Жанр: Детектив
Адвокат. Судья. Журналист. Вор. Сочинитель. Бандитский Петербур
... тесно и
жарко.
- Сейчас кондей подключим, и сразу станет веселее - сказал комендант,
подходя к окну. - Кондей здесь главный друг человека, без него не жизнь, а
мучение.
Он щелкнул выключателем, и кондиционер радостно взвыл, словно приветствуя
своего нового хозяина.
- Ну что, устраивайся, - обвел рукой комнату Струмский. - Здесь, конечно,
не дворец, но жить, в принципе, можно. Да, не забудь холодильник подключить
- у нас тут недавно электричество вырубали, у твоего холодильника защитное
реле срабатывает, он у тебя английский, каждый раз после отключки нужно
кнопку у морозилки нажимать. Если будут какие проблемы, заходи после пяти...
А сейчас у нас сон.
После ухода коменданта Андрей подключил холодильник, которому было уже,
наверное, лет двадцать, если не больше. Заочно знакомый Обнорскому Илья
Новоселов оставил в холодильнике привезенные с собой колбасу и консервы, не
зная, вероятно, что может прекратиться подача электроэнергии, - колбаса
протухла, а консервы вздулись. Андрей покидал все это хозяйство в большой
пластиковый мешок для мусора и пошел за своими вещами. Володи Гридича в
дежурке уже не было, вместо него за столом сидел какой-то сонный, но
абсолютно трезвый толстый парень, похожий на таджика или узбека.
Закинув вещи в комнату, Андрей вспомнил о приглашении Гридича. Выйдя на
террасу, Обнорский закурил, а потом решил все же постучаться к Володе. За
дверью, которую украшал номер "32", послышалось какое-то невнятное
бормотание. Андрей нажал на ручку и вошел. Картина, представшая его глазам,
была довольно живописной. Планировка и мебель, в общем, копировали комнату
Обнорского, но здесь чувствовался дух обжитости. Стены были сплошь заклеены
пикантными картинками из разных журналов. Особенно радовал глаз плакат во
всю дверцу шкафа: голая женщина, наклонившись и выставив задницу, смотрела
прямо в глаза любому посетителю. На кровати, что стояла ближе к окну, лежал
Володя Гридич в полной форме и даже в высоких черных шнурованных ботинках.
Похоже, Володя был вдребезги пьян. На полу рядом с его свесившейся с кровати
рукой валялся АКМС. Журнальный столик был заставлен пустыми и полупустыми
бутылками, вскрытыми консервными банками и грязными стаканами. В одном из
кресел, в подлокотник которого была воткнута финка, сидел голый по пояс
парень. Несмотря на работавший кондиционер, в комнате плавали сизые клубы
сигаретного дыма.
- Добрый день, - сказал Обнорский. - Меня Володя приглашал зайти... Но я,
похоже, не совсем вовремя.
Парень в кресле сконцентрировал взгляд на Андрее и протестующе моткнул
курчавой головой:
- Заходи. Са-адись. Но-овенький? Грида говорил. Парень говорил, как-то
странно булькая, словно все, выпитое им, стояло у самого горла.
- Леха. - Полуголый парень вытянул вперед руку, и Обнорский пожал ее.
"Наверное, это тот самый Леха Цыганов, которого подменял Гридич в
дежурке", - подумал Андрей.
- Грида. Завтра. В бригаду едет. Два часа. Назад. Сказали. - От бульканья
Леха перешел к коротким, рубленым фразам. - Выпьем!
Движениями, напоминавшими плавание стилем брасс, Цыганов поймал за горло
бутылку джина и налил по полстакана Андрею и себе.
- За. Твой. Приезд.
Не дожидаясь, пока Обнорский выпьет, Леха начал заталкивать джин в себя.
Было очевидно, что джин в Леху идти не хотел, а просто подчинялся грубому
насилию. Андрей лишь осторожно пригубил - он любил джин, но жара отбивала
всякую охоту пить крепкое. Между тем Леха несколько раз поменялся в цвете,
увлажнился потом, блеснул глазами и, вытянув руку в направлении
холодильника, просипел:
- Пи-ива!
Андрей поставил свой стакан на столик и, открыв холодильник, вытащил
оттуда сразу две запотевшие пол-литровые банки финского пива. Открыв обе, он
протянул одну Цыганову, а другую взял себе. Леха надолго присосался к пиву,
Андрей тоже с удовольствием сделал несколько глотков. Как ни странно, пиво
не отключило Цыганова напрочь, а наоборот - взбодрило и оживило его. Он даже
смог отбыть самостоятельно банку колбасного фарша и гостеприимно подвинуть
ее Обнорскому. Андрей упрашивать себя не заставил - отыскал на столе
более-менее на вид чистую вилку, отломил кусок от валявшейся тут же лепешки
и с удовольствием принялся за еду.
- Вопросы будут? - спросил между тем Леха почти нормальным голосом.
Обнорский кивнул и, не переставая жевать, спросил:
- А куда Володя уезжает?
- Мукейрас, Тридцать вторая пехотная... Дыра жуткая. - Леха допил свое
пиво и смял банку в руке.
- Там что, воюют? - Андрей кивнул на автомат, валявшийся на полу рядом с
кроватью бесчувственного Гридича.
- Сейчас вроде бы нет... Тихо. А это еще хуже - сидеть и ждать, когда
начнется... Тут когда долго тихо - очень душно и тоскливо становится, как
перед грозой. Думаешь, скорей бы уже ебнуло, чего душу-то мотать.
Голос Цыганова начал постепенно угасать, его потянуло в сон. Обнорский
задумчиво посмотрел на него и вдруг неожиданно для самого себя
поинтересовался:
- Слушай, Леха... Если о моем прилете сюда никто не знал, из "десятки" не
предупредили, то что там делали Пахоменко и Гена, водила генеральский?
Цыганов икнул и слабо улыбнулся:
- Почту ждали скорее всего... Третий рейс уже пустой прилетает... Ну и,
может, свои какие дела... У Пахома связь с Союзом налажена: он оттуда
постоянно посылки получает - и хлеб черный, и селедочку, и всякое другое
разное... Только ты, Андрюха, запомни - по дружбе говорю: у нас в чужие дела
нос совать не рекомендуется - прищемят... Тем более в дела Пахома. Он у нас
папа - как скажет, так и делать надо, потому что, кроме него, защищать нас
от этого хабирья" озверелого некому.
Хабирье - от арабского "хабир" тсльная кличка всех советских офицеров
арабских странах.
Леха пробормотал еще что-то, но уже совсем глухо слов было не разобрать,
потом он несколько раз дрыгнул ногой и уснул прямо в кресле.
Андрей доел весь фарш, допил пиво и с удовольствием выкурил сигарету.
Потом он подошел к кровати Гридича и повернул Володю на бок, чтобы тот не
захлебнулся, если вдруг надумал бы блевать во сне. Потом Обнорский поднял с
пола автомат и отсоединил магазин - рожок был под завязку набит боевыми
патронами. Андрей хмыкнул, вставил рожок обратно и прислонил автомат к
шкафу. Перед тем как уйти из гостеприимной тридцать второй комнаты,
Обнорский взял на руки Леху и переложил его на свободную кровать...
...Свои вещи Андрей разобрал довольно быстро и отправился в душ - общий
на всю казарму. У этого душа была одна любопытная особенность; вентиль для
пуска воды был один - понятия холодной или горячей воды не было, вода всегда
была теплая, нагретая беспощадным солнцем...
После душа его разморило, он прилег на кровать и не заметил, как уснул.
Разбудил его протяжно-тоскливный напев муэдзина, несшийся из невысокой
мечети, стоявшей рядом с гарнизоном... Чувствуя во всем теле вялость, Андрей
прибрал комнату до конца, переоделся и вышел на террасу. По местному времени
было около семи, но на улице уже было совсем темно - на арабском Востоке
вообще темнеет быстро, как будто кто-то просто берет и выключает свет. В
гарнизоне чувствовалось какое-то оживление - люди, в основном почему-то
женщины, стекались к кинотеатру. Показывали какой-то старый
"производственный" фильм, Андрей сел было на одну из лавок в амфитеатре,
быстро понял, что фильм этот уже видел в Союзе, и собрался уходить, как
вдруг заметил, что у мужчины средних лет, сидевшего рядом, из глаз текут
слезы. При этом лицо мужика было совершенно спокойным, казалось, слезы текут
сами по себе. Присмотревшись, Обнорский заметил еще одного такого же и
еще... Андрею стало не по себе, он достал сигарету и выскочил из кинотеатра.
"Дурдом какой-то! Псих на психе, их тут всех лечить надо. - Обнорский,
нервно затягиваясь, пошел к дежурке. - Неужели здесь все такими становятся?"
Андрей был недалек от истины. Тяжелые климаческие условия Йемена и
постоянно испытываемые стрессы очень сильно влияли на психику европейцев,
прибывших в эту страну. Позже Обнорскому рассказали, ото прагматичные
англичане якобы лишали на два года избирательных прав своих
соотечественников, проведших в Йемене более года, - считалось, что психика
этих людей серьезно подорвана и требует реабилитации Что же касается
слезливости, то в ней опять же виноваты были солнышко и климат, не случайно
даже в сказках "Тысячи и одной ночи" все великие герои и воины постоянно
плачут, как дети...
Андрей присел на лавочку у дежурки - в тусклом свете фонаря хорошо были
видны огромные тараканы, деловито сновавшие по двору.
- Вот ведь твари какие, - кивнув на тараканов, сказал вышедший из дежурки
мужик средних лет, садясь на лавку рядом с Андреем. - Ничем их, гадов, не
вытравишь, они ведь в дома только пожрать приходят, а живут на улице...
Летают еще...
Мужик придавил одного таракана ногой, Обнорского передернуло от
неприятного хруста.
- А ты что, новенький?
- Да, - обреченно вздохнул Андрей и, не дожидаясь следующих вопросов,
начал отвечать:
- Переводчик, практикант из Ленинграда. Москва еще стоит.
- Холодно уже, наверное? Снег выпал? Обнорский пожал плечами:
- Не жарко, естественно, но снега еще нет. Дежурный грустно покачал
головой:
- А я, хлопчик, снега уже три года не видел. Отпуска - летом. Снится мне
снег все время.
Мужик вздохнул и стрельнул у Андрея сигарету. Посидели молча, потом
Обнорский поднялся:
- Пойду с ужином что-нибудь придумывать.
- Давай, только воду кипяти как следует. Вода здесь - полное говно, я
тебе скажу, почки у всех летят...
"Интересно, - думал Андрей, поднимаясь на террас-А есть здесь что-нибудь,
что не говно?"
Ничего придумать с ужином он не успел - его приготовления прервал
короткий стук в дверь. Обнорский, удивляясь про себя, кто бы это мог быть,
открыл увидел на пороге маленького круглого человечка в странной пятнистой
форме и кроссовках. Лицо незнакомца выражало радость и вообще
свидетельствовало о большом внутреннем жизнеутверждающем потенциале.
- Салям алейкум! - воскликнул пятнистый человечек, входя в комнату. - Ну
наконец-то! А то я тебя вже так ждал, шо прям и не знаю аж как!
У гостя был забавный южнорусский говорок, и ничего не понимающий
Обнорский невольно улыбнулся.
- Здравствуйте... Вы меня ждали?
- Та ты шо! Как невеста первого разу!
- Да вы проходите, проходите, - засуетился Андрей. - А вы меня ни с кем
не путаете?
- Ха! Спутаешь тебя! Мне вже тебя так расписали - ты шо! Высокий,
красивый, чернявый... Андреем зовут?
- Да, - промямлил Обнорский. - А собственно...
- Ну вот, - продолжил мужичок, разглядывая комнату. - А я Дорошенко Петро
Семенович, майор Советской Армии, так шо люби и жалуй. Тамам?* (Хорошо?
(арабско-йеменский диалект).)
- Тамам, - машинально ответил Андрей и, догадавшись, воскликнул:
- А, так вы, наверное, мой советник?
Дорошенко залился мелким заразительным смехом и хлопнул себя по ляжкам.
- Не, хлопчик, ты еще трошки не дорос, чтоб у тебя майоры в советниках
были. А советник я командира Седьмой парашютно-десантной бригады спецназа
подполковника Абду Салиха Юсуфа - кстати, он классный мужик, у нас в Союзе в
академии учился... Мафгум?
- Мафгум, - кивнул Андрей. - А мне сказали...
- Плюнь! - посоветовал Дорошенко. - Плюнь и забудь, тут все кому не лень
плетут разное, ты меня слушай. Со мной, хлопчик, не пропадешь. Но горя
хватишь.
И он снова залился смехом.
- Да вы садитесь, - спохватился Андрей. - Сейчас я чего-нибудь
быстренько...
- Ни-ни-ни, - замотал головой Дорошенко. - Ни быстренько, ни средненько.
Собирайся-обувайся и пошли буду тебя кормить и одевать. Кто из нас из Союза
прибыл? Ты или я? Так шо - без всяких марципанов. Как-никак я тебе
начальство. Мафгум?
Андрей кивнул и улыбнулся. (Позже выяснилось, слово "марципан" было
излюбленным выражением Дорошенко - им он обозначал такие понятия, как
"церемонии", "проблемы", "сложности" и ряд других, выражаемых обычно в
офицерской среде матерными эквивалентами. За это Петр Семенович получил,
естественно соответствующую кличку - Марципан, которая очень подходила к его
забавному внешнему облику.) По дороге майор не переставая сыпал словами:
- Здесь шо главное? Хотя бы раз в день горячая пища! И - горячая
жидкость, тот же чай, если супа нет. Это лязим <Надо, нужно (арабск.).>
помнить. А всякая сухомятка, лимонада - это сплошной муштамам <Нехорошо
(арабск.).>".
Квартирка у Дорошенко оказалась маленькой, но чистой: холл, спальня,
кухня и совмещенный санузел.
- Ну как? - спросил Петр Семенович, обводя свою квартиру довольным
взглядом. - Хоромы! Ты б видел, в каких общагах мы с моей жинкой в Союзе
жили... Жуть кошмарная, вспоминать на ночь не хочется - стенки тоненькие,
фанерные, все слышно, ни потрахаться толком, ни поскандалить со своей бабой
от души нельзя - соседи советами замучают... А ты женат?
- Женат, - кивнул Андрей, - но супруга в Москве осталась.
- Приедет?
- Нет, я же на год всего. Я практикант.
(К советским офицерам в некоторых странах разрешалось приезжать женам, но
только в том случае, если срок командировки был более полутора лет. Все
остальные вне зависимости от семейного положения считались холостяками и
получали за это не полный оклад а 80 "Роцентов. Это дикое положение было
отменено лишь 1990 году.)
- Да, - сочувственно вздохнул Дорошенко. - То муштамам. Мужику без бабы
плохо. Да и бабе тоже - они ж, если честно, тоже люди, заблядовать могут...
Я, конечно, твою в виду не имею... А мужику так вообще тоска - я свою два
месяца не видал, спать ложусь - одежную щетку под руку кладу.
- Зачем? - удивился Обнорский.
- Так ночью погладишь - вроде как она рядом И Дорошенко снова
жизнерадостно захохотал. Разговаривая, он успел в мгновение ока собрать на
столе немудреную закусь, порезать помидоры с луком и пожарить яичницу на
сале. Посмотрев на стол Петр Семенович задумался и искоса взглянул на
Андрея.
- Грех, однако, с дороги-то не выпить... Да под такую закусь...
- Я сейчас, - вскочил Обнорский. - У меня...
- Сиди спокойно. Все имеется. Только так: то, шо мы тут с тобой выпиваем,
- между нами. Тамам?
- Тамам, - улыбнулся Андрей. Они выпили по первой и навалились на еду.
Дорошенко продолжал разговаривать с набитым ртом:
- Один на один можешь звать меня просто Семеныч, но когда люди кругом -
будь любезен по имени-отчеству, а при начальстве - по званию. Потому как
панибратства в армии не любят.
После второй стопки Семеныч начал рассказывать о себе. Когда-то Дорошенко
был летчиком-истребителем, при этом увлекался парашютным спортом. Потом его
списали с летной работы по здоровью, и он переквалифицировался в начальники
ПДС полка. С помощью бывших друзей, сделавших карьеру, Семеныч получил
возможность поехать на заработки в за-грэнку.
- Я, Андрюша, в этом спецназе сам ни хера не понимаю. Мое дело - научить
людей прыгать, техникой пользоваться. Через месяцок приедет старший советник
в бригаду, он и начнет их всем остальным премудростям обучать. Но что это
будет за фрукт или овощ - тайна, покрытая мраком. А ты-то как? Боишься
прыгать?
- А я что, тоже должен буду прыгать? - удивленно спросил Обнорский.
- А то как же?! Это ж наша техника, местные должны ей доверять, видеть,
что мы все прыгаем - и ничего. И потом, в спецназе прыгают все - даже повара
и завскладами. Ты не бойся.
- А я не боюсь, - пожал плечами Обнорский.
- Не боишься? Ну молодец, а я вот восьмую сотню прыжков разменял - все
одно страшно, перед прыжком уснуть не могу.
После третьей рюмки о себе начал рассказывать Андрей. Обнорский говорил и
удивлялся самому себе:
- Этому простому мужику, человеку совсем не его круга, он рассказывал то,
что, наверное, не стал бы говорить многим близким знакомым.
- А форму мне в бригаде выдадут? - спросил Андрей.
Дорошенко успокаивающе махнул рукой:
- За форму не волнуйся - получишь полный набор: обычную песчанку,
камуфляжку, ну и парадку - ее тебе шить будут.
- А оружие? Тоже выдадут? Семеныч вдруг аж пригнулся, зачем-то оглянулся
и спросил почему-то шепотом:
- Какое оружие? Ты шо?! Даже и думать не думай! Генерал брать оружие
запретил!
- Как? - растерялся Андрей. - А я видел...
- Шо ты там видел - я и знать не хочу, - перебил Дорошенко. - То мужики в
бригадах берут стволы, но подпольно, шоб никто ничего не видел... А мы тут -
люди еще новые, вот оботремся малость, видно будет... Старший советник
приедет - он и решит. И скажу тебе по опыту - чем дальше от оружия, тем
меньше всякой херни случается.
"Ничего себе подпольно", - подумал Обнорский, вспомнив автомат,
валявшийся совершенно открыто рядом с пьяным Гридичем. Однако возражать
Дорошенко не стал, поняв, что столкнулся с очередной загадкой, отгадку на
которую предстояло искать самому.
Ближе к полуночи выпили на посошок.
- Утром подходи ко мне часов в семь - в бригаду поедем, знакомить тебя со
всеми буду. Раньше там нам делать нечего. Да и ты поспать должен...
Андрей, слегка покачиваясь от усталости и выпитой водки, пошел к себе
через тускло освещенный низкими фонарями гарнизон. Темная казарма казалась
совсем нежилой. В тридцать второй комнате было тихо. Андрей зашел к себе,
лег и еще раз перебрал по эпизодам весь бесконечный день, свой первый день в
Южном Йемене. Обнорский не мог понять, отчего у него душе осталось ощущение
немотивированной вроде бы тревоги.
"Наверное, просто от новых впечатлений. Все не так уж и плохо", - подумал
Андрей, засыпая.
...В ритм новой жизни Андрей вошел быстро - работы хватало, и скучать не
было времени. Каждое утро он с Семенычем уезжал на стареньком, оставшемся
еще от англичан "лендровере" в бригаду, базировавшуюся в пятнадцати
километрах от Адена. Это местечко называлось "Красный пролетарий" и
находилось уже в провинции Лахедж - точнее, на административной границе
между провинциями Аден и Лахедж. Дорошенко в основном проводил занятия с
личным составом - предпрыжковая подготовка, укладка парашютов, методика
действий в случае возникновения нештатных ситуаций...
Андрей пытался переводить йеменцам объяснения Семеныча; сначала у него
это получалось довольно жалко, но в бригаде было несколько офицеров,
учившихся в Союзе и хорошо говоривших по-русски, они начали помогать
Обнорскому, и уже через неделю он стал. что-то понимать в местном диалекте.
Командование бригады - командир подполковник Абду Салих и замполит майор
Мансур окончили в Москве академии:
Абду Салих учился в Академии имени Фрунзе, а замполит, как и положено, в
Академии имени Ленина. Они оба относились к Обнорскому доброжелательно,
понимали, что парню сложно, и не выражали неудовольствия новым переводчиком.
Кстати, с первого дня Андрей заметил, что отношения между Мансуром и Абду
Салихом довольно напряженные. Обнорский сначала подумал было, что дело в
извечной неприязни командиров к замполитам, но потом выяснилось, что Мансур
родом из провинции Абьян, родины президента Южного Йемена Али Насера
Мухаммеда, а Абду Салих родился в горах Радфана - там, где начиналось
когда-то национально-освободительное движение против англичан, - и был
дальним родственником Абд эль-Фаттаха Исмаила, председателя Йеменской
социалистической партии. О том, что вражда между этими ошными кланами
расслаивала страну на два противостоящих лагеря, Обнорский узнал в Аппарате
в день приезда из справок Пархоменко.
Семеныч гонял Андрея точно так же, как йеменских солдат и офицеров, -
заставлял до одури прыгать на землю со специального трамплина так, чтобы при
приземлении ступни и колени оставались плотно сжатыми, учил укладывать
парашют. В бригаде на вооружении стояли парашюты Д-1-5-У - Дорошенко по
секрету рассказал Обнорскому, что на этих системах в Союзе давно уже никто
не прыгает, но техника, в принципе, надежная, хоть и старая...
Перед первым прыжком Семеныч сказал Андрею:
- Такого подарка, какой ты получишь сегодня, тебе больше не сделает никто
в жизни, потому что я подарю тебе целое небо.
Свой первый прыжок Обнорский действительно запомнил навсегда - прыгали на
рассвете (утром в пустыне, как правило, утихал ветер), солнце едва
показалось из-за гор, отбрасывая от фигур десантников длинные тени. Андрей
ощущал себя довольно спокойно вплоть до посадки в "М-8", а вот в вертолете
уже навалился настоящий страх. Когда геликоптер набрал высоту и Семеныч
распахнул дверь, Обнорский вдруг понял, что ему сейчас придется шагнуть в
пропасть с каким-то мешком за спиной, и буквально прирос к скамье. Дорошенко
между тем хохмил, пытаясь поднять дух всех, кто находился в вертолете: сел
на пол, свесил ноги в открытую дверь и начал ими болтать. От этой "веселой"
картины Андрея вовсе замутило, он оглянулся на своих йеменских коллег - их
лица также не выражали особой радости, потому что опытных десантников в
бригаде просто не было, лишь некоторые успели сделать по два-три прыжка.
Семеныч между тем встал, поправил подвесную систему своего парашюта
(Дорошенко прыгал не на "дубе", как все остальные, а на "крыле" - система
его парашюта называлась УТ-15) и помочился в открытую дверь. наорала сирена,
и первая пятерка, в которую входил Андрей, поднялась и начала цеплять за
трос карабины своих вытяжных. На негнущихся ногах Обнорский приблизился к
двери, глянул вниз, понял, что не прыгнет никогда в жизни и ни за какие
деньги или ордена, хотел повернуться к Дорошенко и честно заявить ему об
этом но не успел - майор левой рукой хлопнул Андрея по плечу, давая сигнал
на отделение, а правым коленом незаметно толкнул Обнорского в зад, так что
тот не успев, что называется, даже мяукнуть, вывалился из вертолета.
Воздушный поток подхватил и завертел Андрея, с испугу померещилась ему перед
глазами собственная задница, однако через несколько бесконечных секунд
Обнорский почувствовал сильный рывок, его тряхнуло, а когда он поднял глаза,
то увидел над головой раскрывшийся белоснежный перкалевый купол, заслонивший
почти все ярко-голубое утреннее небо. Андрей заорал от счастья, что-то
запел, глянул вниз - высота уже не казалось ему такой страшной. Было
ощущение, что он неподвижно висит в хрустально-чистом воздухе, напоенном
солнечным светом и тишиной, - вертолет тарахтел уже где-то вдали, и от него
продолжали отделяться крошечные человеческие фигурки...
Приземлился Андрей удачно, войдя сведенными ступнями в мягкий песчаный
бархан, быстро погасил купол, собрал парашют и лег на спину, глядя в
подаренное ему небо. Накал испытываемой им эйфории был настолько силен, что
ему немедленно захотелось прыгнуть еще раз, чтобы снова испытать это ни с
чем не сравнимое удовольствие мгновенного перехода от дикого ужаса к полному
счастью...
Так оно потом и пошло - в ночь перед прыжками Обнорский не спал, мучимый
страхами (ему постоянно казалось, что он сделал какую-то роковую ошибку при
укладке парашюта), зато прыгнув, он чувствовал себя на вершине блаженства,
хозяином своей судьбы, суперменом, победителем и бог знает кем еще...
Постепенно прыжки начали засасывать Андрея, как настоящий наркотик. Семеныч
видел, что происходило с парнем, посмеивался, говорил, что пока это все еще
цветочки, а потом начнутся сложные выброски - с оружием, ночью, на море...
Возвращаясь каждый вечер в Аден (ночевать в бригаде Семеныч не любил,
хотя Абду Салих и Мансур постоянно намекали на то, что, мол, было бы лучше,
если бы советник всегда, что называется, находился под рукой), Андрей
окунался совсем в другую среду - жизнь советского военного гарнизона Тарик
была полна скрытых и явных противоречий и интриг.
Все население гарнизона делилось на несколько неоднозначно относящихся
друг к другу групп. Самым бросающимся в глаза было некое - официально,
естественно, никем не декларируемое - противостояние хабиров и мутаргимов. В
категорию хабиров автоматически попадали все советские офицеры - не
переводчики независимо от того, были ли они на самом деле специалистами или
занимали ступень повыше и назывались мусташарами". Myтаргим - переводчик
(арабско-йеменскиц диалект), мусташары - советники (арабск.).
Как правило, хабиры и мусташары были старшими офицерами от майора и выше,
не моложе тридцати четырех - тридцати пяти лет. Их юность прошла по разным
отдаленным гарнизонам и была наполнена безденежьем и всем тем, что в Уставе
называлось "тяготами и невзгодами воинской службы". Первые относительно
большие (в советском понимании, конечно) деньги они увидели в Йемене, и,
естественно, далеко не все смогли перенести такой шок. Y многих хабиров
развилась настоящая болезнь, которую в Йемене называли "чековая лихорадка",
или "чеканка". Желание накопить как можно больше чеков подчас принимало
просто уродливые формы - люди экономили на всем: на еде, одежде, даже на
предметах личной гигиены (был, например, один хабир, который, чтобы не
покупать в магазине зубную пасту, чистил зубы... хозяйственным мылом).
Конечно, не все хабиры доходили до откровенного скотства, но, как
показывала практика, "чеканка" была болезнью опасной и заразной.
Переводчики (мутаргимы) были в основе своей либо младшими офицерами (до
капитана), либо вовсе курсантами или
...Закладка в соц.сетях
