Жанр: Детектив
Адвокат. Судья. Журналист. Вор. Сочинитель. Бандитский Петербур
...но мне дело полистать немного?! -
протянул было руку к папке Сергей, но Плоткина накрыла ее своей рукой.
- Сергей Александрович, я понимаю, погибли близкие вам люди... Когда
могла, я шла вам навстречу... Ничего хорошего из этого, как видно, не
вышло... Я позволила вам быть на эксперименте - а ведь это после вашего
прихода Касатонов вдруг решился на побег...
- Что?! - оторопел Челищев. А Плоткина вдруг посмотрела на него холодно,
без всякой пенсионной доброты в глазах:
- Вам что-то не нравится, Сергей Александрович?
Сергей постоял немного, дергая щекой, и кивнул:
- Да, Мария Сергеевна. Мне все не нравится!
И шарахнул дверью кабинета Плоткиной.
Вызов к Прохоренко не заставил себя долго ждать. К Челищеву прибежала
взволнованная Воронина и, испуганно тараща круглые глаза, пролепетала:
- Сережа, тебя к шефу... - Юля понизила голос и добавила:
- Злой, как черт! Ты что, натворил что-нибудь?
Сергей смял окурок в пепельнице и буркнул:
- Нет, только собираюсь натворить... Сейчас буду.
Николай Степанович разгуливал по своему кабинету со скоростью, явно
превышающей скорость его обычно плавной степенной походки. Руки Челищеву на
этот раз он не подал и сесть не предложил.
Челищев молчал, предпочитая, чтобы разговор начал Прохоренко. "Ишь ты,
какие мы сердитые-то... Ну давай, Козявочник, начинай меня прорабатывать. С
чего начнешь? Не иначе как со сторожа-упокойничка..." - усмехнулся про себя
Сергей.
- Сергей Александрович! - словно угадав его мысли, развернулся к Челищеву
Прохоренко. - Что у вас со сторожем "Кристы"? Почему затягиваете? Вам по
срокам уже давно пора на 201-ю выходить, но вы, видимо, заняты более важными
делами, и на вашу непосредственную работу времени не остается... Мне
непонятно, почему вы занимаетесь личными вопросами в ущерб служебным?!
Челищев, подавляя поднимающееся раздражение, ответил;
- Я не личными делами занимаюсь...
Но Прохоренко, поднимая тон, перебил его:
- Вы не в частной лавочке работаете, Челищев! Если вам частным сыском
заниматься хочется - - пожалуйста, никто не держит! Лицензию получайте - и
вперед! Но и тогда вам никто не даст права оскорблять наших заслуженных
работников. Мария Сергеевна не заслужила хамства от вас, который вдвое
младше нее по возрасту! Да она в прокуратуре работала, когда вас еще на
свете не было! Плоткина душой за дело болеет, и мы никому не позволим так с
ней обращаться!
- "Так" - это как? - спросил Челищев, но Прохоренко продолжал свою
гневную речь, не обратив на реплику Сергея никакого внимания.
- Впрочем, вы не только с нашими сотрудниками конфликтуете, но и
оскорбляете представителей других ведомств, поднадзорных нам, что вдвойне
безнравственно.
- Кого это я оскорбляю?
- Чернов, которого вы незаслуженно облили грязью, прилюдно причем, с
отличием закончил школу милиции, этот офицер на хорошем счету, и вам никто
не...
Кровь бросилась в голову Сергею, когда он вспомнил жалкое лицо Чернова,
ковылявшего с пистолетом к остывающему телу Касатонова... Уже не очень
отдавая себе отчет в последствиях, Челищев хрипло спросил, как выплюнул:
- Что с делом Челищевых делать будете? В архив прятать?!
Николай Степанович словно поперхнулся, побагровел и рявкнул:
- Вы забываетесь, Челищев! Сергей сдавленным голосом, чтобы не заорать от
ненависти и злобы, прохрипел-прокаркал:
- Это вы, похоже, давно забыли, где работаете и для чего... ,
Прохоренко был уже не багрового, а какого-то нехорошего синеватого
цвета:.
- Ах ты... щенок! Не хочешь работать - никто не держит... Клади
удостоверение на стол - и куда угодно!
Челищев внезапно успокоился и с интересом посмотрел на Прохоренко:
- А что это вы так занервничали, Николай Степанович? На "ты" перешли...
Это у вас в Воронеже так принято?!
- Вон!!! - заорал Прохоренко и, тыча пальцем в стол, задыхаясь,
прохрипел:
- Удостоверение...
Челищев молча достал удостоверение, раскрыл его и, завернув "блинчиком",
швырнул на прокурорский стол. Потом развернулся и, уже стоя к Прохоренко
спиной, услышал:
- Готовь дела к сдаче!
Совершенно спокойно Челищев вернулся к столу Николая Степановича, достал
ключи от сейфа и аккуратно, не звякая, положил их на полированную
поверхность.
Неслышно ступая по ковровой дорожке, Челищев дошел до двери, открыл ее,
не взглянув на прокурора, аккуратно, без стука прикрыл и, не глядя на Юлю в
приемной, с ужасом смотревшую на него, пошел к себе в кабинет...
Увольнение много времени не заняло. За те несколько дней, пока Челищев
сдавал дела, подписывал "бегунок" и расписывался в бухгалтерии, вокруг него
образовался вакуум, как будто он заболел проказой. Как назло, не было даже
Андрея Румянцева, уехавшего в Генеральную прокуратуру "пропихивать" дело о
коррупции в мэрии. Звенящая пустота поселилась у Сергея в душе. Он ни о чем
не жалел, но ему было, конечно, плохо, муторно.
Собрав вещи, он сидел в своем кабинете, прощаясь с ним, понимая, что
уходит навсегда.
- Здравствуй, Сережа, - в кабинет вошла баба Дуся. - Собрался?
- Заходи, баб Дусь, - обрадовался Челищев. - Посошок со мной примешь?
- Наливай, с хорошим человеком грех не выпить...
Челищев налил по полстакана из начатой бутылки "Распутина".
Выпили молча, не чокаясь, как на поминках. Сергей сразу же разлил по
стаканам остатки водки.
- Переживаешь? - спросила баба Дуся.
- Да как тебе сказать... - поднял глаза Челищев и осекся.
Морщины у бабы Дуси разгладились, нелепый голубой платочек упал на плечи,
обнажив густые седые волосы... На стуле сидела не уборщица, а
интеллигентная, мудрая женщина со скорбными, умными глазами.
- Не переживай, Сергей Александрович... Уходишь, и правильно делаешь...
Еще бы немного здесь поработал, и перемололи бы тебя, как меня в свое
время...
Баба Дуся выпила водку легко и красиво и четкими, уверенными движениями
взяла сигарету...
- Я ведь не всю жизнь была "бабой Дусей" - уборщицей-алкоголичкой...
Карьера у меня была совсем другая... "Важняком" закончила... "Важняка" за
дело банды Толстопятова получила, в Ростове тогда сводная бригада
работала... Красивое раскрытие было, Сереженька.
Челищев что-то смутно стал припоминать, удивленно глядя на сидевшую перед
ним незнакомую женщину.
- А сломали меня уже потом, на "луковом деле"... Про него ты, конечно,
слышал... Много народу через него прошло, много навсегда успокоилось...
Братья Седюки завязаны там тоже были, но ушли, не успели мы...
Про "луковое дело" Челищев слышал. Следаки постарше, подвыпив, иногда
рассказывали какие-то невероятные истории, что в начале 80-х ковырнула
питерская прокуратура по-настоящему "торговую мафию"... Тогда был большой
дефицит лука, а по всем отчетам прошли сведения, что урожай лука пропал. На
самом деле он был собран, но несколько эшелонов с луком исчезло. А потом
партии репчатого лука стали вдруг появляться на рынках... Дело тогда замяли,
потому что ниточки шли уже к очень крутым и серьезным людям.
- Не знаю, чего мне тогда не хватало. Умная ведь была уже, битая и
стреляная. Меня сначала к ордену представили, когда дело еще только
начиналось... Мне бы понять намек, да, видно, гордыня обуяла... Потом -
автокатастрофа, какой-то пьяный водитель грузовика буквально растоптал нашу
дежурную "Волгу"... Водителя того потом нашли повесившимся... Пока в
больнице лежала - два раза "случайно" капельница' у меня обрывалась,
выкарабкалась чудом... Муж ушел... Потом - мне уже выписываться - сын, Алеша
мой, в колхозе утонул... На картошке они были студентами. Он на курс старше
тебя учился...
Пораженный Челищев вспомнил эту историю, они только поступили, и весь
юрфак гудел про эту смерть, и вспомнил он даже фотографию в траурной рамке с
объявлением о дне похорон - она висела на доске расписаний.
- Из прокуратуры я, конечно, ушла... Помыкалась немного юрисконсультом
"Ленвторсырья", дошла до ручки - Галка-помойка меня на работу устраивала!
Потом - пенсия... Дома сидеть не смогла, устроилась сюда вот уборщицей...
Меня тут многие помнят, только вид делают, что не узнают. Да мне и не надо.
Мне вообще уже мало что нужно в жизни...
Сергей смотрел на бабу Дусю и не мог поверить в то, что у старенькой
уборщицы, оказывается, была такая страшная судьба.
- Так что беги отсюда, Сереженька, пока тебя не пережевали и не
выплюнули. А ведь начали уже...
Водка, огромное нервное напряжение последних дней и страшноватый рассказ
бабы Дуси сломали ледяную корку внутри. Взяв старую женщину за руку, он
неожиданно для себя самого затрясся в рыданиях, выплескивая в теплую сильную
ладонь свою боль, обиду, отчаяние и злость...
- Ничего, ничего, Сергей Саныч, - говорила баба Дуся, гладя его по
волосам. - Все будет хорошо. Ты парень сильный и до конца еще нашей системой
не изломанный... Оправишься, отойдешь... С горячки только глупостей не
натвори... Один ты ничего не сможешь. Думай и не забывай оглядываться,
считай на ход вперед.
- Я считаю, - как обиженный ребенок буркнул в ладонь бабы Дуси Челищев,
но та не дала ему поднять голову, продолжая гладить его по волосам.
- Ничего ты пока не считаешь... Считал бы, не стал бы Юльку Воронину
трахать, шлюху валютную... - Челищев дернулся, но сильная рука не дала его
голове подняться. - Молчи и слушай, сынок... Прохоренко Юльку никому просто
так не отдаст, а сама она слишком крепко у него на "кукане" сидит, чтобы
самодеятельность себе позволить... Ты не знаешь, из какого дерьма он ее
вытащил... Вытащил - но в любой момент обратно толкнуть может. Они с
Никодимовым ее только под самых нужных людей подкладывали, под таких
милицейских начальников, по сравнению с которыми ты просто мальчик... Видно,
и от тебя что-то срочно потребовалось... Или могло потребоваться... Считай,
что родители твои своей смертью тебя из-под чего-то вывели, карты им
смешали... Ты лежи, лежи, глаза закрой, расслабься, со мной можно, с другими
нельзя... Куда уходишь-то?
- В адвокатуру ткнусь, - сквозь навалившуюся с непонятной силой дрему
пробормотал Челищев.
- В адвокатуру, значит, - доносился до него уплывающий голос бабы Дуси. -
Не сдался, значит, с другого конца зайти хочешь... Тебя с твоей репутацией в
адвокатуру-то могут и не взять.
- Возьмут! - прошептал Челищев, засыпая.
- Может, и возьмут, - согласилась баба Дуся, рассеянно продолжая гладить
Сергея по голове, - а не возьмут сразу, может, и я чем-нибудь тебе помогу.
Передо мной в областной у кое-кого должки остались... Может, и пришла пора
их отдавать...
Этого Челищев уже не слышал. Он уснул, и ему приснилась дорога в степи,
уходящая за горизонт... Жарко, пить хочется Сергею, знает он, что за его
спиной дом стоит, можно оглянуться, зайти в хату, воды попить, лечь
отдохнуть, но словно голос какой-то в уши шепчет: "Не оглядывайся, не
оборачивайся". Послушался Сергей голоса, пошел по дороге, не оборачиваясь,
далеко ушел, потом на холм поднялся, где как раз дорога поворачивала, глянул
назад, где дом стоял, откуда он на дорогу ступил, - а нет там дома, пепелище
черное, тени какие-то серые движутся словно за Сергеем в погоню кинуться
хотят, Крикнул Челищев, побежал, но споткнулся и упал, с холма вниз
покатился...
Челищев со стоном поднялся с пола. Во сне он упал со стула, сидя на
котором уснул. Сколько он проспал? Челищев глянул на часы и удивился -
всего-то полчаса, а выспался так, будто ночь целую без задних ног дрых. Вот
только в горле у Сергея было суховато после водки, но голова была на
удивление ясной. Его взгляд упал на полную бутылку минеральной воды,
стоявшей на какой-то записке.
Челищев сковырнул пробку о край стола и жадно глотал минералку, пока не
выпил всю бутылку. Потом Сергей закурил и взял записку со стола. На клочке
бумаги были написаны семь цифр и слово: "Позвони".
- Молодец, баба Дуся, спасибо. Позвоню обязательно, - пробормотал
Челищев, пряча записку в карман. Потом он погасил в пепельнице сигарету,
поднял сумку, огляделся в последний раз и, тряхнув волосами, вышел из
кабинета...
Сергей думал, что покидает прокуратуру навсегда...
ЧАСТЬ II
АДВОКАТ
Удостоверение адвоката Челищев получил довольно быстро. Шеф областной
коллегии адвокатов Семен Борисович Ланкин, конечно, не был сильно обрадован
визитом Сергея и просьбой взять его на работу.
- Не знаю, что и сказать вам, Сергей Александрович... - Ланкин растерянно
бродил по кабинету, потирая холеные ладошки. - Согласитесь, с вашей
репутацией - в адвокаты... Просто не знаю...
Репутация у Челищева в адвокатских кругах была действительно аховая.
Адвокатов он не любил, не "договаривался" и вообще вел себя так, что быстро
заработал себе не характерную для работников прокуратуры кличку "мент". Был
бы на месте Ланкина другой человек - Челищев, возможно, просто не стал бы
тратить время на бессмысленное обивание порогов. Но за Семеном Борисовичем
был должок. Лет пять назад, когда Ланкин еще не возглавлял адвокатуру,
Челищев на подсадке (Подсадка - ситуация, когда из-за недостатка помещений в
одной комнате оказываются несколько адвокатов со своими подследственными) в
"Крестах" во время одного допроса стал случайным свидетелем того, как Ланкин
передал ширево своему клиенту. Клиента потом ошмонали контролеры, и Ланкину
было бы очень плохо, если бы Челищев дал на него показания. Сергей этого
делать не стал, пожалев смертельно перепуганного респектабельного адвоката.
Ланкин, правда, тогда вроде как "отдарился", прислав без письма Челищеву
огромную бутылку дорогущего коньяка "Армения", который Сергеем был
немедленно выпит с большим энтузиазмом в компании с Андреем Румянцевым.
Однако Сергей справедливо полагал, что коньяк и возможный срок - вещи
малосопоставимые, хотя бы по временному фактору воздействия на человеческий
организм.
И вот теперь Семен Борисович, ломая ручки, метался по кабинету, пытаясь
разрешить чудовищную дилемму: взять "мента" в свой корпоративный и закрытый
от случайных людей "междусобойчик" или расписаться в том, что он, Семен
Борисович Ланкин, неблагодарная, не помнящая добра свинья.
- Просто не знаю, как вы сможете... э-э... влиться в коллектив... Вы
меня, надеюсь, понимаете... Согласитесь, ваши э-э... совсем недавние взгляды
и даже некоторые... э-э... поступки носили характер... э-э... юридического
экстремизма... Вы меня понимаете?
Челищев все прекрасно понимал. Месяца три назад некий коллега Семена
Борисовича настолько достал Сергея своей неугомонной активностью по
выискиванию малейших нарушений формальностей в деле и опротестовыванием
буквально каждого шага следствия, что Челищев однажды не выдержал и без
свидетелей послал адвоката на три русские буквы, назвав еще при этом
защитника "пидором"...
- К тому же я не уверен, что у нас для вас найдутся... э-э... клиенты,
достойные вашей... э-э... бесспорно высокой юридической квалификации... Вы
же не захотите браться за такие дела, как, например, кража колес из
"Запорожца"...
- Захочу, - перебил Панкина Сергей. - Отчего же... Я как раз считаю, что
начинать всегда нужно с малого... Опыта набраться, поучиться... Да, кстати,
Семен Борисович, меня просила с оказией передать вам привет Евдокия
Андреевна Кузнецова...
Ланкин дернулся и побледнел так, как будто вместо Сергея увидел перед
собой вырвавшегося из ада вурдалака.
- Она... жива?!
- Да, вполне. - Сергей вежливо улыбнулся, а потом буквально повторил
фразу, которую заставила его выучить наизусть баба Дуся:
- Она часто вас вспоминает и бережно хранит ваши письма, которые ей очень
дороги...
Ланкин рухнул в кресло и долго молчал, с ужасом глядя на Сергея. Потом он
несколько раз судорожно вздохнул и наконец сказал:
- Спасибо... Я очень хорошо помню Евдокию Андреевну... Поклон ей от
меня... А что касается вас - ну что же, давайте попробуем... Я думаю, что
смогу убедить коллег... В конце концов, времена меняются, и мы меняемся
вместе с ними...
Вот так Сергей стал адвокатом, осуществив тем самым заветную мечту своей
мамы. К сожалению, возрадоваться Марина Ильинична могла теперь разве что на
небесах, в существование которых Сергей не очень верил...
Отношения с новыми коллегами у Челищева, конечно, не сложились. Он был
для них чужаком, ментом, с непонятной целью влезшим в их вотчину, на их
территорию. Да Сергей и сам не стремился завязывать дружеские отношения с
коллегами. Ему нужны были серьезные клиенты, завоевав доверие которых
Челищев надеялся продвинуться к разгадке страшной смерти своих родителей.
Но проработав в адвокатуре пару месяцев, Сергей понял, что его
первоначальный план был по меньшей мере наивен. Никто не подпускал его к
клиентам из числа серьезных городских "мафиози", имевших своих постоянных,
проверенных адвокатов. На Челищева в адвокатуре сваливали всевозможное
мелкоуголовное дерьмо, которое занимало уйму времени, не давая взамен ни
морального, ни материального удовлетворения. За два месяца Челищев не
продвинулся в своем частном расследовании ни на сантиметр. А тут еще и Степу
Маркова откомандировали в Москву на учебу.
Вечерами Сергей иногда встречался с Андрюхой Румянцевым, который
рассказывал ему последние прокуратурские новости. Но встречи эти становились
все реже, потому что общих тем у недавних коллег и соратников было все
меньше и меньше. К тому же Сергей быстро понял что Андрей, не говоря об этом
открыто был вовсе не в восторге от поддержания отношений с тем, кто в
прокуратуре предан анафеме.
Оставаясь ночью один в пустой квартире, Сергей мучился от бессонницы,
смоля в темноте сигарету за сигаретой, с трудом подавляя настойчивое желание
выпить...
Так продолжалось до середины ноября, и Челищев все чаще задавал себе
вопрос: "Зачем?" Вопрос был глобальным и жутковатым: зачем он ушел из
прокуратуры, зачем пришел в адвокатуру и вообще зачем все это продолжать?..
Однажды во второй половине дня, мучая себя бесконечными "зачем", Челищев
поплелся в "Кресты" на встречу с очередным клиентом - придурком-слесарем,
который на общей пьянке трахнул жену приятеля, а когда та, увидев
очухавшегося от портвейна мужа, заорала: "Насилуют!", неожиданно проломил
рогатому дружку голову бутылкой, Предыдущий разговор со слесарем чуть не
свел Челищева с ума, потому что "насильник" мыслил с трудом, постоянно
хватал Сергея за рукав и возмущенно повторял:
- - Не, а че они, как эти?..
С тоской ожидая клиента, Челищев медленно прогуливаются взад-вперед по
допросному коридору "Крестов". Из третьей по правой стене комнаты для
допросов тетка-контролер вывела здоровенного парня в длинной кожаной куртке.
Его чуть ссутуленная спина и коротко стриженный затылок вдруг что-то
напомнили Сергею, заставив его сделать шаг вперед. Все еще не узнавая
конвоируемого, Челищев тем не менее почувствовал, как сердце лихорадочно
заколотилось о ребра, выплеснув в кровь огромное количество адреналина.
Ладони у Сергея стали влажными, и в этот момент стриженый оглянулся... Когда
их глаза встретились, Челищеву показалось, что сердце у него остановилось,
потому что на него смотрел своими зеленоватыми глазами Олег Званцев...
Казалось, все замерло в тюрьме, как в заколдованном царстве, время
остановилось, а Сергей и Олег все смотрели не отрываясь друг на друга.
Некрасивая контролерша подтолкнула Олега в спину, открыла стакан (Стакан -
камера) и лязгнула замком. Время, остановившееся мгновение назад, вдруг
понеслось с чудовищной быстротой, обгоняя обрывки мыслей, метавшихся в мозгу
Челищева.
"Не может быть... Афган... Он погиб там восемь лет назад... Но это точно
он... Олежка... И он меня тоже узнал... Афган... Не может быть... Почему он
в тюрьме?"
Контролерша отошла к дежурке, и Сергей, пытаясь не ускорять шаг, подошел
к "стакану", в котором, скорчившись, сидел стриженый... Челищев заглянул в
окошечко и снова встретился глазами с Олегом... Да, это был он,
изменившийся, с огрубевшими чертами лица и похолодевшими глазами, но он,
Олежка Званцев, лучший друг, которого Челищев потерял восемь лет назад,
оплакал и которого он до сих пор иногда видел во снах, потому что второго
такого друга Сергей так и не встретил.
- Здорово, Серега! - голос Олега доносился из стакана глухо, словно из
могилы, как подумалось Челищеву, которому казалось, что он снова видит
какой-то странный сон.
- Олежка... Ты жив?! - прошептал Челищев пересохшими губами. Званцев
скорее прочитал вопрос по губам, чем услышал, и угрюмо хмыкнул:
- Живой, как видишь!
Олег поморщился, словно от сдерживаемой боли, и на мгновение прикрыл
глаза...
...Возможно, если бы тогда, осенью 1984 года в Баграме, младший сержант
345-го полка ВДВ Званцев не пошел на боевые вместе со своей ротой глубинной
разведки - все бы в его жизни сложилось иначе... А, может быть, и нет, да и
что толку гадать: "Что было бы, если бы я не..." Званцеву до дембеля
оставался месяц, и, в принципе, он мог бы отказаться от боевых, никто бы его
не осудил, дембеля имели свои негласные преимущества, признаваемые почти
безоговорочно всеми в "сороковой" - и солдатами, и офицерами...
(Сороковая - 40-я армия, она же - "ограниченный контингент советских
Вооруженных сил в Афганистане")
Но отказаться от крайних (в Афгане избегали прилагательного "последних")
боевых было все-таки негоже... К тому же Гриша Ураков, также готовившийся к
дембелю москвич, корешок Званцева, привел самый труднооспоримый довод:
- Слышь, бача, пока до Асадабада дойдем, бакшиш подсобираем, дуканы
потрясем... Чтоб не пустыми уходить в Союз... Слышь, Адвокат?
(Бача - парень (на языке дари).
Адвокатом Званцева прозвали за его два курса юрфака. Олег сначала
заводился на эту кличку, а потом привык, потому что клички были почти у
всех, и "Адвокат" была еще не самая плохая...
Полтора года в Афганистане сильно изменили Олега. Кровь, жестокость,
гипертрофированная грубость человеческих отношений на войне и чудовищная
бессмысленность происходящего не сломали Званцева, но словно заморозили его
изнутри.
Романтика "интернационализма" вылетела из головы в первый же месяц, после
первого же сопровождения колонны по Салангу. Дальше все пошло еще быстрее:
альтернатива была проста - либо принять жестокие и страшные законы войны,
либо свихнуться или погибнуть. Слабонервные и добренькие гибли первыми.
Званцев хотел вернуться.
Первый "дух", которого Олег замочил лично, словно отрезал Званцева от
тех, кто остался в Союзе. То есть Олег, конечно, вспоминал и Сергея, и Катю,
но они стремительно отдалялись от него. Катя вообще была неизвестно где,
известно только, что устроилась она сытно со своим мужиком. Сергей... Через
три месяца в Афгане Челищев казался Званцеву наивным ребенком, как и тот
Олежка Званцев, который учился миллион лет назад на юрфаке.
Олег писал в Союз редко, потому что письма все равно слишком часто не
доходили - либо из-за цензуры, либо просто из-за раздолбайства почты. Уйдя в
армию из-за презрительно брошенного Катериной слова "сопляки", Олег считал,
что стал в Афгане мужиком. Среди своих братков он был в уважухе. Стараясь не
вспоминать о Кате, он все равно постоянно думал о ней, и мысли эти теперь
были грубыми, животными. Олег скрипел зубами по ночам, думая о том, каким
дураком он был тогда в Союзе. Права была Катька, сопляками они были с
Серегой. Надо было хватать Катерину и держать крепко, а не ахи-охи
разводить... А может быть, она ждала того, что ее схватит не он, а Серега?
"Ничего, вернемся - разберемся", - как молитву, каждую ночь шептал
Званцев, засыпая...
До Асадабада Званцев не дошел. На переходе от Баграма к Кабулу Олег
почувствовал себя плохо. Он крепился, надеялся, что все пройдет. На
полдороге до Джелалабада БМП Званцева, ушедший чуть в сторону от основной
трассы в боевое охранение, подорвался на противотанковой мине. Серьезно
никто не пострадал, Олега скинуло с брони и, видимо, слегка контузило...
Контузия была совсем легкая, и все бы обошлось, если бы желтуха уже не
схватила его...
Они еще не дошли до Джелалабада, когда Званцев почувствовал, что ему
просто кранты...
Взводный угрюмо выслушал Олега, выматерился и без особой надежды в голосе
спросил:
- А курить можешь?
- Нет... Тошнит все время... Херово...
- А моча как?
Олег без слов махнул рукой.
- Понятно... И повезло же тебе... Ладно, давай к ротному, бери
направление...
В джелалабадском медсанбате Званцева не приняли, потому что мест там не
было совсем. Медсанбат был забит ранеными, которые лежали просто под
открытым небом. Из Кабула ждали две "вертушки", которые должны были забрать
партию тяжелых в кабульский госпиталь.
К этой партии причислили и Олега, который держался уже просто из
последних сил, балансируя на грани забытья...
Под вечер пришли "вертушки". Не глуша двигателей, выскочившие экипажи
стали матюками подгонять погрузку.
Младший сержант Званцев был вписан в посадочный лист второго борта и
ждал, пока загрузят тяжелых, борясь с подступающей дурнотой.
Из первой "вертушки" выскочил летчик, что-то заорал санитарам, потом
подскочил к Званцеву и рявкнул;
- Что стоишь, кенар?! Помоги носилки закинуть!
Олег, шатаяс
...Закладка в соц.сетях
