Жанр: Детектив
Чёрный ангел
...ллеи к параллельной улице. До дома
оставалось метров сто, но перейти через дорогу было удобнее здесь, чтобы не
месить грязь на газоне. Ирен ступила на проезжую часть и наискосок двинулась к
дому. Она услышала шум мотора, но даже не обернулась. Дорога была пуста, места
хватало, а она уже пересекла разделительную линию и шла по встречной полосе. И
только в последний миг, когда полу ее пальто уже толкнул воздушный поток,
почувствовала неладное.
Но было уже поздно.
8
Виктор Бекушев не любил понедельники. Не из суеверия - как человек сугубо
прагматический, он не верил в приметы, гороскопы, счастливые числа и прочую
каббалистику, - а на основании личного опыта. Подметив когда-то, что по
понедельникам безрезультатной беготни и суеты выпадает больше, чем в другие дни,
Виктор не поленился изучить свои рабочие блокноты и собрать статистику,
убедительно подтвердившую его субъективное ощущение. Так под иррациональную
неприязнь к первому дню недели была подведена рациональная база, хотя природа
понедельничного феномена так и осталась нераскрытой.
Но, какими бы бесплодными ни были прошлые понедельники, нынешний затмил все.
Целый день Виктор провел в тщетных попытках выудить из работников трех проклятых
фирм проклятого особняка хоть какую-то полезную информацию, но так и не получил
ни единой зацепки. А ведь поначалу казалось, что обстоятельства ему
благоприятствуют. Оказаться на месте сбора всех подозреваемых в ту минуту, когда
им сообщают о новом убийстве, - редкая удача для сыщика. Испуг, ошеломление,
растерянность, шок выбивают людей из колеи, они забывают о присутствии
постороннего, о самоконтроле, бросают неосторожные реплики, а то и вовсе
пускаются в откровения, каких при иных обстоятельствах от окружения жертвы не
дождешься. Да и убийца может ненароком себя обозначить. Казалось бы, наблюдай за
присутствующими, слушай, анализируй, и обязательно получишь подсказку.
Ан нет! Понедельник и тут подгадил. Пока Виктор ставил в известность
начальство, договаривался о разделении труда с Халецким, взявшим на себя беседу
с соседями и родственниками Морозовой, а также визит к районным оперативникам,
выезжавшим на место происшествия, коллеги покойной наклюкались до положения риз
и для дальнейшей беседы оказались непригодны. Виктор чуть не надорвался, пытаясь
вывести художников и рекламистов из пьяного транса, но, кроме рыданий и
невнятных славословий Ирине Морозовой, ничего не услышал.
Когда Бекушев выбился из сил и пал духом, в конференц-зал рекламного
агентства, где Виктор опрашивал невменяемых сотрудников убитой, позвонил
Халецкий.
- Пых! Я на сегодня отстрелялся. Тебе еще долго?
Бекушев мрачно сообщил, что готов закончить хоть сейчас.
- Чудненько! - обрадовался Борис, не давая коллеге времени пожаловаться на
тяготы жизни. - Встречаемся через полчаса возле "Макдональдса" у метро "Проспект
Мира".
Короткие гудки бесцеремонно оборвали Виктора, собиравшегося спросить, чем
Халецкого не устраивает "Макдональдс" на Пушкинской, поближе к родной конторе, и
выразить сомнение, успеет ли он добраться до проспекта Мира за полчаса. С
чувством посмотрев на пищащую телефонную трубку, Виктор швырнул ее на аппарат,
торопливо оделся, запер конференц-зал и побежал к метро.
Как оказалось, торопился он напрасно. Во-первых, дорога до указанного
заведения заняла двадцать пять минут, во-вторых, Халецкий на десять минут
опоздал. В итоге Виктор четверть часа мерз на сыром ветру, топчась на ступеньках
и проклиная Бориса, погоду и старуху-попрошайку, которая вцепилась в него
натуральным клещом. Профессиональная методика вымогательства последней была
рассчитана не на жалость, а на брезгливость жертвы: старуха приближалась к
"добыче" вплотную, хватала за рукав и тянула свое тоскливое "Подайте, люди
добрые", дыша в лицо невыносимым зловонием. Стряхнув с себя попрошайку в третий
раз, Виктор не выдержал и сунул ей под нос служебное удостоверение. Бабку тут же
как ветром сдуло. Тут и Халецкий появился.
- О! А я думал мне тебя ждать придется, не рассчитал маленько, - бросил он с
ходу, лишив Виктора возможности выразить законное негодование. - Пошли,
подзаправимся, а то у меня кишки от голода сводит.
- Тоже мне, новость! - буркнул Виктор, послушно двинувшись следом. -
По-моему, они у тебя всю жизнь в сведенном состоянии. Скажи лучше, удалось тебе
что-нибудь нарыть?
- Э нет! Рассказывай ты первый. А сначала найди отдельный столик, чтобы нам
болтать не мешали, - дал задание Борис, а сам пристроился в хвост небольшой
очереди.
Подходящий столик нашелся на втором этаже. Окно, стена и тумба для подносов,
ограждавшие его с трех сторон, обеспечивали максимальную уединенность, какой
только можно было ожидать в тесном зале. Виктору повезло - он углядел этот
райский уголок в ту минуту, когда занимавшая его парочка собралась уходить.
- Ну, ты и спрятался! - прокомментировал Халецкий, плюхнув на стол поднос. -
Не иначе, как мои профессиональные навыки проверяешь? Есть, есть еще песок в
песочницах! Ну, чем порадуешь, друже?
- Нечем мне тебя порадовать, - мрачно сказал Виктор. - Меня целый день
преследовало ощущение, будто я опрашиваю обитателей то ли сумасшедшего дома, то
ли вытрезвителя. Знаешь, как я узнал об убийстве Морозовой? Cижу себе в
конференц-зале, разговариваю с девицей из дизайн-студии. Вдруг открывается дверь
- заметь, без стука, - и входит Вязников, директор "почтовиков". Ни слова не
говоря, направляется прямо к бару, достает литровую фигурную бутылку сувенирной
водки и в три глотка ее ополовинивает. У меня челюсть отвалилась, не соображу,
что сказать: то ли возмутиться такой беспримерной наглостью, то ли
поинтересоваться, в чем дело. Пока собирался с мыслями, девица, с которой мы
беседовали, спрашивает: Эдик, мол, что случилось? Он повернулся, лицо - чисто
посмертная маска, я даже не припомню, видел ли когда что-нибудь подобное... И
голос безжизненный, куда там ожившим киношным трупам! "Ирен убили". Девица
побелела и застыла, как чучело со стеклянными глазами. Пока я пытался привести
ее в чувство, Эдик ушел. Ушел, что характерно, звеня бутылками, - но это я
потом, задним числом припомнил. А девица между тем отмерла и забилась в
истерике. Рыдала, выла, молотила по мне кулачками. Я побежал за армянином,
дантистом этим. Хоть и зубной, думаю, а все-таки врач. Потом к рекламщикам -
узнать, откуда известно про Морозову. Они послали меня к Полине, которая
разговаривала по телефону с соседкой убитой. У этой Полины уже заплетался язык,
но я опять-таки не всполошился, решил - от потрясения. Пошел в свой временный
кабинет, переговорил с Песичем, потом с тобой, а когда вернулся, они все до
единого были пьяны в стельку - и художники, и "почтовики", и рекламщики. Никогда
еще не видел, чтобы люди так стремительно напивались. Только директор
рекламщиков более-менее сохранял человеческий облик. Нет, выпил-то он крепко, но
хоть разговаривал членораздельно.
- Ну, сказал что-нибудь полезное?
- Куда там! По его словам выходит, что сотрудникам агентства легче было
совершить коллективное самоубийство, чем поднять руку на Ирен. Во-первых, ее
проекты приносят агентству львиную долю прибыли. Во-вторых, ту малую толику
доходов, которую фирма получает без ее непосредственного участия, приносят
благодарные клиенты, осчастливленные Морозовой раньше. А в-третьих, насколько я
понял, Ирен была человеком поразительной душевной щедрости и широты. Никогда
никому не отказывала в помощи - советом, делом, деньгами... Да что там не
отказывала - сама предлагала. Буянов, директор, рассказал мне такую историю: он
однажды "влетел" на десять тысяч баксов. Въехал в неподходящую иномарку. Дело
было через неделю после того, как он перебрался в Москву, знакомых - почти
никого, тем более таких, чтобы в долг крупную сумму дали, а деньги нужны срочно
- ну, сам понимаешь... Пришел он на работу совсем никакой, сел за стол, за
голову схватился и впал в прострацию. Народ покрутился-покрутился, видит,
начальство на вопросы не реагирует, ну и отстал. А потом пришла Ирен и трясла
директора до тех пор, пока он ей не признался. Она, ни слова не говоря, исчезла,
а через два часа вернулась с деньгами. И от расписки отказалась наотрез.
- Надо же, оказывается, святые еще встречаются! Или это эффект "de mortuis"?
- Не думаю. Они, конечно, перепились, как свиньи, но все равно горе выглядело
неподдельным. И потом, я еще в пятницу просил каждого кратко охарактеризовать
коллег. О Морозовой все отзывались тепло и уважительно. За единственным
исключением...
- А, это ты про своего нового кореша Колю? Как он тебе, кстати, на роль
убийцы? Может, у него на почве зависти совсем крышу снесло?
- Вряд ли. Слишком уж личность комическая. Мелкотравчатая. Такому по плечу
мелкая пакость, но не убийство. Масштаб не тот. Но, знаешь, что любопытно?
Кажется, ему что-то известно. Когда я пришел к ним в комнату узнать, кто сообщил
про Морозову, рекламщики, тогда еще почти трезвые, пребывали в шоке. Застывшие
лица, невидящие глаза... Две девицы, правда, оправились от первого потрясения и
уже вовсю рыдали. А Коля... Знаешь, у него была рожа шулера, схваченного за
руку. Испуганная, и глазки бегают. И что бы мне сразу его к стенке не припереть,
спрашивается? Столько сил бы сэкономил! Я его потом и в сортир водил, и головой
под кран совал, и кофе насильно поил - пустой номер. Ничего, кроме
бессмысленного мычания, не добился. И от остальных - ненамного больше.
Понедельник, черт бы его побрал! Ну ладно, завтра с ними потолкую. А у тебя как
дела? Прежде всего скажи: это точно убийство? Не несчастный случай?
- Никаких сомнений. Морозову сбили, развернулись и проехали по телу еще раз.
Это криминалисты установили, свидетелей-то, как всегда, днем с огнем не сыщешь.
Впрочем, место там для черного дела самое подходящее. Вдоль одной стороны улицы
- ряд гаражей и аллея, в темное время суток совершенно безлюдная. По другую -
нечто вроде сквера, а за ним - девятиэтажка. С нижних этажей дорогу за деревьями
не видно, с верхних - далеко, толком не разглядишь. Движение на улице вялое,
ездят в основном жители окрестных домов. Один из них и обнаружил тело. Но
машину, говорит, не видел.
- Ясно. Очевидцев, стало быть, нет. А куда Морозова выходила, известно?
- Хороший вопрос, - усмехнулся Халецкий. - В том-то и дело, что не должна она
была никуда выходить. Тебе ведь рекламисты говорили, что Ирен больна? Все
правильно. Грипповала она, причем сильно. Вернулась домой в четверг вечером вся
разбитая, уговорила сожителя уехать и забрать к себе ребенка - боялась заразить.
Сожитель упирался, не хотел оставлять ее одну в таком состоянии, но соседка -
они с Морозовой с детства дружили - поклялась, что будет ей родной матерью.
Короче, уговорили они бойфренда в два голоса. Всю ночь Ирен пролежала пластом,
температура - за тридцать девять, все, как полагается. Соседка, Лизавета,
ночевала у нее, каждые два часа мерила температуру, отпаивала больную чаем,
лекарствами. Утром Ирен полегчало, но Лизавета все равно не разрешила ей
вставать. Отправила дочь в школу, взяла с собой рукопись - она редактор в
издательстве, работу на дом берет - и просидела у Морозовой до пяти вечера. В
пять Ирен приняла аспирин и сказала, что хочет спать. Лизавета ушла к себе. А в
двадцать пятьдесят пять дежурный зарегистрировал звонок водителя, сообщившего о
трупе на проезжей части. Предупреждая твой вопрос: никто из соседей не видел,
как Морозова уходила. Куда, по-твоему, ее, больную, понесло?
- По-моему, ее выманили из дома под ложным предлогом. Убийца выманил.
Позвонил, наврал что-то, назначил встречу, а сам сидел в машине, поджидая.
Засаду устроил. Надо бы выяснить, у кого из рекламщиков и иже с ними есть права
и машина. Хотя машину-то убийца, скорее всего, чужую использовал, но чем черт не
шутит...
- Думаешь, все-таки коллеги постарались? - Халецкий задумчиво вытер рот
салфеткой и потянулся к стаканчику с кофе. - Выходит, друг твой Коля верно
подметил, что Морозова себя странно вела, ну, когда они на труп под лестницей
наткнулись... Тьфу! - Он выплюнул кофе с такой стремительностью, словно хлебнул
серной кислоты. - Ну и мерзость!
- Ты что, никогда у "Макдональда" кофе не пил? - удивился Виктор.
- Бог миловал. Я вообще эти забегаловки не выношу. Разве это жратва? -
скривился Борис, указуя на пустые пакетики и обертки. - Общепит, он и есть
общепит, что наш, что заморский.
- А чего ж тебя сюда понесло? Меня, что ль, хотел порадовать? Так спросил бы
сначала. Я ведь тоже здешнюю кухню не жалую.
- Не-е, ты здесь ни при чем. Дело у меня тут было неподалеку. Потом расскажу
какое. И пока я его делал, понял, что до любимой своей кафешки не дотяну, рухну
в голодный обморок. Вот и выбрал едальню поближе. А тебя позвал, чтобы потом
времени даром не терять на обмен информацией. Словом, совместить хотел приятное
с полезным.
- Интересно, эта, с позволения сказать, пища, по-твоему, приятное или
полезное? - съехидничал Виктор.
- Ладно, ворчать-то! Поехали, я тебя в компенсацию за моральный ущерб
приличным кофием напою.
- Спасибо, Боря, но я лучше дома почаевничаю. Досказывай, что у тебя из
новостей осталось.
- Сначала ты скажи: какова, по-твоему, вероятность, что Морозову убрал убийца
Козловского?
- Процентов девяносто, я бы сказал. В эту версию все хорошо укладывается. В
четверг у них в конторе убивают Козловского. Ирен видела что-то важное, может
быть, коллегу, который разговаривал с незнакомцем в холле, но поначалу не
придала эпизоду значения, поскольку не знала об убийстве. Отсюда и ее странное
поведение, замеченное Колей. Когда труп обнаружили, и никто не сознался, что
видел покойника, перед ней встала серьезная проблема. С одной стороны, ей не
хотелось выдавать коллегу, к которому она, скорее всего, хорошо относилась, тем
более что внешность у покойника была нерасполагающая. С другой - убийство есть
убийство. В общем, Ирен ничего никому не сказала, видно, решила все хорошенько
обдумать. А убийца заметил ее колебания. Если уж они от празднолюбопытствующего
Коли не укрылись, то от него, настороженного, подозрительного, и подавно. Думаю,
он сразу решил избавиться от свидетельницы, но в тот же вечер у него не
получилось, а наутро Ирен не пришла, заболела... Гм... Что-то здесь не сходится.
Она ведь запросто могла поделиться своими сомнениями с сожителем или с подругой.
Ты потому и спросил, да?
- Нет, Витя, не потому. Твое-то недоумение я как раз могу рассеять. После
разговора с Лизаветой я немного представляю себе характер Ирен. Она предпочитала
принимать решения сама. Не любила взваливать свои проблемы на чужие плечи и
вообще старалась о них помалкивать. И еще мне кажется, что если бы она решила
сдать убийцу, то сначала поставила бы его в известность. Такой уж строгий у нее
был кодекс чести. Так вот, убийца-то имел возможность узнать ее получше, чем я.
А потому относительно спокойно мог отпустить ее в четверг и ждать благоприятного
случая.
- Тогда что тебя не устраивает в моей версии?
- М-м... даже не знаю, с чего начать. Ну, во-первых, способ убийства. Он не
просто другой, а принципиально другой. Ты Грофа читал? Про перинатальные матрицы
слышал?
- Ты, давай, не выражайся, - обиделся Виктор. - По-русски говори.
- По-русски слишком долго будет. В общем, могу дать ссылку на литературу, но
лучше поверь мне на слово: если человек выбрал для первой своей жертвы быструю,
бескровную и относительно легкую смерть, то очень сомнительно, что вторую он
будет размазывать по асфальту. Ирен курила. Что мешало ему предложить и ей
отравленную сигаретку, как Козловскому?
- Откуда мне знать? Может, у него сигареты кончились. Может, она свои
предпочитала. Может, видела, как он Козловского угощал.
- Ну, как Козловский закуривал, она не видела. А стало быть, не знала, как
именно его к праотцам отправили.
- Почему ты так думаешь?
- Фу, Витя, ты меня разочаровал! Цианид действует мгновенно. Затянись
Козловский на глазах Ирен, она бы узрела его агонию, а по твоей собственной
версии, про убийство ей ничего не было известно аж до самого свидания двух
голубков под злополучной лестницей. А что касается других твоих возражений - да,
я допускаю, что убийце почему-либо не удался трюк с сигаретой. Но не верю, что
он после осечки решился на такой вандализм. Разве что совсем спятил от страха,
но и то сомнительно.
- Ну ладно, а кроме способа убийства что тебя мучает?
- Да, в общем, ничего. Просто там такие сочные подозреваемые имеются. -
Халецкий смачно поцеловал кончики пальцев. - Видишь ли, жизнь Ирен - кстати, это
имя она себе сама выбрала, мама-то ее Таисьей назвала - была покруче иного
романа. Не в смысле криминала - в смысле драмы. Но в двух словах ее не
перескажешь, а ты домой торопишься, так что на эту тему давай завтра покалякаем.
Короче, виделся я сегодня с ее дочуркой и бывшей свекровью. Это такие
экземпляры, скажу я тебе! С удовольствием бы их препарировал, одного любопытства
ради. Ну, и чтобы кайф им малость обломать. Ты бы слышал, с каким злобным
наслаждением они поливали покойную грязью! Да и с сожителем Ирен не все ясно.
Нет, ты не подумай, ладили-то они душа в душу, все соседи в один голос так
говорят, не скрывая, между прочим, зависти. И Лизавете он очень симпатичен. А
известие о смерти подруги едва в гроб парня не вогнало, посинел, говорят, весь,
еле "скорая" откачала. По слухам, в сороковой он лежит, в кардиологии. Я его
пока не беспокоил, пусть маленько оклемается.
- А ребенок? Ты говорил, у них маленький ребенок. На кого оставили?
- За парнишкой пока Лизавета присматривает да няня приходящая. Няня уже год,
как у них работает, наняли сразу, как Ирен на работу вышла.
- Так я не понял, чем тебе сожитель не угодил?
- Видишь ли, никто не знает, кто он такой и откуда взялся. Ирен два с
половиной года назад приволокла его на себе, больного. В больницу он почему-то
лечь отказался, а жил один, и присматривать за ним было некому. Вот Ирен его и
выхаживала. А пока выходила, там порезвился амурчик, и пациент остался жить у
сиделки. Как честный человек, он тут же предложил ей руку и сердце, но Ирен,
пуганая ворона, сердце приняла, а руку отвергла. Лизавета поначалу относилась к
их роману настороженно, все опасалась, не нарвалась ли подруга на проходимца, и,
ясное дело, выпытывала, кто да откуда. Ирен все уходила от ответа, а потом прямо
сказала: не спрашивай. Прежняя Петенькина жизнь была страшнее кошмара, он
пытается ее забыть, и чем меньше народу будет знать о его прошлом, тем больше у
него шансов на успех. Лизавета еще немного понервничала, потом видит: мужик о
подруге заботится, на шее у нее не сидит, ребенка едва не на коленях вымолил
(Ирен думала прервать беременность) и не надышится на мальчишку, готов целыми
днями с ним тетешкаться. Ну, она и успокоилась. А теперь вот гадает, не настигло
ли Петра его страшное прошлое. Как тебе такой сюжетец?
- Романом-фельетоном отдает, - поморщился Виктор.
- Фу-ты, ну-ты, какие мы образованные! - фыркнул Халецкий. - А еще требовал,
чтобы я по-русски изъяснялся! Значит, не привлекают тебя страшные тайны
прошлого, рационалист ты наш бескрылый? А мне, признаться, этот сюжет куда
симпатичнее игр, в которые играют службисты. И главное, грязи в нем наверняка
поменьше будет.
- А ты уверен, что твои страшные тайные прошлого не сведутся к тем же
службистским играм?
- Типун тебе на язык! Надо же все так опошлить, настроение испортил...
Кстати, я ведь тебе самого главного так и не сказал - как раз насчет игрунов
наших. Да, ладно, не дергайся, это недолго. Пошли к метро, по дороге расскажу.
На улице шел снег. Белые искорки мелькали в свете фонарей, ложились на
тротуар и превращались в серую грязь. Едва сыщики закрыли за собой дверь,
откуда-то из темноты вынырнула давешняя старуха, привычно вцепилась Виктору в
рукав, но, узнав его, отшатнулась, выругалась и снова растворилась в темноте.
- Какие, однако, к тебе красотки клеятся! - поддел приятеля Халецкий.
- Завидуешь? Могу уступить, мне не жалко. Беги, догоняй.
- Куда мне, инвалиду уголовно-розыскного фронта, за такой шустрой барышней
угнаться! Но к делу, товарищ. Я сегодня смотрел сводки происшествий по городу за
июль - ну, насчет того взрыва. Поверишь ли: ни строчки нет! Ладно, думаю, это
они могли как-то задним числом подчистить, значит, надо желтую прессу проверить.
Не будут же они все тиражи изымать! И снова ни строчки. Тогда я крепко поскреб в
затылке и наскреб такую мысль: сразу после взрыва ведь неизвестно было, кого там
бабахнули, значит, на место происшествия должны были вызвать уголовку или
рубоповцев. К нам вызов точно не поступал, я проверил. Стало быть, остается
РУБОП и район. РУБОП я напоследок оставил - там пришлось бы кланяться, и они
меня потом до конца жизни эксплуатировали бы за эту маленькую любезность. Пошел
я в район. Там говорят: "Да, было дело, вызывали нас в июле на взрыв. Только
сразу же и развернули - "смежники" первыми подоспели, сами, сказали, разберемся.
А если вам подробности нужны, обратитесь к сотруднику такому-то, он тогда
дежурил. Только у него сегодня выходной, вы завтра приходите". Ну, выпросил я у
них домашний телефон этого парня и напросился в гости. Он здесь неподалеку
живет, напротив метро. И знаешь, что выяснилось? Мусин-то не на своей машине
подорвался - на чужих "Жигулях". Так чего же, тогда, спрашивается, "смежники" на
взрыв слетелись, да еще так прытко, что обскакали местных оперов? Откуда они
знали, что жертва взрыва - известный предприниматель, если этого предпринимателя
уже лет десять никто, иначе как в иномарках, не видел? Чуешь, чем пахнет, Витек?
- Неприятностями для нас пахнет, - мрачно отозвался Витек. - Крупными.
- Это ты точно подметил. Но я тебе еще один сюрприз преподнесу. Как ты
думаешь, где имел место пресловутый взрыв? Не догадываешься? В двухстах метрах
от особнячка наших с тобой дорогих рекламистов. Как полагаешь, этот херр
Соловьефф просто забыл упомянуть о такой мелкой детальке?
Часть вторая
Звонок Эдика Вязникова вызвал в душе Надежды столь сложное чувство, что она
не сразу сумела его определить. Точнее, даже не чувство, а мешанину чувств,
весьма острых и противоречивых. Последний раз они виделись пять лет назад на
свадьбе Эдика. И с тех пор он ни разу не соизволил не то что объявиться - даже
позвонить, справиться о делах или хотя бы просто поздравить с праздником или,
скажем, днем рождения.
А ведь когда-то они были практически неразлучны, и свадьба самой Надежды
никаких возмущений в их отношения не внесла. Ну, почти не внесла. На короткое
время в поведении Эдика все же появилась некая искусственность, что при его
несравненном комедиантском даровании выглядело едва ли не запоздалым признанием
в любви. Надя тогда даже испытала нечто вроде раскаяния, даром что замужество
отчасти было заслоном, сознательно выставленным ею на пути собственной
набирающей силу влюбленности.
То, что участь женщины, которой суждено полюбить Эдика, будет горше смерти,
она поняла сразу, едва они познакомились. Поняла отчетливо, несмотря на свой
юный возраст и полное отсутствие соответствующего опыта. Мужчины, подобные
Вязникову, созданы, чтобы принадлежать всем женщинам мира одновременно и ни
одной из них в отдельности. Как звезды мирового кинематографа.
Никто не мог противостоять чарам Эдика. Грузин по материнской линии, он был
на диво хорош собой, а помимо того, разносторонне талантлив, остроумен,
артистичен, обаятелен и галантен. Надежду, правда, тоже Бог не обидел, хотя
наградил, конечно, поскромнее - симпатичной мордашкой, легким нравом быстрым
острым умом и особым даром поднимать людям настроение. Впрочем, происхождение
последнего сомнительно, но это отдельный разговор. С детских лет Надюшка
действовала на окружающих, как глоток чистой радости, как коктейль из солнца и
молодого вина, как хорошее тонизирующее. При этом она мудро не позволяла никому
припадать к источнику надолго - во избежание похмелья или привыкания. И люди,
испытавшие на себе силу Надиного дара, не находили в себе сил вырваться из сферы
ее притяжения, так и вились вокруг, словно шмели над цветущей яблоней.
Две такие неординарные личности, сведенные судьбой на романо-германском
отделении филфака МГУ, естественно, не могли не привлечь внимания друг друга.
Хотя Эдик в любом случае не обошел бы Надежду вниманием - просто в силу того,
что она была женщиной. При всем засилье и разнообразии девиц на филфаке, ни одна
из них не могла пожаловаться, что хоть однажды не стала объектом самого
пристального интереса со стороны любвеобильного Вязникова. Но только Надежде
хватило ума построить отношения с ним на иной, более прочной основе, чем
притяжение полов. Правда, одного ума тут было бы недостаточно. Надежде повезло:
у них с Эдиком нашлась общая черта, породнившая их, казалось, навечно.
Эдик был прирожденным актером. Он играл всегда, в любом обществе, в любой
обстановке. Экзаменатор, контролер в автобусе, девушка на свидании, приятели у
стойки пивного бара, бармен за стойкой - все были для него зрителями и
одновременно партнерами по сцене. Но если с ролью зрителей, как правило,
справлялись все - мало кто не пожирал Эдика глазами, когда тот лицедействовал, -
то достойные партнеры попадались исключительно редко.
Надежда всегда воспринимала жизнь, как игру. Не как пьесу, а как игру в
широком смысле слова - и азартную, и ролевую, и игру-состязание. Попадая в круг
новых знакомых, она моментально угадывала, во что здесь играют, определяла для
себя негласные правила, принятые среди них, и тут же включалась в действие.
Поэтому, когда Эдик остановил на ней свои черные очи и бросил первую реплику,
она с лету приняла подачу и мастерски ее отбила. С той самой минуты между ними
установилась прочная взаимная симпатия, и Надежде лишь оставалось следить, чтобы
она не выродилась в банальную любовную интрижку.
Какое-то время ей удавалось справляться с их есте
...Закладка в соц.сетях
