обязательно скажут вам на это: "О да, но ведь вы только подумайте о том, что в других
местах дела с погодой обстоят еще хуже." Понятие "другие места", очевидно,
включает в себя наравне со всем прочим также и такие идиллические местечки как
Барбадос или Виргинские Острова, или Антигуа, или Акапулько. А уж то, для чего
перелетные птицы вообще утруждают себя дальней дорогой и слетаются в Калусу,
всегда было для меня чем-то абсолютно недоступным пониманию. Ведь когда в краях
с теплым климатом начинается похолодание (и пожалуйста, постарайтесь запомнить
на будущее, что Калуса находится на самом севере субтропиков), то может показаться,
что здесь у нас даже холоднее, чем это бывает при температуре минус четыре градуса
по Фаренгейту в Утике, штат Нью-Йорк. И в ту минуту мне действительно было до
такой степени холодно.
Дейл взяла меня под руку и придвинулась еще ближе. Мы уверенно шли по
автостоянке, опустив головы под порывами холодного ветра. Оказавшись в машине, я
включил обогреватель - кстати, впервые за все время с февраля прошлого года.
Заодно я включил и радио, и покрутив ручку настройки, я наконец поймал сигнал
нужную станцию. Именно ее я и искал: в эфире была программа из Манакавы под
названием "Музыка для Нас".
По крайней мере одному из нас было абсолютно не до музыки.
У двери своего дома Дейл поблагодарила меня за прекрасный вечер и протянула
мне на прощание руку. Я сказал, что скоро я ей снова позвоню, если, конечно, это
будет удобно (Да, пожалуйста, Мэтью, позвони мне"), и затем, противостоя
беснующему ветру, я пошел к машине. В то время, как я переезжал через мост,
направляясь на материк, салон моей машины наполнили звуки "Звездной пыли" Арти
Шоу.
Но для меня это было очень слабым утешением.
Глава 5
Уже утром в среду стало ясно, что день обещает быть серым, унылым и холодным.
Столбик уличного термометра на окне моей кухни застыл на отметке тридцати одного
градуса, значит, на улице мороз - по шкале Цельсия это примерно 0.5 градуса ниже
нуля. В прогнозе Национальной метеорологической службе из Раскина, штат
Флорида, сообщалось о порывах юго-западного ветра - до 14 метров в секунду,
волнение на море до 20 футов, осадки маловероятны. По прогнозам синоптиков
температура в районе Трисити (сюда входили три города - Тампа, Сарасота и
Калуса) могла подняться немногим выше сорока - сорока пяти градусов. И вместе с
тем, это был еще и очень неподходящий день для похорон.
В Калусе насчитывается около семидесяти храмов различных концессий и
вероисповеданий, огромный спектр представителей разных религиозных течений
варьируется от приверженцев католической веры до баптистов, иудеев (ортодоксов и
реформистов), лютеран и последователей пресвитеранской церкви, адвентистов
седьмого дня, а также включая в это число две секты протестантов-меннонитов, чьих
приверженцев можно было распознать по неизменным черным одеждам, а также
потому, что все мужчины, состоящие в этих сектах всегда носили бороду, а на
женщинах были незатейливые платья и белые чепчики. Заупокойная служба по
Виктории Миллер состоялась в баптистской часовне на Бей-Ридж Роуд и Вильямсдейл
Авеню. В тот день на поминальную службу и церемонию прощания собралось
примерно человек тридцать, среди которых были также репортеры городских
утренних и вечерних газет, а также присутствовал один журналист из регионального
отделения "Тайм", что находится в Майами. Возможно тот факт, что репортер из
"Тайм" появился здесь без фотографа, который сопровождал бы его, был лишним
подтверждением того, что слава, увы, непостоянна; точно таким же манером
присутствовала там еще одна пара репортеров из местных отделений "ГеральдТрибюн"
и "Джорнал".
Служба была непродолжительной. По ее завершении траурная процессия
покинула приземистое белое здание часовни. Впереди несли гроб. Для стороннего
наблюдателя эта толпа могла показаться на редкость разношерстной. Когда в этом
районе Флориды начинает вдруг резко холодать, то при этом каждый раз оказывается,
что к внезапному приходу холодов никто из жителей заранее не готовился, хотя за
последние несколько лет подобная ненастная погода стала для этих мест скорее
правилом, нежели исключением. Обычно только одновременно с установлением
холодной погоды, из пыльных чемоданов извлекаются на свет божий пересыпанные
нафталином теплые пальто, но все же подавляющее большинство местных жителей
продолжает одеваться довольно легко. И даже зимой они ходят в плащах, которые
может быть и были хороши для ненастных дней июля, августа или сентября, но их
тепла явно недостаточно для защиты от ненастья зачастую довольно суровых зимних
месяцев. Участники траурной церемонии очень проворно расходились к своим
машинам - воротники пальто и плащей подняты, руки засунуты глубоко в карманы,
лица покраснели под порывами студеного ветра. А в небе над нашими головами
неустанно неслись куда-то серые низкие тучи. У обочины стоял лишь один черный
лимузин - для Энтони Кенига и еще одного человека, и это, по-моему, и был отец
Викки - Двейн Миллер. И хотя несколько раньше Кениг и назвал его "выжившим из
ума старым мудаком", мне показалось, что отец Викки был по крайней мере не старше
пятидесяти пяти или пятидесяти шести лет - он явно выглядел моложе Кенига -
этот высокий, плотного телосложения человек, он со всего маху опустил свое
огромное тело на сидение дожидавшегося его лимузина. Траурный катафалк тронулся
с места. А за ним и все остальные машины направились в сторону кладбища.
Когда у кладбищенских ворот я увидел еще и припаркованную полицейскую
машину, то удивлению моему не было предела. При приближении кортежа, передняя
правая дверь - на нее был нанесен золотистый герб города Калусы, а также значилась
надпись "ПОЛИЦИЯ" (голубые буквы на белом фоне) - открылась, и из салона
автомобиля появился детектив Моррис Блум. На нем было черное теплое пальто, серая
фетровая шляпа, кашне темно-бордового цвета и черные же кожанные перчатки,
словно он все еще готовился к диким холодам, какие случаются в округе Нассау, что
находится на севере, в штате Нью-Йорк. Но только притормозив у чугунной
кладбищенской ограды, я вдруг подумал о том, что Блум был здесь единственным изо
всех присутствующих, кто был одет точно по погоде. Он увидел меня, как только я
вышел из своей машины. Блум тут же оказался рядом.
- Я должен извиниться перед вами, - сказал он.
- За что?
- За говнюка из частного агентства.
- Но ведь вы уже извинились. По телефону.
- Я предпочитаю приносить извинения только лично, - сказал он и неожиданно
улыбнулся. - Я был не прав. Приношу вам свои искренние извинения.
- Я их принимаю, - проговорил я и тоже улыбнулся ему в ответ.
- Теперь в моем офисе обосновались эти козлы из ФБР, - снова заговорил он, -
уже вовсю мне приказывают, словно я это не я, а какой-нибудь мальчик на
побегушках. И уж если есть на свете еще кто-нибудь, кого я ненавижу даже больше,
чем "наркоманов", так уж это, несомненно, "федералы".
- Он не звонил еще?
- А с той стороны вообще ни звука. Все как-то бессмысленно, а разве нет?
Сегодня уже среда, ребенка он забрал в ночь с воскресенья на понедельник, но до сих
пор ни звука, ни звонка, ни слова о выкупе. Ведь резона в этом тогда вообще никакого
не видно.
- А разве в поступках убийцы обязательно должен быть какой-то смысл..?
- Но ведь, в конце концов, он там все же присутствует, - угрюмо сказал Блум. -
Убийцы в большинстве с воем знают, зачем они все это делают, мистер Хоуп. Когда в
конце концов нам удается поймать кого-нибудь из этих чокнутых гребанных вонючих
клопов.., - тут он быстро огляделся по сторонам, видимо, испугавшись, что его не
совсем пристойная тирада могла быть услышана кем-то посторонним, и тем более
здесь, на таком тихом и священном месте, как кладбище. Но мы с ним шли несколько
позади всех, следуя за ними по прямой, словно стрела, дорожке из гравия,
проложенной между рядами возвышающихся надгробий и могильных плит. -
Подобные безумцы начинают в таких случая нести бог знает какой берд, но в то же
время, заметь, они точно знают, почему они решились на кровавое убийство. Они тут
же готовы излить все свои обиды, подробно рассказать о том, что именно в жертве
вызывало у них недовольство, и все это со множеством деталей, с отступлениями в
прозе и в стихах. Так что, из-за чего бы тот парень - если это был он - ни убил бы
ее, он в может обосновать все, все, что его не устраивало. Здесь уйма возможностей:
его могли раздражать ее песни, может быть ему не понравилась ее прическа... и
вообще, черт знает чего еще можно ожидать от этих ублюдских психов, - на этот раз
он уже не стал озираться по сторонам. - Я хочу рассказать вам, что именно
настораживает меня в данной ситуации, - снова заговорил Блум. - Она разводится с
мужем, но он все равно приезжает сюда из Нового Орлеана, потому что ему хочется
побывать на ее выступлении. И признаюсь, именно это и беспокоит меня в большей
степени, чем все остальное. Когда он заявился ко мне позавчера во второй половине
дня, то признался, что живет здесь уже с субботы. Значит, приехал-то он за день до
убийства. Ох и не нравится мне все это.
- Но ведь у него была вполне понятная причина для того, чтобы приехать сюда,
- заметил я. - И что же это? Увидеть бывшую жену на сцене? Но ведь они развелись
- сколько там? - лет пять назад, что ли? И откуда вдруг такая преданность?
- На прошлой неделе Викки отправила ему письмо...
- Как?
- Просила позаботиться о ребенке, если с ней вдруг что-нибудь случится.
Возможно он хотел обсудить это с ней лично.
- И где же это письмо?
- У меня в офисе. Если хотите, я могу передать его вам с посыльным.
- Да, пожалуйста. Опека над малышкой, так ведь? Это уже интересно. Хочу вам
сказать, мистер Хоуп...
- Зовите меня просто Мэтью, - попросил я. - Или если хотите, просто Мэт.
- Лучше пусть будет Мэтью, - сказал Блум. - Ведь так звали одного из тех
классных парней.
- Классных парней?
- Ну да, в Библии.
- И Мэт тоже.
- Где? В Библии?
- Нет, в "Запахе пороха".
- И всеже мне больше нравится Мэтью. А ты тогда называй меня Морри, ладно?
Но это только когда мы с тобой не в участке, и поблизости нет кого-нибудь из
начальства. Там более уместно идиотское "детектив Блум", договорились?
- О'кей, - согласился я.
К тому времени, как мы оказались в конце гравиевой дорожки, гроб уже стоял над
открытой могилой, и гидравлической устройство было готово опустить его в землю.
Священник стоял тут же, держа в руках Библию и щурясь от налетавшего ветра,
обратившись лицом к участникам траурной церемонии, которые уже расселись на
стульях, расставленных напротив белого решетчатого ограждения. По краям могилы
стояли корзины с цветами, доставленные сюда из похоронного бюро. Ветер
набрасывался и на них тоже, и под его порывами цветы роняли на землю свои нежные
лепестки. Когда мы с Блумом подошли к ограждению, свободных стульев уже не
осталось, и когда священник раскрыл свою Библию, мы отошли немного в сторону и
остались там.
"Воспойте Господу новую песнь; ибо Он сотворил чудеса. Его десница и святая
мышца Его доставили Ему победу. Явил Господь спасение Свое..."
Ветер подхватывал и уносил слова, дуя поверх голов скорбящих. Кениг и Миллер
сидели на стульях в самом первом ряду; какие бы там не возникали между ними
разногласия и размолвки, теперь их объединяла одна общая скорбь. Справа от Кенига,
также в первом ряду сидели Джим Шерман и его компаньон по "Зимнему саду", Брэд
Этертон.
"Восклицайте Господу, вся земля; торжествуйте, веселитесь и пойте. Пойте
Господу с гуслями, с гуслями и с гласом псалмопения. При звуке труб и рога
торжествуйте перед царем Господом..."
Девушка, сидевшая рядом с Брэдом, в самом конце первого ряда, показалась мне
очень знакомой. Ей было наверное года двадцать два - двадцать три, худенькая
девушка с огромными карими глазами и темными волосами, развевающимися на
ветру; на ней было помятое черное пальто, при взгляде на которое можно было
подумать, что его только что достали из старого картонного саквояжа, очутившегося
здесь прямо из одна тысяча какого-то года, когда Калуса - с одобрения своих
пятидесяти семи избирателей - была впервые объявлена городом. Девушка
почувствовала на себе мой пристальный взгляд, и уже более не слушая священника,
обернулась в нашу сторону и неожиданно кивнула. На лице моем, должно быть, было
написано крайнее удивление. Она опять кивнула мне, и ее темные глаза выжидающе
смотрели на меня. Хотя я и был этим безгранично озадачен, но все же мне тоже
пришлось ей приветственно кивнуть в ответ. Очевидно, она сочла этот мой жест
вполне достаточным, потому что она снова повернулась в ту сторону, где священник
уже заканчивал чтение молитвы.
"Да рукоплещут реки; да ликуют вместе горы перед лицом Господа; ибо Он идет
судить землю. Он будет судить вселенную праведно и народы - верно. Аминь."
- Аминь, - хором повторили все.
- О, Господи, нет! - вдруг выкрикнул кто-то. - Не сейчас!
Эти слова повисли в воздухе маленьким облачком пара, которое начало
подниматься в верх и поплыло в сторону от того, кто сказал это. Он одиноко стоял
среди сидящих участников церемонии, мужчина лет тридцати восьми - тридцати
девяти, по крайней мере, мне так показалось (рост примерно футов шесть, а весил он,
пожалуй, что-то около ста восьмидесяти фунтов); искаженное от горя лицо, из
голубых глаз струятся потоки слез, черные длинные волосы, такие же, какие они были
у хиппи конца шестидесятых - начала семидесятых годов. И одежда его тоже
казалась нарядом выходца из давно минувших времен: сильно потертые голубые
джинсы, пиджак из грубой ткани с надетой под него синей футболкой, нитка бус на
шее, волосы подвязаны тесьмой, пересекающей лоб. И еще до того, как всеобщее
внимание обратилось к нему, до того, как всем стало ясно, что это он и есть этот
эпицентр взрыва чувств, он уже успел пробраться вперед через расставленные ряды
складных стульев и устремился к гробу, который теперь, когда молитва была
прочитана, должен был вот-вот опуститься в могилу.
- Постойте, не надо, - твердил он, ни к кому не обращаясь, - пожалуйста,
подождите, не опускайте ее в землю, - с этими словами он бросился к уже
установленному над могилой гробу, как будто желая заслонить его собой, защитить
любой ценой; это был довольно опасный маневр, потому что оба они могли
кувырнуться в яму. Энтони Кениг резко вскочил на ноги, и в один миг он оказался
между старомодным хиппи и блестящим черным гробом. Кениг схватил его за руку и
прикрикнул срывающимся голосом: "Эдди, возьми себя в руки!" Тут же подоспел и
отец Викки, он зашел с другой стороны и успел ухватить разбушевавшегося хиппи за
другую руку, которой тот уже было замахнулся на Кенига. "Успокойся, - вторил он
Кенигу. - Не
...Закладка в соц.сетях
