Жанр: Детектив
Серенада
...единственное дело, которым я по-настоящему занимался всю свою жизнь. Ладно,
не важно. Короче, голос у меня был чертовски хорош, и я работал над ним, жил ради
него, он стал как бы уже частью меня самого, а вовсе не средством зарабатывания
денег. Теперь вы, надеюсь, понимаете, почему после того, как однажды в Европе он по
непонятной мне причине вдруг сломался, я докатился до Мехико и превратился в
разбитую клячу, к тому же почти безголосую, которой не нашлось лучше места на
земле. Да и даже там оказался настолько никудышным, что стал просто бродягой,
нищим голодным бродягой. Что-то во мне умерло. А теперь вдруг вернулось, ожило,
так же внезапно, как в свое время исчезло, и я радовался, словно нищий, нашедший
вдруг на дороге стодолларовую купюру. Думаю, я походил на слепого, который,
проснувшись однажды утром, вдруг обнаружил, что видит.
Я сыграл вступление и запел. Это было "Eri Tu" из "Бала-маскарада" . А потом
решил не терзать больше педали и клавиши старой развалины. Вышел в проход и,
расхаживая вдоль него, пел без аккомпанемента. Что-то нащупал, пропел еще раз с
самого начала и проверил высоту тона. Немного резкое звучание, но это неудивительно
после столь долгого перерыва. Я пел, наверное, час. Не хотелось замолкать ни на
минуту, но при такой высоте тона час - абсолютный предел.
Она сидела на скамье и смотрела на меня. Похоже, sacrilegio ее больше не
беспокоил. Когда я замолк, вошла вслед за мной в ризницу, где мы скинули все свои
тряпки и молча легли. В пачке оставалось сигарет шесть-семь. Я курил не переставая, а
она лежала рядом, опершись на локоть, и не сводила с меня глаз. Когда сигареты
кончились, я закрыл глаза и попытался уснуть. Тогда она приоткрыла пальцем сначала
один мой глаз, потом другой.
- Это был очень красиво, gracias.
- Знаешь, я вообще-то раньше был певцом.
- Да. Наверное, я делать ошибка.
- Наверное...
- А может, нет...
Она поцеловала меня и задремала. Мне же удалось заснуть только после того, как
костер потух, луна закатилась и небо в окне начало сереть.
Глава 5
Мы выехали в Акапулько к вечеру следующего дня, примерно в 5.30. Раньше
четырех собраться не удалось. Она спала, а я довольно долго наводил порядок, так как
не хотелось оставлять после себя в церкви бардак. Все удалось привести в прежний
вид, за исключением сломанных замков, ну и еще кое-каких мелочей. Выкатить
машину оказалось сложней, чем вкатить. Пришлось даже налепить на ступеньки грязи,
смоченной водой, а потом еще ждать, когда она подсохнет, чтобы подъем оказался
более гладким. Потом еще пришлось упихивать в "форд" все барахло, но с этим я
справился быстрее, чем в первый раз, так как уже знал, что куда сунуть. Как раз к
этому времени ее сиеста кончилась, и мы тронулись в путь. Вместо ручья с горы все
еще катился поток, но вода в нем стала прозрачной, да и глубина уменьшилась, так что
мы переправились через него без особых проблем.
В Акапулько она указала мне дорогу к гостинице, где нам предстояло
остановиться. Не знаю, имеете ли вы хотя бы отдаленное представление о здешних
гостиницах для мексиканцев. Это вам не сахар. Располагалась она на окраине города, у
самой гавани, и являла собой одноэтажный глинобитный барак с грязным
захламленным патио, или внутренним двориком. В каждой комнате стояла квадратная
металлическая канистра, в таких в Мексике носят воду. Этим и ограничивалась
обстановка. Воду носили со двора, из колодца, а помимо канистры в номере больше
ничего не было, матрацы для спанья полагалось иметь с собой, разворачивать и класть
на плиточный пол. Вот почему она повсюду таскала с собой эти матрацы. Постельное
белье тоже полагалось иметь с собой; впрочем, мексиканцы, кажется, вообще им не
пользуются. Просто валятся на свои матрацы, и все тут. Уборная тоже не входила в
интерьер, а располагалась на улице, невдалеке от колодца. В патио стояло целое стадо
стреноженных burros, так сказать, транспорт, на котором приезжают постояльцы. Мы
припарковались там же, и она вынула из машины шляпную коробку, плащ, espada и
ухо. Hostelero показал нам нашу комнату, № 16. Из окна открывался прекрасный вид
на мексиканца со спущенными штанами, справлявшего во дворе нужду.
- Ну, как себя чувствуешь?
- Очень хорошо, gracias.
- Не жарко?
- Нет, нет. Лучше, чем в Мехико.
- Тогда вот что. Ужинать, пожалуй, еще рано. Мне надо пойти и отдать в глажку
костюм. Заодно прогуляюсь, осмотрюсь немного. Ну а к вечеру, когда зайдет солнце и
станет прохладнее, найдем какое-нибудь уютное местечко и поедим. Идет?
- Очень хорошо. Я заниматься домом.
- Ладно. Кстати, у меня есть кое-какие соображения насчет того, где должно
располагаться наше заведение.
- О, но politico говорить, что дом уже есть.
- Ясно. Не знал. Тогда иди к своему politico, посмотришь, что за дом, а уж потом
отправимся ужинать.
- Да.
Я отыскал sasteria и, пока мне гладили костюм, сидел там и размышлял. Думаете,
я собирался тратить время на ознакомление с окрестностями, чтобы потом
обосноваться там в публичном доме и стать смотрителем при шлюхах? Как же,
дожидайтесь. Эти высокие ноты, прозвучавшие над аrrоуо, круто меняли дело. В
гавани стояло грузовое судно, и я намеревался выбраться на нем отсюда, если,
конечно, удастся на него сесть.
Уже почти совсем стемнело, когда я разыскал наконец капитана. Он обедал в отеле
"Де Мехико" на открытой веранде под тентом. Черноволосый ирландец по имени
Коннерс, лет пятидесяти, с бровями, сросшимися у переносицы, физиономией цвета
пенковой трубки и мозолистыми загорелыми руками, длинными и тонкими, словно у
какого-нибудь пирата. Я присел за столик, а он приветствовал меня следующим
сердечным образом:
- Друг мой, я не знаю вашего брата из Нью-Йорка, ни дядю из Сиднея, ни
свояченицы из Дублина, благослови их тем не менее Господь. Я не член ордена
масонов и, заметьте, даже не интересуюсь, есть ли у вас двадцать песо заплатить за
билет до Мехико-Сити. И выпивку покупать вам тоже не собираюсь. Так что вот тебе
песо и вали отсюда, а я, если не возражаешь, продолжу свой обед.
Я отодвинул песо в сторону и не сдвинулся с места. А когда он снова поднял на
меня глаза, ответил в той же манере:
- У меня нет ни брата в Нью-Йорке, ни дяди в Сиднее, ни даже свояченицы в
Дублине, благодарен тем не менее за добрые им пожелания. Я не член масонского
ордена, и в Мехико-Сити делать мне тоже нечего. И выпивка мне ваша не нужна, и
песо тоже.
- Однако, судя по всему, тебе все же что-то нужно? Что?
- Мне нужно на север, если, конечно, именно туда вы отправляетесь.
- Я отправляюсь в Сан-Педро, и проезд будет стоить двести пятнадцать песо
наличными и вперед. За эти деньги гарантирую прекрасную каюту на нижней палубе,
трехразовое питание и самое наилучшее обращение со стороны команды.
- Даю пять.
- Не пойдет.
Я взял со стола его песо.
- Шесть.
- Не пойдет.
- Согласен попотеть. Возьмусь за любую работу в счет платы за проезд. Готов
мыть палубу, драить медь. К тому же я прекрасный повар.
- Не пойдет.
- Предлагаю рецепт изысканнейшего блюда - игуана "а lа Джон Говард Шарп".
Вы только попробуйте, это будет для вас откровением. Возможно, возникнут какие-то
замечания или пожелания, тогда будем совершенствовать рецепт дальше.
- Первое толковое предложение с твоей стороны, дружище, но вся штука в том,
где достать игуану. В это время года они обычно уходят в горы. Не пойдет.
- Тогда даю шесть песо и еще расписку на двести девять. Расписка гарантирует
выплату.
- Не пойдет.
Я смотрел, как он ест рыбу, и во мне начало закипать раздражение.
- Послушайте, может, вы меня не поняли? Мне надо мотать отсюда, и мотать я
собираюсь на вашей посудине. Давайте заключим контракт на выгодных вам условиях.
Я твердо намерен уехать отсюда и уеду.
- Нет. Бери песо, пока дают, и проваливай.
Я закурил сигарету и по-прежнему не тронулся с места.
- Ладно. Тогда давайте напрямую, без всяких обиняков. Я певец. Потерял голос.
Теперь он вернулся, ясно? Это значит следующее: если удастся выбраться из этой
дыры и попасть в страну, где водятся деньги, я сумею их заработать. Буду в полном
порядке. Голос сейчас не хуже прежнего, а может, и лучше. Так что к дьяволу расписки
и прочее. Я просто прошу оказать мне услугу - доставить в Сан-Педро, чтоб я снова
смог встать на ноги.
Он опять поднял на меня глаза, они были затуманены злобой.
- А, так ты певец... Американский певец. Так вот тебе ответ: на борт все равно не
возьму, не желаю наживать неприятности. Потому как если возьму, все равно выкину
тебя в море, чтоб избавить людей от таких, как ты. Нет уж! И хватит морочить мне
голову, надоело!
- Чем это вам так не угодили американские певцы?
- Если хочешь знать, мне даже Тихий океан из-за них претит. То ли дело
Атлантика - можно ловить по радио Лондон, Берлин и Рим. А здесь что? ЛосАнджелес,
Сан-Франциско, голубая радиосеть, красная радиосеть, какой-то кастрат,
призывающий покупать мыло, и Виктор Герберт.
- Он, кстати, ирландец.
- Нет, немец.
- Ошибаетесь. Он родом из Ирландии.
- Да я с ним в Лондоне встречался, еще в молодости, и сам лично говорил с ним
по-немецки.
- Он специально говорил по-немецки, особенно когда встречался с ирландцами.
Не хотел, знаете ли, афишировать свое происхождение. Стыдился его, вот и не хотел,
чтоб они знали. Да ну его к богу!
- Да, тогда он, выходит, и впрямь ирландец, хоть и неприятно это признать. Ну а
Джордж Гершвин? Он что, по-вашему, тоже ирландец?
- Зато писал хорошую музыку.
- Да он ни одной приличной ноты не написал! Все они хороши - и Виктор
Герберт, и Джордж Гершвин, и Джером Керн, и этот, что вопит: "Покупайте мыло для
прыщавых подростков!", и Лоренс Тиббетт, воет, как козел. Вот в Тампико я поймал
симфонию Моцарта "Юпитер", вы, конечно, о ней и слыхом не слыхивали. Передавали
из Рима. А в Панаме поймал "Седьмую" Бетховена, оркестр под управлением Бичема,
из Лондона.
- Да ну его к богу, Бетховена!
- Ах, ну его к богу, вот как?! И это осмеливаетесь говорить вы? Впрочем, чего
ждать от торговца мылом. Да знаете ли вы, что он был величайшим композитором в
мире?
- Ни хрена не был.
- А кто тогда, кто? Не иначе, Уолтер Дональдсон?
- Погодите минутку.
На веранде уже собралось несколько mariachis, но публики было еще мало, поэтому
стояло временное затишье. Я подозвал одного из них и взял у него гитару. Настроена
она была, как ни странно, нормально. На пальцах еще оставались мозоли, с времен той
работенки в Мехико-Сити. Я сыграл вступление к "Дон Жуану" и запел. Не
выпендривался, не актерствовал, просто пел вполголоса, а закончив, отбил такт и
прижал пальцами струны.
Он к тому времени перешел к десерту и молча поглощал его. Потом подозвал
гитариста, довольно долго чирикал с ним о чем-то по-испански и положил на столик
несколько бумажных купюр. Гитарист притронулся к шляпе и отошел. Официант
забрал тарелку и, стоя у стола, пялился на него.
- Дело тут деликатное. Всегда был поклонником Бетховена, еще с молодости, но
часто задавался вопросом: может, все-таки не он, а Моцарт был величайшим из всех
музыкальных гениев? Так что, может, вы и правы, может быть... Я купил у него гитару.
Возьму ее на борт. Там у меня груз, порох, и мы не можем отправиться, прежде чем я
не подпишу миллион каких-то кретинских бумажек. Вы должны быть в доке ровно в
полночь. Вскоре после этого снимаемся с якоря.
Я оставил его и понесся, словно на каблуках у меня выросли крылья. Интуиция
подсказывала: до полуночи надо затеряться, выждать, идти в гостиницу вовсе ни к
чему. Но я еще не ел и просто не мог пойти один в кафе, и вот где-то около девяти
оказался у гостиницы.
И не успел зайти в патио, как понял, что там что-то произошло.
На табуретах были расставлены свечи и две-три масляные лампы. Наша машина
стояла на месте, но перпендикулярно ей был припаркован огромный лимузин, и в
патио было полно народу. У лимузина стоял плотного сложения парень с черными
лоснящимися волосами, в офицерской форме с погонами, кольтом у бедра. И курил.
Она сидела на капоте нашей машины. А между ними выстроились в ряд мексиканцы,
целая дюжина, наверное. Похоже, часть из них были постояльцами гостиницы, часть
служащими, а последний - hostelero. Их обыскивали два солдата с ружьями.
Разделавшись с hostelero, они заметили меня, подошли, схватили и поставили рядом с
ними. И тоже начали обыскивать. Мне никогда не нравились такого рода шуточки,
особенно если учесть, что на этих гориллах не было даже ботинок.
Когда обыск закончился, парень в погонах прошелся вдоль ряда и с каждым
говорил по-испански. Это заняло приличный отрезок времени. Добравшись наконец до
меня, он тоже начал что-то вякать, но тут она сказала ему пару слов, и он заткнулся.
Злобно взглянул на меня и сделал знак пальцем отойти в сторону. Нельзя сказать, что
тыканье пальцем привело меня в восторг, равно как и шмон.
Потом он проорал солдатам какую-то команду, и они бросились обыскивать
номера - заходили туда и тут же выходили. Через минуту один из них взвыл и
проворно выскочил наружу. Тип в погонах направился к нему, тут же они начали
выносить из комнаты наши бобы, наши яйца, кукурузную муку, котелки и миски,
уголь, мачете - словом, все, что мы привезли с собой в машине. Какая-то женщина
запричитала, а hostelero стал умолять о чем-то офицера, но без толку. Солдаты
схватили его и поволокли со двора на улицу. Потом офицер пролаял еще одну команду
и взмахнул рукой. Люди разошлись по комнатам, было слышно, как оттуда раздаются
жалобные причитания и стоны. Офицер подошел к Хуане, обнял за талию, она
захихикала, и они стали болтать по-испански. Он не терял времени даром - вернул
похищенное и ждал теперь вознаграждения.
Она зашла в комнату и вскоре вышла оттуда со шляпной коробкой и еще каким-то
барахлом. Он распахнул дверцу лимузина.
- Ты что, уезжаешь с этим типом?
Сам не знаю, как это у меня вырвалось. Надо было не дергаться, дать ей спокойно
уехать, но крик слетел с губ, казалось, помимо моей воли. Она обернулась, глаза
удивленно расширились, словно она ушам своим не верила.
- Но, пожалуйста, это же politico!
- Я спросил: ты что, с ним едешь?
- Ну да. Ты оставаться здесь. Я приеду ma?ana, очень рано. Потом смотреть на
дом, да.
Она выпалила все это фальшиво-небрежным тоном. Но обманывала не меня, его,
чтоб не навлечь на меня неприятностей. И продолжала выразительно смотреть широко
распахнутыми глазами, намекая, чтоб я заткнулся. Я стоял возле нашей машины, и он
подошел и что-то рявкнул. Она подошла следом, что-то сказала ему по-испански, и он,
похоже, успокоился. Наверное, объяснила, что я американец и связываться со мной не
стоит. Я облизал губы, стараясь успокоиться, убедить себя в том, что сейчас главное -
без эксцессов добраться до парохода. Я пытался убедить себя в том, что эта девица -
всего лишь жалкая мексиканка, что она вовсе ничего для меня не значит, и если и
собирается провести ночь с этим жирным шутом гороховым, тут нет ничего
особенного, она поступала так сотни раз, и вообще это меня не касается. И черт с ней.
И может, если б она не казалась такой неотразимо хорошенькой сейчас в лунном свете,
я бы промолчал. И потом, что-то все же произошло тогда в этой церкви, что заставляло
чувствовать, что отныне она принадлежит мне и только мне. Изо рта против воли
вырвалось:
- Ты не едешь!
- Но он politico...
- Ну и что? Только оттого, что он politico и собрался открыть с тобой какой-то
вшивый бордель для матросов, он вообразил, что имеет на тебя какие-то права?! Он
ошибается. Никуда ты не едешь!
- Но...
Тут подошел он и прошипел мне в лицо какую-то фразу по-испански. Стоял он так
близко, что до лица долетала слюна. Говорили мы негромко, я был слишком подавлен,
чтоб кричать, а мексиканцы вообще склонны говорить тихо. Он закончил тираду,
выпрямился и снова сделал жест пальцем в сторону гостиницы. И тут я ему вмазал. Он
упал. Я наступил ему на руку, выхватил пистолет из кобуры.
- Вставай!
Он не шелохнулся. Вырубился полностью. Я покосился в сторону гостиницы.
Оттуда по-прежнему доносились причитания и стоны, там ничего не слышали. Тогда,
распахнув дверцу, я втолкнул ее в машину, закинул туда же шляпную коробку и еще
какие-то вещи, обежал "форд", бросил револьвер на сиденье, прыгнул за руль и завел
мотор. Через секунду мы выехали со двора, а еще через секунду - на главную дорогу.
Я включил фары и сунул револьвер ей в руку. Еще через несколько секунд мы уже
были в центре. Только тут я сообразил, какую допустил промашку: свернул со двора
направо, а не налево. Надо было убираться из города, и как можно быстрей, пока этот
придурок не пришел в себя, а развернуться я не мог. Не мог в буквальном смысле
слова. Улочка была так узка и так забита ослами, свиньями, козами и людьми, что даже
со встречной машиной разминуться было практически невозможно, не то что
развернуться. Она тянулась через весь город, а затем превращалась в дорогу,
поднимавшуюся вверх, в гору, к большому туристическому отелю и там обрывалась. Я
медленно ехал по ней, на лбу у меня выступил пот и на спине тоже и сбегал, как
казалось, прямо в ботинки. Движения не было. Я свернул вправо, на боковую дорогу, в
надежде, что через квартал-другой отыщется какая-нибудь лазейка в виде проулка, по
которому можно будет попасть обратно на нужную мне дорогу. Однако никакого
проулка не оказалось. Улица разветвлялась на две дороги, идущие открытым полем и
уходящие, насколько можно было судить в темноте, тоже куда-то в горы. Пришлось
выехать в поле, чтоб развернуться. Я надеялся успеть проскочить обратно через город,
хотя даже сам Джесс Уиллард вряд ли смог бы пребывать в ауте дольше. И тут вдруг
позади послышались выстрелы, крики и вой мотоциклетной сирены. Поздно! Нас
отрезали. Я выключил фары и направил машину к лощине, заросшей кокосовыми
пальмами, туда по крайней мере не проникал лунный свет.
Развернувшись капотом в сторону города, я выключил мотор и начал обдумывать
ситуацию. Теперь все зависит от того, заметил ли кто-нибудь, как я свернул с главной
улицы. Если нет, то можно на время затаиться, выждать, пока не зайдет луна, а
фараоны немного не утихомирятся, а потом попробовать прорваться через город, пока
они не опомнились, и выехать на шоссе к Мехико-Сити. О корабле я старался не
думать.
Минуту спустя вой сирены усилился, и я заметил три ярких огонька,
продвигавшихся по шоссе из города, вдоль гавани. Выходит, они уверены, что в городе
меня нет и что я теперь на пути к Мехико-Сити, вот и устремились вдогонку. Это
означало, что какое-то время, может даже всю ночь, мы в безопасности. Но тогда
получается, что в Мехико ехать нельзя, можно нарваться на патруль, возвращающийся
в город. А Мехико-Сити - единственное место, куда отсюда можно попасть. Других
дорог просто не существует.
Мы сидели в машине в темноте, и вдруг я услышал, что она плачет.
- Зачем ты так делать? Зачем так делать со мной?..
- Ты что, не понимаешь? Но я же... - Я пытался произнести "люблю тебя", но
слова застряли в горле. - Я хочу тебя. И не хочу, чтоб он отнял тебя у меня.
- Это неправда. Ты уезжать!
- С чего это ты взяла?
- Ты теперь петь, да. Ты петь лучше, чем кто-нибудь в Мексика. И ты оставаться в
Акапулько в доме? Почему лгать? Ты уезжать.
- И не думал даже.
- А мне теперь все очень плохо. Нет дома, нет. Может, он даже стрелять меня, да.
Я не могу работать в Мехико. Он очень большой politico, да. О, зачем ты это делать,
зачем?
Мы просидели в машине еще какое-то время. Как ни странно, но обманщиком я
себя почему-то не чувствовал. Хотя она и обозвала меня именно так и я, безусловно,
подпортил ей бизнес. Но обманщиком или подлецом я себя совершенно не чувствовал.
И тут меня, словно током, пронзила подспудная мысль: ведь я вовсе не собираюсь с
ней расставаться.
- Хуана...
- Да?
- Послушай внимательно. Хочу тебе кое-что сказать.
- Пожалуйста, не говорить ничего.
- Во-первых, ты была права, когда говорила, что я собираюсь уехать. Тут я тебе и
вправду наврал. Когда я был в городе, удалось договориться с одним человеком. Он
согласился отправить меня в Estado Unidos de Norte , на корабле. Корабль отплывает в
двенадцать.
- Я знать, что ты мне врал, когда уходить в город. Да.
- Да, хорошо, врал. Ну а что дальше, хочешь знать?
Она довольно долго не отвечала. Впрочем, какая-то работа мысли в ней
происходила, это было заметно по тому, как она на секунду-другую задержала
дыхание. А потом повернула ко мне голову и так же быстро отвернулась.
- Да...
- Когда я шел в гостиницу... В общем... я собирался отвести тебя ужинать, побыть
вместе немного, а потом смотаться, якобы в туалет, и больше уже не приходить. А тут
произошла эта заваруха, и я понял, что просто не могу тебя отпустить, и дело вовсе не
в том, что мне не понравился этот тип, нет. Просто ты мне нужна, и я не мог вынести...
Ну, в общем, не хотел, чтоб ты была с ним.
- Но почему?
- Сейчас, погоди. Я еще не закончил. Мне надо уехать. Помнишь, я говорил тебе,
что был певцом. Очень хорошим певцом, одним из лучших в мире. И зарабатывал кучу
денег. И заработаю опять, но здесь, в Мексике, ничего не получится. Мне надо
вернуться на родину, в Estado Unidos de Norte. Теперь поняла? Хочешь ехать со мной?
- Это очень большая страна?
- Гораздо больше Мексики.
- Как ты ехать?
- У нас есть машина, у тебя еще осталось немного денег. Скоро они уймутся,
тогда мы проедем через город, быстренько. Самое главное - успеть до рассвета.
Завтра к ночи тронемся снова и, если повезет, доберемся до Мехико-Сити. Выждем
еще денек, а там можно попробовать доехать до Монтерея. Еще одна ночь - и мы уже
в Ларедо. Там придумаем, как переправить тебя. Ну а как окажемся в моей стране, там
уже все будет в порядке.
- Это не есть возможно.
- Почему?
- Они знать авто. Они ловить нас, точно ловить.
Я понимал, что она права. В Штатах стоит только пересечь государственную
границу, и можешь ехать куда душе угодно, тебе уже ничего не грозит. Здесь же
государственная граница мало что значит. Эти типы с ружьями, федеральные войска,
их машины понатыканы вдоль всех границ, и они нас не упустят, когда бы мы ни ехали
- ночью, днем, в любое другое время...
- Может, автобус?
- Что ты сказала, Хуана?
- Ехать немножко, прятать авто. Потом утром сесть автобус. Может, они не
поймать.
- Хорошо, так и сделаем.
- Но почему... Почему ты не ехать один?
- Ну вот, мы и подошли к главному. Скажи, я тебе нравлюсь?
- Да, очень.
- Ты мне тоже.
Я сидел и пялился на нее, как дурак, во все глаза, про себя удивляясь, почему не в
силах пойти до конца, сказать, что просто люблю ее, и все тут. И вдруг вспомнил,
какое бессчетное число раз выпевал эти слова на трех-четырех разных языках, как
фальшиво они звучали и сколько неприятностей наживал, применяя их в жизни. И
постепенно они, эти слова, стали мне ненавистны, но не из-за того, что они говорили, а
из-за того, что недоговаривали. Они говорили о чем угодно, только не о том, что ты
чувствуешь всеми своими костями, животом, другими частями тела. Они говорили, что
ради женщины ты готов умереть, но молчали о том, как можно изголодаться по
женщине. Хотеть просто быть рядом с ней, быть уверенным, что и она тоже хочет быть
рядом.
- Я не могу... подобрать более... сильных слов, Хуана. Впрочем, наверное, и не
стоит.
- Они ловить нас, конечно. Они нас убивать.
- Может, все же рискнем?
И снова она довольно долго не отвечала, потом взяла меня за руку, сжала в
ладонях, подняла глаза, и я понял - как бы там дальше ни обернулось, но все это
всерьез и время шуток кончилось. Так уж получилось.
- Да.
В ушах у меня зазвенело, и я спросил туповато:
- "Да", а дальше?
- Ты о чем?
- Я вот что подумал, Хуана. Не пора ли тебе как-то начать называть меня? Не век
же ты будешь обращаться ко мне "сеньор", а?
- Я буду звать тебя "милый" .
Конечно, мне хотелось, чтоб она выбрала какое-то более оригинальное обращение,
отличное от того, каким называла любого вилхокенского тупицу, возникавшего у ее
лачуги, но я смолчал. И вдруг у меня перехватило горло - я понял, что это вовсе не
"милый". Она называла меня Джонни, на свой манер.
- Поцелуй меня, Хуана.
Город к тому времени погрузился во мрак и тишину. Я завел мотор, вывел машину
из лощины, выехал на дорогу и сразу же набрал приличную скорость, чтобы не
поднимать лишнего шума. Теперь, когда никакого лишнего барахла в "форде" не было,
он мчался почти бесшумно. Однако на въезде в центр я сбросил газ и мы едва ползли,
пока не выбрались на главную улицу. Там я остановился и прислушался. Полная
тишина. И я снова завел мотор и свернул налево, за угол. Фары не включал - полная
луна низко висела над океаном, но правая сторона дороги оставалась в тени. Мы
проехали примерно полквартала, как вдруг она тронула меня за руку. Я съехал к
обочине и остановился. Примерно в трех кварталах от нас по левую сторону маячила
фигура фараона, ярко освещенная луной. Правда, он находился к нам спиной и шел
дальше, вниз по улице. Никого больше поблизости видно не было. Она нагнулась ко
мне и прошептала:
- Он уходить, да, - и взмахом руки показала за угол.
Я выждал еще секунд пять, затем потянулся к зажиганию. Машина вдруг слегка
накренилась. Кто-то был рядом, стоял, опираясь о капот. Пистолет лежал на сиденье. Я
схватил его, резко развернулся. И дюймах в шести увидел коричневое лицо. Лицо
Коннерса.
- Ты, что ли, парень?
- Да. Господи, ну и напугал же ты меня!
- Где пропадал? Я искал по всему городу. Нам давно пора отчаливать. Ты что,
издеваешься, что ли?
- Попал в передрягу.
- Только не говори мне, что это ты врезал генералу.
- Я.
Глаза его едва не выскочили из орбит, и он перешел на еле слышный шепот:
- А ты знаешь, парень, что тебе за это светит? Смертная казнь, да-да. Смертная
казнь...
- И тем не менее.
- Да тихо ты! Уже весь город знает. Вдруг кто-то не спит и услышит английскую
речь? Поднимут шум, и ты пропал... Усек, что за это светит? Смертная казнь. Сцапают,
запихнут в кутузк
...Закладка в соц.сетях
