Жанр: Детектив
Подражание королю
... трапезы в
холодильник, открыли окно и уселись на подоконник. Я накрыл ее плечи своей
полусырой курткой, застегнув верхнюю кнопку, а сам выглянул в коридор.
Повсюду стояла кладбищенская тишина. Дождь кончился, из окна пахло
мокрыми деревьями, мы сидели, с удовольствием покуривая мои
Ротманс
, и Сабина
шепотом повествовала:
— Я как-то бежала поздно вечером через городской парк со второй смены.
Это был исход зимы, тяжелой, промозглой, часы показывали около одиннадцати, но
мне было почему-то хорошо: конец рабочей недели, я — свободная личность,
всеобщее обалдение от хрущевских перемен, в общем — лирика. Что-то новое витало
в воздухе. И вижу: сидит на скамье нечто скрюченное, я даже подумала, что
несчастный алкаш замерзает или уже замерз...
— И тут же бросились к нему?
— Естественно! — Сабина вынула у меня из рук бутылку. — Рефлекс всех
битых... Мужчина был скорее жив, чем мертв, но в таком отчаянном положении, что
я, не раздумывая, позвала его к себе. Кстати, он был абсолютно трезв и до
обморока голоден... Он проглотил все, что я поставила на стол, и мгновенно
уснул у меня на кушетке. Спал он и тогда, когда днем я уходила на работу. Была
суббота — это я очень хорошо запомнила. потому что в воскресенье вечером он уже
уезжал, в мой выходной.
— А соседи?
— Угорели от любопытства. Возвращаюсь с работы часов в восемь, открываю
дверь своим ключом, а соседка якобы подметает пол в коридоре, чего за ней не
водилось.
У вас в комнате какой-то мужчина стонет и мечется
. Я бегом к себе,
вспомнив, что заперла своего гостя, распахиваю дверь, а он, бедолага, несется
по коридору прямиком в туалет. И представьте себе, каков инстинкт — безошибочно
нашел... Соседка крутится тут же, глаза перепуганные, но такие жадные, будто
человек выбежал в чем мать родила... Самое смешное, я помню все эти мелочи, а
лица его почти не помню. Ни как был одет, ни цвета волос... Это, впрочем, уже
не имеет никакого значения... Он возвратился, и я захлопнула дверь, дважды
повернув ключ изнутри.
Мы оказались приблизительно одного возраста и даже роста, а звали его
Александр Матвеевич Гвоздев, он приехал в город из Новосибирска в командировку,
и за день до нашей встречи его обокрали до нитки. Он так пал духом, что в
гостинице, где за ним числился номер, не ночевал, бродил по городу, пока не
застрял в парке. Такой характер. Он даже не мог заставить себя позвонить жене и
сообщить, что живой. Ну, я его опять кормила, мы разговаривали — кстати, он
оказался интересным собеседником... Очевидно, Егор, — она вздохнула, — к этому
времени я созрела для любви!
Мое воображение тут же дорисовало остальное: долговязого, сутулого
Александра, вероятно, в очках и с залысинами, наконец-то переставшего дрожать
от нервного потрясения, с пухлыми губами и неизбывным испугом в глазах, и
рослую сухопарую Сабину, с ее гордой шляхетской осанкой и нежным славянским
сердцем. Ее девически чистую комнату, где за шкафом в тайнике под обоями она
прятала письма отца и брата, ее высокую кровать с периной и никелированными.
шарами на спинках...
— О, Ежи, — донесся до меня голос Сабины, — я честно говоря, так
перепугалась, когда он меня обнял и зарыдал, что не знала, куда девать руки.
Александр оказался неожиданно сильным... К утру мы выкурили все мои папиросы, и
я сказала ему, что выйду в ларек. Когда я возвратилась, он спал, и мне ничего
не оставалось, как отправиться на общую кухню готовить обед. Там к этому
времени уже собралась вся публика... Через два часа я была на вокзале —
покупала ему билет в Новосибирск на вечерний поезд. Потом мы пообедали и
съездили в гостиницу, где он оплатил счет и получил обратно свой паспорт. Позже
он долго составлял объяснительную в НИИ, куда был направлен в командировку, я
ее отредактировала, он переписал и взял с меня слово, что я снесу ее в
понедельник директору... Мы немного посидели на вокзале, и он уехал, пообещав
мне выслать деньги по адресу, который записал на салфетке... Единственное, чем
похожа на него Женечка, — так это привычкой спать на животе и, волнуясь,
безостановочно мигать.
— Он вам не написал?
— Разумеется, нет. — Сабина неожиданно легко спрыгнула с подоконника и
поежилась. — А я и не ждала, — беспечно проговорила она. — Мне было достаточно
и того, что жизнь моя так круто повернулась... Брат давно звал меня. Уехать мне
было почти невозможно, но как только я поняла, что беременна, сразу уволилась,
сняла комнату в другом районе, устроилась дворником и принялась хлопотать,..
Как меня выпустили, до сих пор ума не приложу, хотя тут сыграло роль не только
то, что по инстанциям я ходила с выпиравшим животом, но и то, что мой
химкомбинат, оказывается, все-таки не относился к режимным объектам... Женя
родилась уже в Америке, но это совершенно другая история.
— А родственники у вас там остались?
— Да. Петр жив. Но он давно уже настоящий янки, женат на американке, у
него большой дом, дети, внуки. Конюшня, питомник, машины и всякая прочая
требуха...
— Почему вы вернулись, Сабина?
— А Бог его знает. Мне все равно, где жить. Я самодостаточна... Там
мало говорили по-русски, только в доме немного по-польски, книг русских не было
вообще. Я усердно трудилась, путешествовала и воспитывала Женю; она же так
быстро врастала в тамошнюю жизнь, что у меня возникло сомнение — тот ли это
ребенок, которого я родила? Все дело в том, Егор, что прошлое меня все-таки не
отпускало, и я вознамерилась продлить его в своей дочери. Это, конечно,
глупость. Очередной мой бзик и чистой воды эгоизм. Через восемь лет мы оттуда
сорвались, и толстая, неуклюжая Женечка так и не прижилась на советской
почве... Года три сверстники насмехались над ее произношением, над ее
внешностью и над ее инфантильностью. А я терзала девочку любовью к родине...
Теперь-то я понимаю, что сломала Женю и давно уже для нее чужая.
Сабина вздохнула и бросила куртку мне на руки.
— Ну что же, — сказала она. — Умерла так умерла. Проводите меня в
опочивальню, Егор. Что-то я впала в меланхолию. Спать, видно, пора.
Я отдал ей пакет с вещами, сунул халат и бутылку в опустевшую сумку,
отнес стулья на место и довел Сабину до дверей палаты. Мы простились, и я
побрел вниз.
Входная дверь оказалась закрыта. Мне пришлось растолкать сонного
инвалида и долго втолковывать ему, что я задержался у постели тяжелого
больного. Только после того, как я сунул ему в крючковатую лапу какую-то
мелочь, он, кряхтя, заковылял к двери.
— Сидел был уже до утра, — сказал старик. — Все одно дохтора спят...
Я вышел в ночь. Она была беззвучна и беззвездна, но шлепать пешком до
самого дома мне совсем не улыбалось, и я побрел по переулку, чтобы выбраться к
пло-, щади, где еще можно было поймать такси.
Жутко хотелось поговорить хоть с кем-нибудь, но мне не повезло —
водитель, который довез меня до дому, оказался молчуном; БГ, сидевший на вахте,
был с головой поглощен бесчинствами котов, завывавших в кустах у подъезда; Анна
Петровна поднялась вздремнуть.
Да и Люська, похоже, меня бросила.
Ничего не оставалось, как подняться домой и лечь спать.
Открывая тамбур, я услышал глухое ворчание из-за двери собственной
квартиры и несказанно обрадовался. Вот она, живая душа, которая поможет мне
избавиться от внезапно вцепившегося в меня чувства одиночества и беспомощности.
Сразу после того, как за Сабиной закрылась дверь палаты.
Когда я включил свет в прихожей, скотч сидел в углу, глядя на меня так,
что мне сразу стало не по себе. Он меня видел насквозь, со всеми потрохами.
Я сбросил куртку и наклонился снять ботинки. Степан, важно
раскачиваясь, подошел ко мне, обнюхал мои колени и издал странный горловой
звук, похожий на всхлип.
— Что? — спросил я. — Сообразил? Вместо ответа он боднул мою щиколотку,
а я схватил его за ухо и смущенно проговорил:
— Имей совесть, парень. Ты что, не видишь — человек прямо с поминок.
Глава 3
У дверей здания прокуратуры я оказался как раз вовремя — прямо передо
мной, привычно справившись с коварным пневматическим устройством,
предназначенным валить с ног посетителей, через них проследовал мой
руководитель практики — старший следователь, юрист первого класса Алексей
Валерьянович Гаврюшенко.
Я еще издали заметил, как неохотно он выбирается из своих серых
Жигулей
на стоянке перед зданием, направляясь на службу.
Предъявив в вестибюле свой временный пропуск, я, однако, не стал
догонять шефа. Спина Алексея Валерьяновича, мелькнувшая на площадке этажом
выше, красноречиво свидетельствовала о том, что ее обладатель сегодня с утра не
расположен к общению с кем бы то ни было.
Медленно, как трактор на первой передаче, я вполз на третий, считая
истертые мраморные ступени, где еще сохранились латунные кольца. Когда-то в них
вставлялись стержни, удерживавшие ковровую дорожку, но ни того ни другого
теперь не было, а в коридорах следственного управления, занимавшего весь третий
этаж, линолеум был протерт до дыр и кисло воняло столетним табачным перегаром.
Прежде чем заглянуть к своей переменчивой однокурснице и справиться,
как идут дела в нашей с ней епархии, я добрел до самого конца коридора и
постоял у сводчатого окна с низким исцарапанным подоконником. Окно выходило во
двор.
Внизу располагался бокс для машин ведомства, какие-то складские
помещения, бочки, рядом с боксом торчал оголенный остов
уазика
, изъеденный
ржавчиной. Даже здесь было слышно, как матерятся слесаря и шипит горелка
автогена.
Всюду жизнь
, картина художника-передвижника, восемь букв, — мрачно
ухмыльнулся я. Проблема Сабины, в которой я увяз по уши, разумеется, имела
какое-то разумное решение. Но похоже, поиски этого решения я начинал не с того
конца. Наоборот — сейчас я самым недвусмысленным образом пытался затащить
Сабину под колеса следственной машины. Такая жестокость должна быть оправданна,
и, кажется, у меня имелось оправдание.
Девочка Аня, а точнее, отсканированное цветное фото того, что от нее
осталось, увеличенное на хорошем двадцатидюймовом мониторе в кабинете
руководителя особой следственной группы, стояло у меня перед глазами. К тому же
я не очень верил, что положение Сабины может заметно ухудшиться. Раз уж
двадцать восьмого марта сего года она скончалась и была на следующий день
предана огню, остальное рядом с этим казалось сущей мелочью. Впрочем, о ее
домашних обстоятельствах в прокуратуре я не собирался распространяться.
На этом я покончил с рефлексией и вернулся к ка бинету шефа, который он
занимал на пару с сотрудником по фамилии Димант. Димант был человек настолько
неуловимый, что я знал о его существовании только по табличке, украшавшей
дверь, сам же он постоянно отсутствовал.
Шеф сидел в полном одиночестве, раздраженно вороша какие-то бумаги.
Рядом с ним уже стояла открытая и начатая бутылка минеральной, в пепельнице
тлел расплющенный окурок
Явы
.
Я поздоровался и сел в расшатанное офисное креслице с вертлявой
спинкой. Гаврюшенко, не отрываясь, протянул руку, нащупал телефон, набрал номер
и только тогда поднял на меня глаза.
Вид у него был, словно предшествующую ночь он провел в пресс-хате с
уголовниками.
— Башкирцев, — проговорил он, пока шли длинные гудки, — до каких это
пор ты намерен появляться в государственном учреждении в виде, оскорбляющем
человеческое достоинство и общественную нравственность?
Я ухмыльнулся. Последняя фраза была из стандартного
протокола-медвытрезвителя. Нас на мякине не проведешь.
— Чем же это я их оскорбляю? — невинно осведомился я.
— Всем! — отрезал шеф. — Я сколько раз говорил тебе — убери этот
свинячий хвост. И серьгу. Зачем тебе серьга? Ты же без пяти минут прокурор!
— Адвокат, с вашего позволения, Алексей Валерьянович.
— А вот я тебе, адвокат, не подпишу отчет о практике. А?
— Шантаж, гражданин начальник. Нехорошо получается. Буду вынужден
обжаловать ваши действия. Насчет хвоста в кодексе ни слова. Может, вам и
ботинки мои не нравятся?
— О ботинках я вообще молчу, — буркнул шеф и внезапно закричал в
трубку: — Кобзарь? Сукин сын, где заключение цитологической экспертизы? На
столе? Нет ни хрена на твоем столе... И не пудри мне мозги. К десяти чтоб
бумажонка была у меня!.. — Он швырнул трубку и незряче уставился прямо перед
собой.
Гаврюшенко был всего лет на десять старше меня, очень неглуп, не лишен
чувства юмора, и я ему искренне симпатизировал.
— Тебе известно, что все практиканты приказом начальника управления
приданы особой следственной группе? — вдруг спросил он.
Я кивнул. Змеиная улыбка скользнула по бледным устам моего руководства.
— Тогда скажи, где в таком случае ты вчера шлялся? Я схватился за
соломинку.
— В самую точку, Алексей Валерьянович. Я всегда считал, что способность
сразу ухватить суть проблемы — ваша сильная сторона. Как раз по этому поводу я
и явился.
— Так, — распорядился шеф. — Сворачивай балаган, я сегодня нервный.
Мало того, что за три дня не продвинулись ни на шаг, так еще и этого
московского придурка, — он прищурил один глаз, а второй скосил на дверь, — на
нас спустили. Иди работай, там хлама накопилось — под крышу. Потом я тебе
выпишу доверенность, съездишь расспросишь ночного вахтера в северном корпусе
университета. Больше послать некого.
— Вот я и говорю... — снова начал я, но Гаврюшенко замахал руками.
— Иди, Христа ради, не морочь мне голову!.. Тут он засмеялся странным
смешком. В последние дни слово
голова
в следственном управлении
воспринималось неадекватно.
Я поднялся и шагнул к столу.
— Хочу поговорить с вами, Алексей Валерьянович.
— О чем это? — удивился шеф. — В чем дело?
— Вы помните второй эпизод Дровосека?
— Ну? — Шеф сопнул коротким вздернутым носом и вытряс из пачки мятую
сигарету. По второму эпизоду накопилось особенно много такого, что он называл
литературой
. В ней не было только главного — зацепки. Крохотной площадочки,
от которой можно оттолкнуться.
— У меня, кажется, появился свидетель.
— Где это — у тебя? Я на секунду замялся.
— Не буквально. Он, то есть она, в настоящее время находится в клинике.
Бытовая травма. О контактах свидетеля с погибшей во втором эпизоде женщиной я
узнал из случайного разговора.
— Как зовут? — тут же спросил шеф.
— Новак. Новак Сабина Георгиевна. Шестьдесят семь лет. — Я назвал
адрес.
— И что же это за контакты такие? Я рассказал, не упоминая о приятеле
несчастной Елены Ивановны.
Гаврюшенко хмыкнул и поинтересовался:
— Ты, Башкирцев, в курсе, сколько у нас таких свидетелей?
— Примерно, — сказал я, уже понимая, к чему он клонит. — Но здесь
совсем другая ситуация.
— Восемнадцать, — не слушая меня, продолжал шеф. — Восемнадцать пожилых
женщин, которые так или иначе общались с Зотовой у ее лотка в
Универсаме
, и
каждая из них утверждала, что заметила что-то подозрительное. Результат — ноль.
Больное воображение, страх, идиотские домыслы. На самом деле покойница через
такие знакомства формировала постоянную клиентуру. И не больше.
Я пустил в ход последний козырь:
— Новак бывала у нее дома...
— И что из того? — желчно спросило начальство. — Что из того, что они
там пили чай?
— Ничего, — сказал я. — Кроме того, что свидетельница видела человека,
которого Зотова называла старым другом. И не очень стремилась показывать
посторонним. А память у нее — дай Бог всякому. Следствию что-нибудь известно об
этом
друге
?
Гаврюшенко пожал плечами, подумал и сказал:
— Соседи ничего такого не замечали. И я им доверяю. Не похоже, чтобы
тут что-нибудь было...
— Да, — сказал я. — Зато Дровосек свободно ориентировался в квартире
Зотовой. Знал даже, где она держит посуду для гостей и в каком порядке
расставляет чашки.
— Почему ты решил?
— Новак сказала.
— А с какой это стати ей известны подробности осмотра места
преступления?
Тут пришла моя очередь пожимать плечами.
— Мало ли, — проговорил я. — Степной телеграф. Гаврюшенко уставился на
меня, как удав на белую крысу.
— Вот что, практикант, — наконец сказал он. — Как бы там ни было, а
инициатива должна быть наказана. То же самое и вчерашний прогул. Следуя
принципу поглощения одного наказания другим, поедешь в эту больницу и снимешь
показания с твоей Новак. После работы.
— А сторож? — осторожно спросил я. — С ним что?
— Сторож само собой. Он сегодня всю ночь на вахте.
— Алексей Валерьянович! — Мой голос зазвучал проникновенно. — Ей-богу,
не могу! Хоть режьте. Ну никак.
— В чем дело? — удивился Гаврюшенко. — Ты ее выкопал — тебе и карты в
руки. И кого, скажи на милость, я пошлю? Архангела Гавриила?
— Новак — женщина своеобразная. Она со мной и разговаривать не станет.
Тут нужен штатный сотрудник, профессионал. Где-то даже психолог.
Я на глазах совершенствовался во вранье.
— Хорошо, — неожиданно согласился шеф. — Тут вот к трем как раз должен
подойти один такой психолог. Где эта больница, говоришь?
— На Трифоновской. Институт ортопедии и травматологии. Второй этаж,
палата семь.
— С чем старушка лежит?
— Ушиб голеностопа, травма связок, сердечная аритмия.
— В состоянии дать показания?
— Еще бы! — бодро воскликнул я. — Очень даже в состоянии!
— Тогда вали отсюда и займись делом, — велел шеф, снова хватаясь за
телефон.
Но позвонить ему не удалось, потому что гнусаво загудел селекторный
вызов к начальнику управления.
Гаврюшенко, сквернословя, стал торопливо сгребать бумажки со стола, а я
поплелся к компьютеру в помещение, отведенное для практикантов...
Следователь Трикоз промаршировал по коридору управления без четверти
три, когда я, прикрыв веки, под которыми, как плошки, горели от напряжения
глазные яблоки, курил в коридоре. Он был явно не в духе и вместо приветствия
мрачно пробурчал, обнаружив меня на подоконнике:
— Я вижу, Башкирцев, по-прежнему бездельничаем?..
— Так. точно, Сергей Романович, — отрапортовал я. — Не всем же гореть
на работе. Иначе температура станет просто невыносимой.
Язык мой — враг мой. Трикоз, при всей его идиотской педантичности и
невезучести, был известен в управлении еще и тем, что, куда бы его ни посылали,
всегда опаздывал, ссылаясь на внезапно возникшие семейные обстоятельства.
— Не понял? — грозно развернулся он, вонзая в меня свой крупный,
навыкате, глаз. А затем, уже остывая, добавил: — Распустил вас ваш шеф
окончательно. Придется обратить его внимание.
— Кстати! — встрепенулся я. — Гаврюшенко зачем-то вас разыскивал. Он
как раз у себя.
Трикоз крутнулся на каблуке, как сломанный циркуль.
Я смотрел ему вслед с мстительным чувством, потому что не хуже других
знал, кто в управлении считается знатоком психологии подследственных. Сергей
Романович даже статейки пописывал на эту тему в городской прессе.
Пятью минутами позже следователь Трикоз вылетел из кабинета шефа,
метнул на меня разъяренный взгляд и понесся по коридору к лестничной площадке,
еще больше напоминая взбесившийся чертежный инструмент. Дрянная кожаная куртка
китайского производства пузырилась на нем, шарф развевался, однако брюки
сохраняли идеальную, острую, как бритвенное лезвие, складку. Как он этого
добивался — одному Богу известно. Вероятно, гладил с клеем, я слышал как-то о
таком способе. Под мышкой Сергея Романовича была зажата черная папка из
кожзаменителя, застегнутая на молнию.
Что ж, мавр свое дело сделал. Теперь я мог со спокойной совестью
вернуться к компьютеру, зная, что показания Сабины уже сегодня будут
запротоколированы и приобщены...
Сергей Романович отчаянно спешил. Поручение опросить свидетельницу,
лежавшую в травматологии, ломало все его планы, потому что в шесть он уже
должен был находиться в двенадцати километрах от городской черты, где у него
была назначена важная встреча. Однако и отказать Гаврюшенко он не мог, хотя
формально не входил в состав особой следственной группы по делу Дровосека. Со
старшим следователем он старался поддерживать самые лояльные отношения.
До поворота на Трифоновскую его подбросили знакомые оперативники из
розыска, зачем-то приезжавшие в управление, и еще квартал следователь Трикоз
пробежал рысью под редким дождичком, съедавшим остатки снега вдоль тротуаров и
под деревьями.
Миновав инвалида на входе, Сергей Романович, прыгая через ступеньку,
взбежал на второй этаж, свернул направо в указанное отделение и в дверях нос к
носу столкнулся с пухлым блондином в белом халате и лакированных туфлях, на
которых не было ни пылинки.
Первым его движением было обойти препятствие, но доктор вдруг
растопырил пухлые ручки и скомандовал:
— Стоп! Вы кто такой?
Трикоз пошарил в кармане и извлек удостоверение.
Тот внимательно исследовал его и спросил:
— В чем дело?
— Меня интересует гражданка Новак, — раздраженно произнес Сергей
Романович. — Есть у вас такая в отделении?
— Ну, — сказал врач. — Допустим.
— Мне необходимо опросить ее в связи с обстоятельствами расследования
крайне серьезного уголовного дела. Это срочно.
Врач вздохнул, но по-прежнему оставался в дверях.
— Вы предупредили больную о своем приходе?
— Это еще почему? — удивился Сергей Романович.
— Потому, — отрезал белый халат. — Потому что у нее нездоровое сердце и
травма. Это доступно?
— Доступно! — буркнул Трикоз. — Но в связи с изменением
обстоятельств...
— Угу, — кивнул врач. — Вам придется спуститься, снять обувь и верхнюю
одежду. Правила. А я пока переговорю с больной. Она у вас среди обвиняемых не
числится?
Трикоз дернул головой.
— Не числится. Тем не менее дело срочное.
— А мне по фигу ваши дела, — вдруг надулся белый халат, и пухлые щечки
его зарделись, как у девушки.
Сергей Романович скрипнул зубами и рванул в вестибюль за шлепанцами.
Когда он вернулся, Сабина Георгиевна уже сидела в холле, откуда
дежурный врач вытурил остальных ходя-. чих. На ней были спортивный костюм,
застегнутый до подбородка, и малиновые домашние туфли. Когда Трикоз, загребая
ногами в идиотской больничной обуви, пересек холл и тяжело опустился в кресло
рядом, она с опаской подняла на него глаза и кивнула.
— Так... — Игнорируя приветствие, Сергей Романович с ходу взял быка за
рога. — Давайте провернем все это быстренько. Мы, значит, получили информацию,
что вы согласны дать показания по интересующему нас вопросу. Ваши имя,
отчество, фамилия, год и место рождения. Документ, удостоверяющий личность, у
вас с собой?
Сабина кашлянула в кулак, выпрямилась и спросила:
— А у вас?
Трикоз оторопело полез в карман. Пока Сабина сличала фотографию в
удостоверении с его физиономией, Сергей Романович расстегнул папку, извлек
оттуда стандартный бланк протокола и зафиксировал в нем, что местом проведения
допроса свидетеля является помещение Второго травматологического отделения
соответствующего института. Фамилию и отчество Сабины он занес туда еще в
кабинете Гаврюшенко.
— Сходство налицо, — констатировала Сабина, возвращая документ. — И что
же вы хотите услышать от меня, уважаемый Сергей Романович?
— Прежде всего хочу предупредить вас об уголовной ответственности за
уклонение и дачу заведомо ложных показаний. В соответствии со статьями кодекса.
Вот здесь распишитесь и предъявите паспорт.
— Это невозможно, — развела руками Сабина. — Очень сожалею, но его со
мной нет. Впрочем, цифры я помню наизусть.
Трикоз прикинул время и кивнул:
— Диктуйте. Номер, серия, кем выдан и когда. Сабина продиктовала, а
затем, взяв у следователя ручку, поставила подпись на первой странице.
— Так, — снова произнес следователь, деловито потирая руки. — Гражданка
Новак, что вы имеете сообщить по факту убийства Зотовой Елены Ивановны?
— Ничего.
— He понял? — удивился Трикоз. — Вы отказываетесь от дачи показаний?
— Нет, уважаемый Сергей Романович, — насмешливо произнесла Сабина. —
Дело в том, что я действительно ничего не знаю об этом, как вы выразились,
факте. О том, что случилось, мне стало известно из телевизионного обращения УВД
к горожанам.
Трикоз прочистил горло и с сомнением
...Закладка в соц.сетях
