Жанр: Детектив
Ночью в дождь
... и до
сих пор она ничего в таких случаях не делала наспех. — Я же
предварительно договорилась с ней.
Пожалуйста, мадам! — Спулга
передразнила парикмахершу. — Можете приходить в любое время!
А когда эта
торговка рыбой перед моим носом плюхнулась в кресло, я от неожиданности
потеряла дар речи. Рот закрылся, и все тут. Стою как немая и таращу
глаза. А эта уже накручивает на бигуди:
Как тебе, Фридочка, так или вот
так? Извините, мадам, вас я сразу после нее...
Мне бы развернуться и
уйти, но деваться-то некуда. Осталась бы без прически в свой праздник.
Безвыходная ситуация.
— А ты стань заведующей рыбным магазином, тогда заместительницу
сможешь опередить, — усмехнулась Карина. — Успокойся, нечего волноваться!
— Ты смеешься, а я просто киплю от злости. Уж она-то не может
упрекнуть меня в скупости. Кроме того, в прошлом году я выхлопотала ее
сестре место в больнице.
— Помню, помню. Через меня ты все и устроила.
— Какой стыд! Гости в сборе, а за стол не сесть.
— Не переживай, именинница, они даже не замечают нашего отсутствия,
им есть о чем поболтать. Ты только послушай, как мой Алп работает
языком. — Карина густо посыпала корицей куриный салат; из гостиной
действительно доносился громкий голос Алпа. Он, конечно, опять
рассказывал об охоте. Как на одном загоне убил двух лосей — первый шел
краем болота, и за густыми сосенками его было почти не видно, но,
присмотревшись, Алп прицелился, нажал на спусковой крючок, и зверь упал,
ломая ветки. Как дергался в агонии, взрывая длинными ногами мох.
— А другой — точно по тем же следам! Самец! Самец осторожнее,
никогда не побежит первым. Идет медленно, оглядывается, через кусты тоже
пробирается тихо, как негритянский партизан. А я так же тихонько
навстречу: никуда ты, братец, не денешься, все равно выйдешь на тропу. Мы
потом вымеряли — восемьдесят четыре шага. Прямо в холку. Большой лось, на
рогах четыре ответвления, только один рог не очень красивой формы, а то
потянул бы на бронзовый приз.
— Я вот что думаю, товарищ Алп, — заговорил Эдуард Агафонович, — вам
надо менять профиль. Зачем вам директорствовать на предприятии, где
делают всякие жестянки? Вас надо перевести директором на мясокомбинат. Вы
один настреляете для колбас этих... как их... оленей?..
— Лосей.
— Сначала пропустим по рюмочке за те закуски, которых нам никак не
дождаться, — провозгласил Виктор.
Карина заметила, как у Спулги задрожали губы — сейчас расплачется.
— Не глупи — расстраиваться не из-за чего!
— Я так не могу!
— Салаты готовы. Может, мне взяться за окорок?
— Что бы я без тебя делала!
Карина выбрала нож подлиннее и начала резать холодный окорок тонкими
ломтями. Прислушавшись к разговору в гостиной, она сразу представила
себе, что там происходит. Цветной телевизор включен, но звук приглушили,
чтобы не мешал. В одном из двух кресел лицом к экрану сидит Эдуард
Агафонович — стройный, преисполненный достоинства мужчина средних лет.
Хозяйственный работник, последние десятилетия посвятивший медицине, —
авторитетный человек с широкими связями.
— Спулга, ты знаешь, Агафоныч пригласил меня на свидание!
— А ведь он недурен.
— Мой Алп тоже недурен и почти наполовину моложе.
— И ты, бесстыдница, сказала это Агафонычу?
— Нет, притворилась, что не поняла.
— Чего не поняла?
— Что он предлагает свидание.
— Умница.
— Пожалуй, можно раскладывать по тарелкам. Чем украсить?
— Петрушка в кладовке на окне.
Алп расположился в другом кресле — высокий, плечистый, с широким
лицом и темными, вьющимися волосами. И все же какой бы костюм Алп ни
одел, какой бы галстук ни повязал, он выглядит как деревенщина в
похоронном облаченье. Мыслит он односторонне, с трудом закончил
политехнический, но давно уже директор.
Конечно, большой завод ему никогда не доверят. Хотя... всякие чудеса
бывают. Он послушный — никогда не поплывет против течения. А если
срывается, то только на подчиненных.
Виктор с рюмкой в руке стал ходить по комнате. Как всегда немного
нервничал, не в состоянии усидеть на месте. Элегантный и изысканный — ни
дать ни взять аристократ в четвертом поколении.
— Что бы ты сделала, если бы твоего лесного бродягу Алпа прибрала к
рукам какая-нибудь красавица-фея?
— Не знаю, — пожала плечами Карина. — Наверно, ничего бы не сделала.
А что вообще в таких случаях можно сделать?
— Я тоже так думаю. Скандалом ничего не добьешься, только осложнишь
себе жизнь. Может, попыталась бы в пику ему найти любовника. А раньше...
теперь-то я могу тебе признаться... Давно уже, как только вы с Алпом
стали бывать у нас... Мне тогда казалось, что у тебя с Виктором роман.
— Что за фантазии у тебя сегодня! Включи тостер, пора делать гренки.
— Честное слово, мне так казалось. Какое-то время я даже была
уверена в этом.
— И припасла серной кислоты, чтобы плеснуть мне в глаза?
— Почти. Хотела Алпу рассказать, а потом вместе с ним застукать вас.
— Плохой из Алпа компаньон, он же всегда на охоте.
— Виктор буквально ел тебя глазами. А мне было завидно, потому что
на меня он никогда так не смотрел.
— Просто жаль, что я сама этого не замечала.
Тихо, как привидение, в кухню проскользнул Наурис и хотел стащить
мясо, но его уличили и начали стыдить.
— Нам с Илгонисом смертельно жрать хочется! — оправдывался он, как
плаксивый, обиженный мальчик. Немного сутуловатый, но очень даже
симпатичный, мускулистый.
Илгонису сейчас семнадцать, значит, Наурису уже двадцать один
, —
подумала Карина.
— Всем хочется! Сейчас сядем за стол, — сказала Спулга.
— Если бы вы из своих яств пожертвовали нам хоть косточку, мы бы
удалились и не стали мешать вам.
— У меня же сегодня день рождения.
— Мамуленька, я прекрасно это знаю и еще утром поздравил тебя
восемнадцатью поцелуями. Илгонис тоже знает, он же тебя поздравил горшком
с георгинами.
— Азалией, — поправила Спулга.
— Ну ладно, георгиновой азалией.
— Куда вы собрались?
— Нам просто скучно будет смотреть, как вы киряете! Илгонис хочет
показать мне свою новую гоночную машину, может, по дороге высосем по
коктейлю в какой-нибудь кафушке.
— Но чтоб не позднее десяти были дома. У Илгониса утром
тренировка, — строго сказала Карина. — И никаких коктейлей!
— Мы же пьем только безалкогольные — молочные.
— Не зли меня, — сказала Карина тем же тоном. — Мама с тобой не
справляется, а у меня ты получишь трепку в два счета!
— Я убегаю, я испугался, мне тут угрожают насилием! — Наурис быстро
выскользнул из кухни. Он и в самом деле немного побаивался Карины, и ему
было неудобно: раза два она видела его на улице изрядно выпившим, но ни
отцу, ни матери, видно, не сказала об этом. Если бы сказала, то не
обошлось бы без воспитательных бесед.
— Как учится в институте?
— Ленится, мерзавец, — ответила Спулга. — Тянет с зачетами, знает,
что из-за Виктора не отчислят.
— Может, лучше было бы, если бы поступил в политехнический?
— Виктор надеется, что Наурис продолжит его работу. Ничего, все в
конце концов уладится, он ведь еще совсем ребенок. Такой возраст: уже не
мальчик, но еще не мужчина.
— Для тебя он всегда будет мальчиком, так же как для меня Илгонис.
Тема разговора в гостиной переменилась, голоса перекрывали друг
друга, значит, говорили о работе и ругали техническое снабжение. Наконец
верх взял баритон Эдуарда Агафоновича.
— Надо отдать им должное: коньяк они не признают. Только водку. Но и
хлестали ее, простите за выражение. Однако все это зря, профессор! Мы от
них ничего не получим. Они только на обещания мастера! Никак не возьму в
толк — то ли не могут достать эту аппаратуру, то ли боятся. Если все дело
только в боязни, то надо попробовать их заинтересовать.
— Или, как в народе говорят, смазать, — вмешался Алп. И стал
напевать на мотив известной песенки: — Смазать, смазать, а кого мне
смазать? — всех подряд!.. Виктор, накапай мне еще немного.
Несмотря на свой большой рост, хмелел он обычно быстро.
Эдуард Агафонович, не слушая Алпа, продолжал говорить Виктору:
— Я думаю, что скорее всего они не могут. Чего им бояться подмахнуть
и наше заявление — мы ведь устроили все почти официально, в худшем случае
можно схлопотать замечание или выговор.
— Но они серьезные специалисты, — возразил профессор.
— Ничего мы не получим, — махнул рукой его собеседник. — Зря я
пропивал с ними свое здоровье. Специалисты? Возможно. А вы думаете,
специалисту не хочется после московской сутолоки подышать ионизированным
воздухом Рижского взморья и покорчить из себя барина? Командировочные ему
платят, гостиница и дорога — бесплатные, вдобавок на ваши деньги,
профессор, я вожу их по кабакам и все время делаю комплименты. Такая
командировка в пять раз приятнее отпуска. Если не больше.
— Стареешь, Агафоныч, видишь все в мрачных тонах.
— Нет, профессор, просто я тертый калач. Поэтому еще раз повторяю:
придется ехать и искать деловых людей. Кстати, это и обойдется дешевле —
по крайней мере, на все будет твердая цена, а не туманные обещания.
— Ящики и основания я вам сделаю даром, — вдруг выпалил Алп,
обидевшись на то, что его как бы исключили из разговора.
— Ты правда мог бы? — растерянно воскликнул Виктор. — Алп, ты
настоящий друг! Ты мне очень помог бы!
— Дайте только точные размеры и ищите электронику.
— Электронику нам соберут и смонтируют на уровне мировых стандартов.
Быстро не получится, но у меня хоть будет гарантия, что не останусь с
носом.
— Мы же не сможем оформить, — хмуро возразил Агафонович. Казалось,
что возможность изготовить аппаратуру на месте ему явно не по душе.
Должно быть, затрагивала его материальные интересы.
— Нержавеющая сталь вас устраивает?
— Конечно.
— Хотелось бы узнать, как он это провернет, — продолжал ворчать
Агафонович.
— У меня, уважаемый, в отличие от вас, всего три маленькие
премудрости, — Алп развалился в кресле. Агафоновича он считал гнидой,
которой не место в этом узком, избранном кругу. Кроме того, его
раздражали очень дорогие подарки, которые всегда приносил Агафонович —
это ставило других в неловкое положение.
По крайней мере, к Виктору
таким образом возвращается часть его денег
, — хихикая, говорил Алп
Карине. — Три маленькие премудрости, но с ними можно долго и сытно
прожить. Если рабочий недоволен, я ему доказываю, что он сам во всем
виноват, чтобы ему не взбрело в голову, что и начальник может быть
виновен. Если недоволен мастер, я говорю ему, что он виноват вместе с
рабочим, а если недовольны в объединении... нет, там недовольных нет: я
щажу их нервную систему и наверх подаю только хорошие сведения. Потому
что они любят хорошие сведения, с них ведь тоже спрашивают хорошие
сведения, вот ради этого-то они и готовы кое на что смотреть сквозь
пальцы. Это моя третья премудрость, а свои основания из нержавеющей стали
вы получите, дайте только чертежи! Что, мало премудростей? Пожалуйста!
Как многие начальники, и я знаю лучше, как мы будем жить, чем как живем.
Еще?
— Алп, а ты не рискуешь? — строго спросил Виктор, но вряд ли он
отказался бы от предложения, даже если бы Алп ответил утвердительно.
Интересы клиники он ставил превыше всего.
— Бог дал человеку шкуру не для того, чтобы он сам с себя ее сдирал.
— Прекрасно, будем считать, что основания у нас уже есть, —
враждебно подытожил Эдуард Агафонович. Он чувствовал себя немного
обкраденным, но не очень об этом сожалел.
Стол накрылся как по мановению волшебника: подкрахмаленная скатерть
спланировала точно на место, нигде не было ни морщинки; большие тарелки с
холодными закусками одна за другой опустились на нее, поблескивая, рядами
выстроились рюмки, а вилки, казалось, изготовились к тому, чтобы
воткнуться в закуску.
Спулга ликовала.
— Надо подвинуть цветы, я расставлю бутылки, — сказал Виктор.
Как всегда, стали спорить и обсуждать, убирать цветы со стола или
нет, и, как всегда, одержали верх те, кто утверждал, что на буфете они
будут выглядеть еще красивее.
Профессор направился в кабинет, но на пороге остановился и
переспросил, не желает ли все же кто-нибудь коньяка.
— Мне водки, как обычно, — сказал Агафонович, и Алп тут же
присоединился: — Водки, чистой водки.
— А нам с Кариной чего-нибудь сладенького, — Спулга растянула в
улыбке свои густо накрашенные губы.
— А молодежь?
— Молодежь будет примерной, — твердо сказал Алп. — Нечего
приобщаться раньше времени.
— Не могло бы старшее поколение, мэм, показать нам пример, как
отвыкать? — недовольно и в то же время язвительно спросил Наурис.
— Ты в самом деле хочешь выпить? — спросила Спулга.
— Просто я не желаю, чтобы за меня решали другие.
Наступила неловкая тишина, которую, к счастью, прервало появление
профессора. Он нес высокую конусообразную бутылку с белой этикеткой.
— Что это за марка? — воскликнул Алп, изобразив повышенный интерес,
чтобы скорее замять конфликт с Наурисом.
— Западногерманская водка.
—
Граф Кеглевич
, — прочел Илгонис на этикетке.
— Бутылка словно хотела проглотить яблоко, но оно застряло в
горлышке, — сказал Агафонович, разглядывая круглое расширение в верхней
части конуса.
— Я даже не знаю, кого благодарить за такой презент, — стал
рассказывать профессор, наполняя рюмки. — Весной... Ранней весной...
Внизу у гардеробщицы для меня оставили корзину с цветами, а среди цветов
сидят три графа Кеглевича с белыми головками. На карточке — пожелание
всего наилучшего и неразборчивая подпись. — И тут ему внезапно
вспомнилась его собственная рука, на которую он смотрел как бы со
стороны, как она, белая, холеная, нервно роется в вещевом ящичке
Волги
.
Как, наконец, нащупав бутылку
Графа Кеглевича
, хватает ее за горлышко,
словно противотанковую гранату, и протягивает:
Возьмите же! Это водка...
Хорошая водка... Возьмите!..
— Дорогие гости, эти подарки — для меня
самые приятные, в таких случаях я знаю, что кого-то снова удалось спасти
от когтей Костлявой.
— На одни подарки не проживешь, — вздохнув, сказал Наурис и
продолжал есть, не поднимая глаз от тарелки.
Снова наступила напряженная тишина, Наркевич побледнел, но сдержался
и ничего не ответил сыну.
— Спулга, за твое здоровье!
— Мы, мэм, пошли, — выпив по полстакана пепси-колы, Наурис и Илгонис
встали из-за стола одновременно.
— В кухне на холодильнике лежит мой кошелек, возьми пару рублей, —
разрешила Спулга.
— Где вы намерены разгуливать? — строго спросил Алп.
— Маршрут еще не известен, — пожал плечами Илгонис.
— По мне — можешь идти куда угодно, но если я услышу, что тебя
видели вместе с Винартом, так и знай — спущу штаны и так выдеру, как...
как... — Алп не мог найти достаточно эффектного сравнения.
— А если я его встречу на улице случайно?
— Повернись и ступай прочь! Ни тебе, ни Наурису не о чем с ним
разговаривать.
Агафонович попросил слово для тоста. Где только он их наслушался?
Может, сам придумывал? Его тосты всегда были длинные и возвышенные, как
настоящие грузинские, с новеллистическими концовками. Грузины заскулили
бы от зависти, узнав, какие знатоки есть в этой монополизированной
кавказцами области за пределами их территории и народа. А может, все же
сочинял сам? Дома. Перед тем как отправиться в гости. К тостам он
относился не так, как другие, — для него тосты были профессиональной
необходимостью, так же, как приглашения гостей в финские бани и
рестораны. Кроме того, он обладал умением вливать в себя огромное
количество алкоголя и при этом сохранять ясность мышления, задабривать
злейших секретарш, делая мелкие, но интересные подарки, и на пятый раз
все же проникнуть в кабинет, после того как четыре раза не был допущен.
Тосты давали ему возможность громко выразить восхищение,
засвидетельствовать почтение, превознести ум — ведь возможности тостов
практически неисчерпаемы, надо только уметь их использовать: встретившись
с нужным человеком в следующий раз, уже можешь подойти к нему с
распростертыми объятиями и с самой солнечной улыбкой из своего арсенала:
ведь после невероятно долгого перерыва ты снова встретился со своим
единственным, самым лучшим другом:
Дорогой Федор Федорович! Как
здоровье? Как семья?
Изобрести новую таблицу умножения — сущий пустяк, а
вот попробуй добейся, чтобы пересмотрели фонды и утвердили лимиты!
Профессиональный престиж не позволил Эдуарду Агафоновичу схалтурить
и на этот раз: Спулга, порозовев от удовольствия, слушала, как она
хороша, какая она прекрасная хозяйка (такая женщина — мечта всякого
мужчины!), какая у нее хрупкая, как веточка мимозы, душа. Конечно,
Агафонович все это говорил не открыто, а искусно вплетал в портрет Спулги
все новые и новые гирлянды душистых цветов, создав наконец полнокровный
словесный шедевр, и удостоился заслуженных аплодисментов. Аплодировал
даже Алп.
Налили.
Выпили.
Закусили.
Налили снова.
Алп рассказал анекдот, который Карина и Агафонович уже слышали.
Только собрались выпить снова, как отворилась дверь и в комнату
мягкими шагами, словно привидение, опять вошел Наурис. В модных
вельветовых джинсах, в модной короткой курточке из тонкой кожи поверх
модного джемпера.
— Жжжжж... — жужжал он, семеня вокруг стола. — Жжжжж...
Перед носом Наурис держал ладонь, на которой лежала в несколько раз
сложенная синяя пятерка. Все внимание он направил на нее, изобразив на
лице восхищение, словно держал диковинную букашку, словно гипнотизировал
ее, чтобы она под его взглядом, жужжа, поднялась в воздух и улетела.
— Жжжжж... Жжжжж. Моя малышшшечка... Жжжжж...
— Разве больше в кошельке не было? — спросила Спулга растерянно.
— Жжжжж...
Что мне с ним делать? Бить? Избить до смерти? Выгнать из дома? А
поможет ли?
Мысли профессора были лихорадочными, они словно
пульсировали.
Пусть исключают из института! Пусть идет хоть в грузчики,
лишь бы честно работал. Отведает черствого хлеба — возьмется за ум, снова
потянет учиться. Должен сам захотеть, насильно никому в рот не вложишь. А
если не станет рваться? Я-то изведал, как холодно внизу, поэтому и
пробивался наверх. Но он этого не знает. Воспитательная роль рабочей
среды... Заводская атмосфера... Спасибо, я отведал этого досыта!
Универсальных средств не бывает! Только шарлатаны могут утверждать, что
они есть. Его не заинтересует ни работа, которую ему придется делать, ни
зарплата, которую получит, — все равно дефицит придется покрывать из
семейного бюджета. Был бы он хоть рвачом или мелким мошенником, как
Винарт, но ведь он никто. Если бы хоть к чему-то стремился, тогда это
можно было бы использовать и гнать вперед — хоть кнутом и пряником. Но
ему ничего не нужно. К сожалению, не нужно. А у меня нет выбора, я должен
из этого дрянного материала вылепить что-то путное. Во что бы то ни
стало! Почему у нас нет, по крайней мере, еще одного ребенка? Спулга не
хотела? Я не хотел? Наверно, мы оба не хотели, если его нет. Хотели
пожить повольнее. Как будто жизнь в тридцать лет уже кончается. Вот
теперь, дорогая, мы за эту ошибку и расплачиваемся! Жизнь бьет нас
палкой, палкой бьет! И только по голове! Не из-за меня же у тебя, Спулга,
эта седина, которую ты так старательно подкрашиваешь!.. Служба в армии?
Там дисциплина, от которой никуда не денешься... Как только он вылетит из
института, тут же принесут повестку: явиться с ложкой, котелком и
кружкой. Вдруг именно в этом выход? А если он хочет как-то выделиться, но
делает это неудачно? Каждый ведь хочет выделиться, быть первым. В этом
предназначение человека. Может, ему нужно только помочь избавиться от
комплекса неполноценности? А если дело во мне? Что, если я, как
выдающаяся личность, просто пригибаю его к земле? Может, он понимает, что
в медицине он станет всего лишь моей тенью, слабым отсветом? Ведь
институт я ему просто навязал: взял за руку и потащил туда. Обошли
конкурс? Разве это вообще можно назвать конкурсом! Когда поступал я, нас
было семь человек на место. Теперь туда поступает половина таких, кому
все равно, куда идти и на кого учиться. Когда окончат — а их как-нибудь
да дотянут! — вот тогда мы отведаем и ягодок. Этим будет все равно, кого
и как лечить. Жизнь устроена так, что парикмахера и сапожника каждый
может себе выбрать сам, а врача — нет! Медицинский институт уже не для
современных людей с развитыми мозгами: работы много, а зарплата
маленькая. Теперь люди среднего достатка смотрят на рядового врача с
сочувствием. Диплом стал походить на удостоверение бедности.
Нет, совесть меня не грызет: на тройку Наурис знал. А если
кто-нибудь другой из поступавших и знал литературу на пятерку, то это еще
не значит, что он стал бы лучшим врачом. В семье Спулги — все
потомственные медики, я же в медицине создал целое направление. Парня
можно было аттестовать уж за одно то, что вырос в такой семье.
Может, стоит попробовать в другой области, где он превзошел бы меня?
Тогда мы не конкурировали бы и ему не суждено было бы прожить свою жизнь
в тени моей славы. Может, в актеры? Он наделен воображением,
нервозно-эмоционален, успех окрылил бы его. С кем поговорить об этом?
Пусть начнет со студии при Художественном театре, а там видно будет...
— Жжжжж... Жжжжж... Моя маленькая крошечка... — Наурис продолжал
кружить возле стола.
— Я сейчас, — извинилась Спулга перед гостями и встала.
— Хватит! — вдруг вскипел Виктор. И, кажется, сам испугался своего
громкого и резкого голоса.
Спулга снова села на стул.
— Может быть, и в самом деле хватит? — как-то виновато обратилась
она к Наурису. — Выпьете парочку коктейлей, и достаточно.
— У Илгониса тоже есть пятерка, — сказал Алп. — Тебе за него платить
не придется.
— Я ведь ничего, я только зашел сказать: до свидания! — Наурис даже
сделал книксен и, продолжая жужжать, выскользнул в коридор, прикрыв за
собой дверь.
— Ты, именинница, слишком балуешь его, — сказал Наркевич Спулге.
— Не так уж страшно — много от меня он не получает, — оправдывалась
она.
— Мы установили твердую таксу, — сказал Алп. — Десять рублей в
неделю, и баста.
У меня стипендия была двести восемьдесят рублей в старых деньгах, а
нынешних это было бы двадцать восемь, — подумал профессор. — А как я
трясся, чтобы не потерять стипендию, и, странно, на все хватало, даже
книги покупал
.
— Что касается Винарта, ты неправ, — сказал Наркевич Алпу. — Я,
конечно, Наурису не разрешаю с ним водиться, но сам бываю у него, когда
надо подремонтировать машину. И тебе рекомендую.
— Мне не надо — у меня на фабрике свой механик.
— Раньше мне приходилось искать человека, который отогнал бы машину
в автосервис — ведь там и за полдня не управишься, писать на него
доверенность, а теперь я просто звоню Винарту и отдаю ему ключи. Через
час моя машина уже готова. Масло заменено, клапаны отрегулированы...
Работает безукоризненно. Правда, развал передних колес он не берется
делать, с этим лучше в сервис, на стенд. Вот ты, Алп, как специалист
народного хозяйства, не объяснишь ли мне, что это за экономическое чудо —
Винарт? Во всех школах подряд меня учили: чем крупнее предприятие, тем
больше возможностей для механизации и повышения производительности
труда — в результате продукция становится дешевле. Винарт и ему подобные
работают лучше и дерут за это наполовину меньше, чем в автосервисе, но
газеты их почему-то не хвалят, а ругают.
— В детстве он был очень послушным мальчиком. Учеба, правда,
давалась ему трудно: много болел, — вставила Спулга.
— Я думаю, за свою жизнь тебе довелось встреч
...Закладка в соц.сетях
