Жанр: Детектив
Ночью в дождь
... Женщина молчит: ждет дополнительной информации.
— Я имею честь говорить со Спулгой Раймондовной?
— Да.
Ответ короткий, отрывистый, значит, ждет еще чего-то.
Хорошо, она получит то, чего хочет.
— Эдуард Агафонович сказал, что обязательно позвонит и предупредит о
моем визите. Если не успеет из Риги, то позвонит из Москвы. Он был уже на
пути в аэропорт, когда я рассказал ему о своем деле. Сказал, что вернется
через неделю, но я, к сожалению, так долго ждать не могу... Такое
положение... Он сказал, что позвонит вам, что профессор, может, будет так
любезен и поможет мне.
Знаешь ли ты, женщина, хотя бы то, что Лобит сегодня действительно
улетел в Москву? Рейсом номер двадцать девяносто четыре. В двенадцать
пятьдесят.
Она знает, поэтому начинает рассказывать, что на Московской
междугородной телефонной станции что-то изменилось — теперь вместо ноля
надо набирать двойку, а Лобит, может быть, об этом не знает, многие
приезжие не знают, поэтому мучаются и не могут дозвониться из Москвы до
Риги. Интонация сделалась любезной, даже сочувствующей. Может, я
несправедлив к женщине, но мне показалось, что она почуяла в воздухе
запах денег. Тех самых полутора тысяч, без которых, как говорят,
профессор не подходит к операционному столу и не берет в руки скальпель.
И при этом еще поясняет: а знаете, во что обошлась бы вам такая операция
в Штатах или Канаде? Вы бы остались голыми и босыми и на всю жизнь в
долгах.
Но, отвечает она, мужа сейчас нет дома — у него затянулось заседание
коллегии, однако в семь часов он мог бы принять. Есть ли у меня адрес?
Есть у меня адрес, Спулга Раймондовна, конечно, есть.
Наркевич Спулга Раймондовна, родилась в Риге, возраст — сорок три
года, мать совершеннолетнего сына, образование высшее, работает в
институте на полставки и наверняка только для того, чтобы не потерять
квалификацию.
— До свидания.
— Спасибо, до свидания!
Выходя из стеклянной будки-автомата, я вдруг подумал, что толком и
не знаю, как выглядит профессор Наркевич. Правда, я видел его фотографию
(она при мне, в кармане), и со слов опрошенных, а также в результате
чтения и перечитывания документов в воображении сложился весьма
конкретный образ, который — как обычно бывает! — не соответствует
реальному. Стройный, но не высокий, иначе выглядел бы неуклюжим,
костлявым. Спортивный, если каждую весну ездит в Карпаты кататься на
лыжах. Там он на две недели снимает целый двухэтажный дом, где живет лишь
старушка хозяйка, выполняющая обязанности кухарки и прислуги. Гости,
которых он приглашает, живут в свое удовольствие, бесплатно. Компания
почти одна и та же, без барских замашек, дружная. Так утверждали два
разных человека, которые гостили у него в Карпатах в разное время и друг
друга не знали. Они так и сказали: жили довольно просто, но весело и
дружно. Наркевич среди них был, конечно, лучшим лыжником: терпеливо
обучал остальных, если была необходимость. За два года — о других годах
информации у меня нет — на лыжах он превзошел всех. Может быть, не только
за два года?
— Вы спрашиваете, почему я ушел из его отделения? — переспросил меня
один врач из отдаленной провинциальной больнички. — Ведь от него не
уходят — не так ли? Да, не уходят, потому что боятся. Боятся
преследований. Со мной — другое дело, сам я из деревенских, в Риге мне и
не нравится. Жене, правда, было труднее привыкнуть, но теперь она в Ригу
ни за что не вернется. Да и по сравнению с той комнатенкой в рижской
коммуналке мы получили настоящий дворец. Итак, почему я ушел от
Наркевича, к которому все так стремятся? Материально у него люди
обеспечены, да и жилплощадь он умеет для своих вырвать... А у меня
деревенский склад ума, и, кроме обладания всеми этими благами, я еще хочу
быть человеком. Знаете анекдот про двух собачек, которые встретились на
улице? Если знаете, скажите, дальше рассказывать не буду... Одна из них —
облезлая дворняжка, которая спит где придется, и бегает от собаколовов, у
другой на ошейнике висит золотая медаль, а дома перина и каждый день ей
подают миску со свежими мозговыми косточками.
Какая ты счастливая, —
говорит ей облезлая дворняжка, — жизнь такая...
—
Я и не жалуюсь, —
отвечает баловень судьбы, — но ведь и полаять иногда хочется
.
Видите ли — я тоже из тех, кому иногда хочется полаять. Наркевич к
таким звукам не привык, от неожиданности его может кондрашка хватить, а
он всегда на страже своего здоровья и своего материального благополучия.
Мой лай он помнит по сей день, потому что как только мы посылаем в
министерство заявку хотя бы на пару письменных столов, нам сейчас же
вставляют палки в колеса. С ведома Наркевича, как мне удалось выяснить.
Итак, почему я ушел из отделения, где меня ожидало большое будущее и — по
крайней мере! — одна диссертация? Не сумел смолчать.
— Однажды днем он оперировал, — продолжал рассказывать врач. —
Операция была сложной, из зала он вышел усталый, но улыбающийся и
довольный.
Гарантирую — жить будет! Сердце бьется как часы, легкие
работают как кузнечные меха!
Он сказал это, конечно, намного подробнее и
наполовину по-латыни, но мысль была именно такая: пациент жить будет, все
в наилучшем порядке. Ночью дежурил я. Больной начал угасать. Я сделал
все, что в таких случаях полагается, но больному не становилось лучше. Я
звонил профессору на квартиру, но там никто не поднимал трубку. Тогда я
подумал, что телефон, может быть, поврежден. На
скорой
меня быстро
доставили к дому Наркевича, я отчаянно звонил в дверь квартиры, стучал,
но мне не открыли. Когда я вернулся в больницу, конец уже был близок. Под
утро пациент умер, не приходя в сознание. А в девять часов профессор
прибыл на работу и, узнав о случившемся, во всеуслышание заявил:
Вот
что, коллеги! Если каждый не будет добросовестно выполнять ту работу,
которая ему доверена, то на успех рассчитывать нечего!
Если бы потом он
ко мне подошел и хотя бы извинился, я, наверно, остался бы или постарался
бы его понять. Но извиняться он вообще не способен. Так мы и расстались.
Разве это лай? Лай был потом, когда заявление об уходе было уже подписано
и когда я нашел место в провинции. До тех пор лаять я опасался. Тогда и
выложил все, что о нем думаю, и напомнил, что подобные слова в подобной
ситуации он говорил несколько месяцев назад другому врачу. И в тот раз я
ему поверил! Поверил! Даже теперь мурашки по телу бегают, когда вспоминаю
об этом. Ведь тогда я не знал, что профессор еще в ходе операции понял —
больной не выживет — и только поэтому старался выглядеть перед коллегами
довольным и успешно справившимся с делом. Чтобы никто даже не догадался о
его неудаче. Понимаете? Наркевич выше неудач, у него неудач не бывает,
неудачи бывают только у других.
Вы меня спрашивали о деньгах. Я скажу, но только для вашего
сведения, никаких бумаг писать или подписывать я не собираюсь. Не буду
говорить об обыденных случаях, я скажу вам кое-что такое, от чего у вас
волосы встанут дыбом — он требовал от родителей денег даже в том случае,
когда твердо знал, что ничем не сможет помочь их ребенку.
— И вы молчали? — не выдержал тогда я.
— Да. Молчал. У вас есть дети? Да? Значит, вы меня поймете. Мне
страшно. У меня сынишка, и может случиться, что ему потребуется операция.
Никто от этого не застрахован. Там, где кончается мое
могу
, начинается
гениальность Наркевича. Да, вы не ослышались — гениальность! Очень
возможно, что его гениальность мне будет необходима, тогда я заплачу эти
полторы тысячи и куплю ее на несколько часов.
— Все любят своих детей, но не у всех есть даже несколько сотен
рублей, чтобы заплатить.
— Не такая уж большая сумма... Можно что-нибудь продать...
— Не у всех есть что продать.
— Знаете, а все меня и не интересуют. Меня интересует мой ребенок.
Наркевичу сорок семь лет. Должно быть, он — один из наших самых
молодых профессоров. Конечно, элегантен, костюмы шьет у дорогого
мастера — они отлично подогнаны и нигде не морщат. У него белая или
черная, всегда отполированная
Волга
, которую он заменяет каждые три
сезона. На заднем стекле занавесочки или фольга, которая превращает
стекло в подобие зеркала — из машины видно все, с улицы — ничего.
Волга
в стиле, соответствующем рангу. В новой энциклопедии в томе на
Н
отведено место и его имени: для этого он обладает достаточным количеством
почетных званий. Сам тоже работает над отдельными статьями. О хирургии.
Слегка запуржило. Упрекаю себя в том, что не позвонил Наркевичу
домой из своего кабинета. Теперь не пришлось бы топтаться тут на углу,
соображая, куда идти, сидел бы себе за письменным столом, и от группы
Ивара, может быть, уже поступили бы какие-нибудь вести.
Что делать целый час?
— На час ты свободен, — говорю шоферу. — Потом подъезжай к соседнему
дому и жди меня.
Перехожу улицу, но и здесь чувствую себя таким же лишним. Вдруг мне
в голову приходит — Сады. За час я мог бы подъехать к окраине Садов и
вовремя вернуться. Нет, далеко я забредать не стану, просто постою на
окраине и посмотрю, как они выглядят, когда идет снег.
Сады... Откуда пристало ко мне это слово?
У нас в Садах
, — сказал
кто-то. А кто? В памяти всплывает красное лицо с кулачок, седая, довольно
длинная щетина и окурок, зажатый в желтых зубах.
У нас в Садах
, —
сквозь зубы произносит мужчина, но окурок при этом даже не шелохнулся.
Взгляд его косит, как у подглядывающего в карты соседа, но мы с Иваром
тогда решили, что он смотрит на нас.
Подняв воротник, прибавляю шаг. Мне захотелось увидеть Сады
заснеженными. Белыми и чистыми, а не оголенными и неприглядными, как еще
совсем недавно, осенью.
Глава II
Осень тысяча девятьсот восемьдесят второго года выдалась необычной,
даже дяденьки с длинными седыми бородами не могли припомнить такой. После
первой половины лета, дождливой и холодной, когда кое у кого на грядке
дважды померзли только что посаженные помидоры, когда все кругом затопило
и в бороздах застоялась вода, когда из-за холода у рыболовов не клевала
даже умственно отсталая рыба, когда стало ясно, что скот опять останется
без сена, а горожане без картофеля, схватка циклонов и антициклонов вдруг
прекратилась и людям улыбнулось горячее солнце на ясном голубом небе,
которое продолжало оставаться таким же ничем не омраченным даже в начале
ноября — температура по ночам держалась около восьми градусов по Цельсию,
а метеорологи обещали, что будет еще теплее.
Довольны были все, только не спиннингисты — они свои неудачи всегда
сваливают на направление ветра или другие капризы природы, сетовали на
погоду также охотники, которые никак не могли изловчиться и попасть в
быстрых и осторожных уток-северянок, да еще председатели колхозов: им для
украшения в отчетах очень пригодился бы какой-нибудь ураган или другая
катастрофа. Дождика хотя бы денька на два! — но нет, его так и не было.
Правда, в середине октября чуточку прихватил мороз, но тут же отпустил —
осеннее пальто так и не понадобилось доставать из шкафа. Начало событий,
о которых я хочу рассказать, пришлось именно на эти дни.
Мороз не был крепким, он пощипывал только по вечерам и ночью, и
огородники, которые не верят ученым предсказателям погоды, а полагаются
лишь на такие приметы, как пение иволги, сети, сплетенные пауками, начали
свой финишный спурт — сматывали полиэтиленовые пленки с парников, снимали
последние, еще зеленые, помидоры — в конце концов дома они в тепле
дозреют, зачем рисковать, от морозов почернеют, — вскапывали грядки,
готовя их к зиме, укрывали и засыпали опилками, запирали свои будки и
уезжали. Еще и позднее в электричке можно было кое-кого увидеть с
саженцами сливы, груши или ягодных кустарников, но опоздавшие не в счет —
Юрмала опустела и затихла.
Не скажу, что мы, постоянные жители Юрмалы, этот факт переживали
болезненно: курортная кутерьма достаточно утомила нас за лето. Скорее мы
были счастливы, что избавились от пестрой массы отдыхающих, целыми
сутками прогуливающихся по пляжу не только с собаками, — некоторые,
достигшие технического прогресса с опозданием лет на двадцать, не
расставались с орущими транзисторами и портативными магнитофонами.
Ежегодно для нас, юрмалчан, — прошло уже несколько лет, как я по семейным
обстоятельствам вынужден был оставить Ригу и перебраться поближе к
морю, — наступает очень приятный период тишины, когда можешь пойти с
женой не только в кино, но и в кафе, при этом не приходится часами
томиться за дверями в ожидании свободного места; когда ночью тебя не
будят громко, но дурно поющие компании, возвращающиеся с пляжа, и когда
утром, направляясь на работу в вагоне электрички, можешь устроиться
поудобнее, чем в
Жигулях
. Сорок минут комфорта на жесткой скамье за
читкой утренней газеты — и ты в Риге.
В тот день рабочее время приближалось к концу, я записывал в
настольный календарь все свои дела на завтра и время от времени
поглядывал в окно на Бастионную горку, утопавшую в красно-желтой листве.
Я снова думал о том, что уже давно не давало мне покоя. В рижских парках
растет много редких сортов деревьев, выращенных с большим трудом. Раньше
возле каждого ствола ставили дощечку, на которой было написано о
распространенности этого вида, его родине, а теперь, как я заметил,
прогуливаясь со старшей дочерью, таких дощечек остались единицы. Деревьям
нужны шефы. Не мешало бы подкинуть эту идею инспекции по делам
несовершеннолетних — пусть ее подопечные сделают новые таблички, это
способствовало бы росту их самосознания. Именно самосознание им
необходимо.
Вошел Ивар. Выглядел он озабоченным, и я не сомневался, что это
опять дела сердечные: Ивар приближался к возрасту, когда либо женятся,
либо навсегда остаются в холостяках. Обратите внимание на то, какими
озабоченными выглядят такие мужчины: в ярмо супружеской жизни добровольно
впрягаться они еще не хотят, но и стирать себе рубашки тоже больше не
желают.
— Ты прямо в Юрмалу? — обеспокоенно спросил Ивар.
— Нет, — ответил я, ожидая его следующего вопроса, который обычно
начинается со слов
Скажи, пожалуйста, не мог бы ты...
. А в тот день я
как раз мог: жена сказала, что задержится на работе и позвонит мне перед
выходом. У меня было около полутора часов свободного времени, которое я
мог бы продать ему, вопрос только — за какую цену.
— Скажи, пожалуйста, ты не мог бы... Более идиотской ситуации не
бывает, но...
Я размышлял, кого мне жаль больше — Ивара или ту симпатичную
девушку, которую я видел всего один раз и которой, если я откажусь,
придется напрасно дрожать — осень все-таки! — на каком-нибудь углу.
Выручить я согласился — как всегда! — и мой подчиненный широким скорым
шагом удалился. Инструктировать дружинников вместо него, значит, придется
мне.
Снова перечитал информативную сводку, но ничего заслуживающего
внимания там не оказалось. Разве что в розыске угнанных машин дружинники
могли бы нам помочь — тогда были два
Жигуля
,
Москвич
и
Запорожец
.
Кривая угнанных машин постоянно растет, и по-моему, уже устарел закон,
дифференцирующий преступления в этой области.
Вложив в пишущую машинку бумагу, я десять раз на пяти экземплярах
отстучал номера украденных автомобилей, чтобы потом раздать их
дружинникам, — мысленно употребляя слово
украденные
, хотя писал
угнанные
, потому что есть статья закона об угоне транспортного
средства.
Статья эта предусматривает гораздо меньшее наказание, чем за кражу,
и я еще не встречал ни одного автомобильного вора, который не знал бы
всех тонкостей этой статьи и не пытался бы выдать себя за угонщика. К
сожалению, многим это успешно удается.
Я, конечно, мог бы и не отстукивать на машинке, а попросить
дружинников самих записать номера украденно-угнанных автомашин (для
пострадавшего ведь это не имеет значения — мало мы еще сочувствуем
пострадавшим) и особые приметы, но подумал: вдруг не у всех будет чем и
на чем писать, а наспех оторванные от газеты клочки с записями в карманах
изомнутся, буквы будет трудно разобрать, листочки же, которые я раздам,
будут восприниматься по-другому; их положат в бумажники и воспользуются
ими не только сегодня, во время патрулирования, но и завтра, послезавтра:
как только они заметят где-нибудь в лесу или у края тротуара машину, по
всем признакам брошенную, достанут листочек и сличат номер. Дружинники —
народ наблюдательный, им не мешает сыскная рутина, как нашим работникам,
у которых номерами машин испещрены все записные книжки, к тому же
индивидуальные маршруты добровольных помощников милиции пролегают по
таким дворам и улицам, где мы никогда не патрулируем.
И вот неторопливым шагом я уже подхожу к штабу добровольной народной
дружины, не привлекая внимания, прохожу через большую комнату, которая
постепенно заполняется людьми, — я здесь бывал, план помещений, знаю
хорошо, — и в задней, меньшей комнате за монументальным письменным столом
замечаю пожилого бритоголового мужчину с выражением непоколебимости на
лице — такими мне представляются генералы перед решающим сражением.
Для пользы дела следователи-криминалисты носят форму во время
строевой подготовки или в торжественных случаях, а на сей раз ни то, ни
другое, поэтому моя личность особого доверия у бритоголового (он
начальник штаба народной дружины) не вызывает, и я вынужден предъявить
служебное удостоверение. Но и оно, кажется, его не очень убедило.
По-моему, он принадлежит к тем, кто признает лишь людей, которым
перевалило за шестьдесят (еще лучше, конечно, за семьдесят), потому что
все, кто моложе их, кажутся им легкомысленными. Даже свой рапорт —
явилось столько-то, патрулировать будут там-то — он протараторил так,
будто я вовсе не достоин его слушать.
Наконец собрались все, и я прохожу в большую комнату — рассказать,
на что особенно следует обратить внимание, напоминаю некоторые прописные
истины и раздаю листки с номерами угнанных машин.
— Мне не надо, — мотает головой пожилой мужчина в сером полупальто
из деревенского сукна, одетый по сравнению с другими довольно неопрятно.
У него грубые, плохо вымытые руки, с короткими сильными пальцами. Стоит у
входной двери, которую даже в холодные вечера держат открытой настежь:
вентиляция в помещении плохая, да и прятать здесь нечего.
Штанины и полуботинки у мужчины облеплены жирным черноземом. На
дружинника он не похож, скорее это посетитель. Никто не заметил, когда он
вошел, так как взгляды всех были устремлены на меня. И вопрос, по
которому он пришел, наверно, не казался ему значительным, поэтому
прерывать мою речь он не стал.
Я иду по кругу, раздаю листки дружинникам, начальник определяет
каждой группе маршрут патрулирования и с решительностью, свойственной
инструкторам парашютистов, одну за другой провожает группы за дверь.
Вернувшись в заднюю комнату к письменному столу, я заметил, что
старик в полупальто направляется ко мне. Ходьба дается ему с трудом: ноги
у него словно одеревенели и в коленях почти не сгибаются.
— Я к вам, — подойдя ближе, говорит он.
— Пожалуйста, по какому вопросу? — откуда ни возьмись бритоголовый
начальник штаба уже восседает на своем стуле (тоже монументальном) и
открывает журнал регистрации происшествий.
— Я к нему, — мужчина кивает в мою сторону. — Нам надо поговорить с
глазу на глаз.
— Извините, — говорю я бритоголовому, и вдвоем с незнакомцем мы
направляемся к выходу, но я вижу, что бритоголовый не принял бы от меня
извинения, даже опубликованного в газете. По-военному вытянувшись за
письменным столом, непоколебимый бритоголовый смотрит так, словно хочет
сказать, что нет такой тайны, которой он не знает, и во всем подлунном
мире нет ничего такого, чего ему не положено знать.
В его глазах я наверняка молокосос-выскочка, откровенно проявляющий
нахальство.
От тротуара нас отделяют три бетонные ступеньки, и я помогаю старику
преодолеть их.
— Пойдем потихоньку, — предлагает он. — Там при всех я не хотел...
Не окажись вы тут, из штаба дружины я бы только позвонил в милицию... Не
стоит поднимать лишний шум.
— Не понимаю.
— Наверно, труп.
— Где?
— Тут, неподалеку — в Садах.
— Наверно или точно труп?
— Да, покойник. Я видел спину и затылок. Я ничего не трогал, а сразу
пошел звонить.
— Может, пьяный... заснул?
— Его уже раздуло. Я потому там ничего не стал говорить, чтобы не
бросились смотреть... Испортили бы следы... Следы — дело очень важное, я
знаю — сам после войны служил в милиции. На Большом кладбище бандиты меня
и подстрелили — вот потому теперь в танцоры уж не гожусь.
Сады... Так вот почему у старика штанины и полуботинки облеплены
жирной землей.
— Кто-нибудь, кроме вас, видел?
— Нет. Сходим туда сначала вдвоем, может, он и не убит, а сам
испустил дух.
— Следствие все равно начинать придется.
Мы сворачиваем в тихий, короткий переулок с добротными домами,
построенными еще в тридцатые годы, — у некоторых на входных дверях
сохранились бронзовые ручки, — и вскоре оказываемся возле длинного
сооружения из силикатного кирпича. По виду оно напоминает барак, какие
немцы строили для военнопленных. Только у этого двери лепятся одна к
другой — все из шпунтованных досок, уложенных
елочкой
, и закрыты они
тщательнее, чем сейфы. Это гаражи. Мимо них, среди засохшей и
потемневшей, почти в человеческий рост, крапивы тянется узкая утоптанная
тропинка — вдвоем по ней никак не пройти, поэтому добродушный старик идет
впереди.
Постепенно сгустились сумерки и положение осложнилось. Конечно,
осмотр места происшествия можно произвести и при свете прожектора, но в
таком деле всегда важна быстрота: мощное же освещение организовать не
так-то просто, да и при нем, бывает, не все заметишь.
Широкую канаву за гаражами мы переходим по мосткам и вступаем на
территорию садового кооператива, о размерах которого у меня нет четкого
представления. Сады — словно отдельное, само по себе существующее
государство, со своим ритмом жизни, своей архитектурой и своим
населением. Они красивы какой-то своей красотой и в то же время есть в
них что-то неприятное и непонятное.
Гибрид пиратского судна, помойки и
желтой сливы
, как сказал Ивар, которому пробелы воспитания, полученного
в детстве, не удастся заполнить пожалуй, до самой пенсии. К Садам
примыкают двенадцатиэтажные дома, которые высятся как бело-голубые свечи,
а вдоль пролегла асфальтированная дорога с высокими лампами-светильниками
на столбах, в них свистит ветер, мимо проносятся автомобили со скоростью,
далеко превышающей указанную в правилах движения. От главной магистрали
ответвляются вполне проезжие дороги — где с гаревым покрытием, где вообще
без покрытия, но везде рытвины засыпаны всяким мусором, вплоть до
сплющенных консервных банок. Место здесь низменное, почва мягкая — сыпь в
рытвины что угодно, сыпь хоть целую гору — к весне все усядет. У обочин
свалено разное добро тех, кто строит что-нибудь по мелочи, и хозяев
парников — то тут, то там у калиток видны кучи галечного песка, торфа или
навоза, ссыпанные с самосвала. С обеих сторон вдоль большой дороги
тянутся сточные канавы: вода в Садах весной стоит долго, а за канавами —
где ровные, а где покосившиеся или с подпорками — плотные изгороди в рост
человека: чтобы прохожие не заглядывали.
Я вспомнил, как однажды летом проезжал через Сады с оперативной
группой. Это было, наверно, в самом начале лета: яблони стояли в полном
цвету, а изгороди, увитые диким виноградом, фасолью и хмелем, напоминали
зеленые валы, но осенью все выглядело уныло: обнажились надломленные и
сгнившие рейки, небрежные заплаты из проволоки на металлических решетках,
ржавое арматурное железо и засохшие стебли вьюнка.
И хотя возле некоторых участков можно увидеть легковую машину, все
же сады-огороды — это владения людей, которые из-за своего возраста и
недостатка средств не в состоянии строить дачу где-нибудь под Ригой, а
рады и такой возможности с пользой побыть на
...Закладка в соц.сетях
