Жанр: Детектив
Серенада
...осить тебя?
- Я убивать этот человек, да. За то, что он делать с тобой, за то, что делать со
мной. Я должна была убить. Я понимать эти вещи сразу, в ту ночь, когда слышать о
immigration, понимать, что я должна убить его. Я спрашивать тебя? Нет. Тогда что я
должна делать? Да? Что делать?
- Послушай, ради всего святого...
- Что я делать? Скажи, что я делать?
- Если б я знал, черт!.. Ну посмеяться над ним, что ли...
- Я говорить прощай. Да, я подходить к тебе, помнишь? Хуана подходить,
целовать и сказать adios. Да, я убивать его и потом прощай. Я знать. Я так сказать. Ты
помнишь?
- Не знаю. Ладно, довольно об этом. Лучше...
- И потом ты приходить на корабль. Я слабая. Я любить тебя сильно. Но что я
тогда делать? Что говорить?
- Прощай, наверное. Это все, что ты умеешь говорить.
- Да. Еще раз я говорить прощай. Capitan, он тоже знать, он тоже говорить тебе
уйти. Но ты не уйти. Ты остаться. Опять. Я любить тебя очень сильно... И теперь опять
три раза я говорить тебе уходить. Это конец. Я говорить тебе прощай.
Она избегала моего взгляда. Глаза ее снова уставились в пустоту, а ноги
продолжали носить тело по комнате развалистой шаркающей походкой. Я пару раз
открыл рот, собираясь сказать, чтоб она прекратила это хождение, но не мог.
- Ну и что же ты собираешься делать, скажи мне на милость? Ты знаешь?
- Да. Ты уехать. Ты давать мне деньги, немного, чуть-чуть. Я идти работать,
получать маленькая работа, может быть, muchacha на кухня. Никто меня не знать, я
выглядеть, как любая другая muchacha. Я получать работа, да. Потом я идти
священник, сознаться в моем pecado .
- Ну конечно, так и знал! Тогда позволь мне сказать тебе вот что! Ты сознаешься
в pecado, тут-то тебе и конец.
- Не конец. Я давать деньги церковь, они меня не выдавать. Тогда я иметь покой.
А потом когда-нибудь возвращаться Мексика.
- Ну а что же я?
- Ты ехать. Ты петь. Ты петь для радио. Я слушать. И вспоминать. Ты тоже
вспоминать, может быть... Вспоминать маленькая глупая muchacha...
- Слушай, ты, маленькая глупая muchacha, все это, конечно, замечательно, если
бы не одно "но". Мы с тобой связаны, раз и навсегда, и...
- Зачем говорить так?! Это конец. Неужели ты не понимать эти вещи? Ты не
ехать, и тогда они меня брать. Меня одна они не найти. С тобой - да. Они меня брать
и что делать со мной? В Мехико, может, и ничего, если politico не выдать. В Нью-Йорк
я знать что. И ты тоже знать. Приходить soldados, класть мне на глаза paquelo , вести
меня к стене и стрелять. Почему хотеть для меня эти вещи? Ты любить меня, да. Но это
конец!
Я пытался спорить, встал и попробовал обнять ее, остановить это метание по
комнате. Она вырвалась. Бросилась на постель и лежала, глядя в потолок. А когда я
подошел, отмахнулась. С этого дня она спала в своей постели, а я - в своей. И что бы
я ни вытворял, какие ни предпринимал попытки и уговоры, переломить ее не
удавалось.
Я не оставил ее. Просто не мог, и все тут. И не то чтобы я так уж сходил по ней с
ума, нет. Дело в том, что изменилась сама основа наших отношений. Вначале я думал о
ней примерно ее словами, как о маленькой глупой muchacha, которую приятно трогать,
с которой мне так нравилось спать и валять дурака. Но потом оказалось, что в каких-то
самых главных жизненных вещах она куда сильнее меня, и, чтобы удержаться на
плаву, я должен быть с ней. Уехать я, конечно, мог, но понимал - не поможет. Все
равно тут же возьму обратный билет на самолет.
С неделю после этого мы проводили все дни в молчании, каждый лежа на своей
постели, затем она вставала, одевалась и выходила. Оставшись один, я боролся с собой,
старался не думать о пении, молил Бога, чтоб он дал мне силы сдержаться и не набрать
полную грудь воздуха, чтобы потом выдохнуть его вместе со звуком. Затем однажды в
голову пришла мысль о священнике, и меня прошиб холодный пот: а вдруг именно к
нему она ходит? И вот как-то раз я встал и последовал за ней. Но она прошла мимо
собора, тут мне стало стыдно, и я повернул обратно.
Однако необходимо было как-то отвлечься, и я начал ходить на бейсбольные
матчи. Можете себе представить, как обстояло дело с развлечениями в Гватемале, если
выбрать пришлось бейсбольные матчи. У них существовала лига, игры в которой
происходили между командами Манагуа, Гватемалы, Сан-Сальвадора и нескольких
городов Центральной Америки, и среди болельщиков разгорались не меньшие страсти,
чем где-нибудь в Чикаго, на мировом первенстве, с непременными криками "Долой
судью!" и прочее. На стадион ходили автобусы, но я предпочитал добираться пешком.
Чем меньше людей будут иметь возможность созерцать меня вблизи, тем лучше. И вот
однажды я оказался на матче, где подающий - звезда из Сан-Сальвадора. В газетах он
фигурировал под именем Барриос, но, очевидно, был все же по происхождению
американцем или жил в Штатах какое-то время. Это было видно по тому, как он
двигался. Индейцы в большинстве своем бросают мяч резкими толчками, а отбивая
его, допускают такие промашки, что просто глазам своим не веришь. Но этот парень
двигался легко и мягко, а при подаче выкладывался на полную катушку, усиливая
бросок всем своим весом. И задавал противнику такого жару, какой ему и не снился.
Он один стоил всей команды. Я сидел, следя за каждым его движением, и вдруг сердце
у меня остановилось. Неужели началось снова то, что было тогда с Уинстоном?..
Неужели этот парнишка возбуждает во мне чувства, не имеющие никакого отношения
к игре в бейсбол? Неужели это происходит из-за того, что она вышвырнула меня из
своей постели?
Я поднялся и двинулся к выходу. Теперь я понимаю, это были всего лишь нервы,
после смерти Уинстона с этой главой моей биографии было покончено. Но тогда думал
иначе. Всеми силами пытался выбросить это из головы и не мог. Я перестал ходить на
бейсбольные матчи. Но примерно недели через две вдруг пронзила мысль: а что если
снова мне грозит превращение в "священника"? Неужели в этой проклятой, забытой
Богом дыре я должен лишиться всего, и даже голоса?.. И вот появилась навязчивая
идея: мне обязательно нужна женщина, если не удастся переспать с женщиной, я
погиб.
Она больше не ходила со мной слушать оркестр. Оставалась дома и лежала в
постели. И вот однажды вечером я вышел и вместо того, чтоб направиться в парк, взял
такси.
- "Ла Лоча".
- Si, se?or, La Locha.
На матче я слышал, как какие-то парни переговариваются об этой самой "Ла Лоче",
но не знал, где это находится. Оказалось, что на Десятой авеню, причем район
поразительно отличался от ему подобного в Мехико. Он был застроен аккуратными
домами, у каждого над дверью красный фонарь - в лучших традициях данного рода
заведений. Я позвонил, меня впустил какой-то индеец. Думаю, все публичные дома во
всем мире одинаковы: большая комната с фонографом с одной стороны и
электрическим пианино в середине, с непременным изображением Ниагарского
водопада на стене - картинка освещалась, стоило бросить в щель монету. Обои с
красными розами, а в углу бар. Над баром обнаженная, написанная маслом, а в
застекленном шкафчике - ряды продолговатых прямоугольных банок. Когда
гватемальский мужчина хочет показать девушке, что такое по-настоящему шикарная
жизнь, он обязательно угощает ее консервированной спаржей.
Индеец долго и с любопытством разглядывал меня, и женщина за стойкой тоже.
Сперва я подумал - из-за итальянского акцента, с которым я говорил по-испански, но
затем оказалось, что дело было в шляпе в буквальном смысле слова. За столиком сидел
офицер и читал газету. Он был в головном уборе. Тут я опомнился и надел шляпу.
Заказал cerveza , и в этот момент в комнату вошли три девушки. Стали у стойки и
принялись строить мне глазки. Две типичные латиноамериканки, одна белая, она
выглядела самой опрятной и чистой из всех. Я подошел и обнял ее за талию, ее
подружки, получив напитки, отошли к столику, где сидел офицер. Одна из них
включила радио, другая пошла танцевать с офицером. Я тоже начал танцевать со своей
девушкой. При ближайшем рассмотрении она оказалась довольно хорошенькой. Лет
двадцати двух, не больше, и даже свитер и нелепое зеленое платье не могли скрыть
изящных очертаний фигуры. Но она все время теребила меня за руку и на все, что я ни
говорил, отвечала высоким писклявым голоском, который страшно действовал на
нервы. Я спросил, как ее зовут. Она ответила - Мария.
Мы станцевали еще один танец, и, видит Бог, тянуть не было смысла. И я спросил,
не желает ли она подняться наверх. Не успела закончиться очередная мелодия, как она
уже вывела меня из залы.
Мы поднялись, вошли в ее комнату, и она включила свет. Обычная спальня
обычной шлюхи. За исключением одного предмета. На бюро стояла подписанная
фотография Энзо Лючетти, баса, с которым я пел много лет назад во Флоренции.
Сердце у меня упало: а что если он в городе? Тогда надо сматываться, и как можно
быстрей. Я взял фотографию и спросил, кто это. Она ответила, что не знает. До нее
здесь жила другая девушка, совершенно потрясающая, она даже побывала в Европе, но
потом подхватила enferma , и ей пришлось уйти. Я поставил фотографию на место,
заметив, что, судя по всему, на ней снят итальянец. Она спросила, не итальянец ли я. Я
ответил - да.
Заняться больше было нечем, кроме как осуществить цель своего визита. Она
начала скидывать одежду. Я тоже начал раздеваться. Затем она выключила свет, и мы
легли. Я не хотел ее, но меня охватило какое-то странное неестественное возбуждение,
наверное, оттого, что я знал, что должен овладеть ею. Все свершилось невероятно
быстро и как бы прошло мимо меня. Мы лежали рядом, и я пытался заговорить с ней,
но разговаривать было не о чем. Затем я овладел ею еще раз; следующее, что помню,
- я уже одеваюсь. Десять кетсалей. Я дал ей пятнадцать. Тут она стала страшно
любезной и ласковой, но все это напоминало назойливость пуделихи, норовившей
забраться вам на колени. Домой я вернулся в начале одиннадцатого. Хуана уже спала.
Я разделся, не зажигая света, влез в постель и подумал, что наконец наступит желанное
успокоение. Но тут дирижер снова ткнул в меня палочкой, и я пытался запеть, а вокруг
стоял хор, не сводя с меня глаз, и я страшно закричал, стараясь объяснить им, почему
не могу петь. Проснулся, но крики все еще отдавались эхом в ушах, а надо мной стояла
она и трясла меня за плечо.
- Милый! Что ты?
- Просто сон.
- А-а...
И она вернулась в свою постель. Болела уже не только переносица, все лицо
разламывала чудовищная боль, и я снова заснул не раньше двух.
С того дня я начал метаться, словно в лихорадке, и чем больше метался, тем
сильнее донимала эта проклятая внутренняя дрожь. Я ходил туда каждый вечер, в
конце концов Мария так опротивела мне, что стало тошно на нее смотреть. Я
попробовал встречаться с другими девочками, латиноамериканками, но и они мне
опротивели. Пошел в другое заведение и попробовал с другими. Затем принялся
подбирать их просто на улице и в кафе и заводить в дешевые гостиницы.
Регистрироваться там не просили, да я и не навязывался. Просто платил деньга, трахал
их и около одиннадцати отправлялся домой. Затем вернулся в "Ла Лоча" и снова
занялся Марией. Чем больше их у меня было, тем сильнее хотелось петь. И все это
время я по-настоящему желал только одну женщину в мире, этой женщиной была
Хуана, но Хуана обратилась в лед. После той ночи, когда я разбудил ее страшным
криком, она вела себя так, словно мы едва знакомы. Мы говорили на разные
отвлеченные темы, но стоило мне сделать хоть маленькую попытку к сближению, как
она тут же замыкалась и делала вид, будто вовсе меня не слышит.
Однажды ночью снова заиграли вступление к "Паяцам" и я приготовился выйти изза
занавеса, чтобы опять увидеть дирижера. Но я уже почти привык к этим видениям и
проснулся. Попробовал задремать снова, как вдруг с ужасающей отчетливостью
осознал, что я не дома. Я был в постели с Марией. Должно быть, лежал, слушая ее
визгливую болтовню о том, что дожди скоро кончатся и наступит хорошая погода, и
заснул. К тому времени я стал постоянным клиентом, и вот она, выключив свет,
оставила меня в покое. Я вскочил, включил свет и глянул на часы. Два. Торопливо
натянул одежду, бросил на бюро банкноту в двадцать кетсалей и сбежал вниз. В зале
полным ходом шла ночная жизнь. Армейские чины, адвокаты, кофейные короли и
банановые магнаты - все были здесь, девушки суетились, спаржа подавалась горами,
радио, фонограф и пианино гремели на полную мощность. Я вылетел из двери. У края
тротуара выстроилась целая вереница такси. Я прыгнул в машину и поехал к дому.
Наверху горел свет. Я вошел и начал подниматься по ступеням.
На полпути вдруг почувствовал, как что-то движется мне навстречу. Отступил на
шаг и сжался в ожидании удара. Но удара не последовало. Она промчалась мимо вниз,
но в полутьме я успел увидеть, что одета она на выход. На ней была красная шляпа,
красное платье, красные туфли, золотые чулки, по лицу размазана помада. Впрочем,
отметил я все это лишь мельком. Главное было не это, а то, что она неслась, словно
ветер. Преодолев прыжком ступеней шесть, я нагнал ее у двери. Она даже не
вскрикнула. Она вообще не кричала, не говорила громко, нет, этого за ней не водилось.
Молча впилась зубами мне в руку и рванулась к двери. Я снова поймал ее, и мы начали
драться, словно пара диких животных. Затем я отшвырнул ее к стенке, обхватил
обеими руками и понес наверх, а она била меня каблуками по коленям. В спальне я
отпустил ее. Мы стояли лицом друг к другу, тяжело дыша, глаза ее сверкали, как два
огонька, а руки мои были скользкими от крови.
- Что это ты удумала? Куда собралась?
- Куда? В "Ла Лоча", откуда ты пришел.
Да, удар, что называется, под дых. Я был уверен, что она даже не слышала об этой
самой "Ла Лоча". Однако постарался придать лицу невозмутимое выражение.
- Что за Лоча такая? Понятия не имею, где это.
- А-а, опять лгать, да?
- Не знаю, о чем ты. Вышел прогуляться и заблудился, вот и все.
- Ты лгать, ты опять лгать! Ты думать, та девочка не говорить мне о
сумасшедший итальянец, который приходить к ней каждый ночь? Ты думать, она мне
не говорить?!
- Ага, так вот где ты проводишь время!
- Да.
Она стояла и смотрела на меня, вызывающе улыбаясь. Наверное, я должен убить
ее. Да, будь я настоящим мужчиной, я должен был бы взять ее за горло и душить, пока
лицо не почернеет. Но я не хотел ее убивать. Колени у меня дрожали, я ощущал
слабость и тошноту.
- Да, я туда ходить. Найти маленькая muchacha для компания, маленькая
muchacha вроде меня, для приятный беседа и выпить чашка шоколада после сиеста. И
что говорить эта маленькая muchacha? Только о сумасшедший итальянец, который
приходить каждая ночь и давать ей на чай пять кетсалей. - Тут она, копируя Марию,
произнесла писклявым голоском: - Si, cinco quetzales!
Она меня добила. Я облизнул губы, постарался хоть немного унять дрожь.
- Ладно. Больше врать не буду. Да, я там был. И прошу, давай прекратим эту
сцену и поговорим нормально, как раньше, а?
Она отвернулась, но я заметил, что губы у нее задергались. Я пошел в ванную и
начал смывать кровь с руки. Так хотелось, чтоб она вошла туда вслед за мной! Если
войдет, все еще можно поправить. Она не вошла.
- Не говорить больше. Ты не уходить, тогда уходить я! Adios!
И она слетела вниз и выбежала на улицу, прежде чем я успел выскочить на
лестничную площадку.
Глава 14
Вылетев на улицу, я увидел, как от угла отъехало такси. Я закричал, но машина не
остановилась. Другого такси в поле зрения не было, пришлось пройти в поисках целый
квартал, пока я не оказался у гостиницы. Там я сел в машину и велел водителю отвезти
меня в "Ла Лоча". К этому времени на улице выстроилось, наверное, штук двадцать
автомобилей и жизнь во всех домах, похоже, била ключом. Тут мне пришло в голову,
что, даже если она сюда и забежала, они вряд ли выдадут ее, а если я начну обыскивать
комнату за комнатой, вполне могут вызвать полицию. Тогда я подошел к первому из
припаркованных там такси и спросил водителя, не видел ли он девушки в красном
платье, входящей в один из домов. Он сказал, что нет. Я сунул ему кетсаль и попросил
в случае, если он ее заметит, зайти в "Ла Лоча" и сообщить мне. Потом подошел к
следующему водителю, затем еще к одному и, раздав с полдюжины кетсалей, обрел
наконец надежду, что стоит ей показаться на улице, как я через десять секунд буду об
этом знать. И зашел в "Ла Лочу". Нет, девушка в красном отсюда не выходила, сказал
индеец. Я заказал выпивку, сел на диван рядом с одной из девушек и стал ждать.
Около трех начала выходить адвокатура, затем военные, потом все остальные -
те, кто не остался на всю ночь. В четыре меня выставили. У тротуара еще дежурили
два-три такси, но все водители в один голос твердили, что никакой девушки в красном,
равно в каком-либо другом платье, они на улице не видели. Я дал одному из них
кетсаль и попросил отвезти меня домой. Там ее не было. Я разбудил японцев. После
битого часа объяснений на ломаном испанском и выразительной жестикуляции я все
же вытянул из них все, что они знали, и получил примерную картину того, что
произошло. Около девяти она начала собирать вещи. Затем села в такси, погрузила в
него багаж и уехала. Затем вернулась и, увидев, что меня все еще нет дома, снова ушла.
Потом опять вернулась, уже во второй раз, примерно в полночь, в красном платье, и
все расхаживала по комнате, поджидая меня. Затем вернулся я, произошла ссора, она
снова вышла и больше уже не вернулась.
Я побрился, смыл с руки высохшую кровь, переоделся. Около восьми пытался
позавтракать, но еда в горло не лезла. Примерно в девять в дверь позвонили. Это был
таксист. Оказывается, он слышал от других водителей, что я разыскиваю какую-то
девушку в красном. Да, он вез ее сегодня ночью и может показать куда. Я схватил
шляпу, влез в машину, и он отвез меня к дешевой заплеванной гостинице, где мне
доводилось бывать во время своих похождений. Да, сказали там, дама, попадающая
под мое описание, здесь была. Сперва пришла рано вечером, переоделась и вышла,
затем вернулась, уже очень поздно. Нет, она не зарегистрировалась. А сегодня,
примерно в 7.30 утра, выехала. Я спросил, как она была одета. Они пожали плечами. Я
спросил, взяла ли она такси. Они ответили, что не знают. Я поехал назад, домой. Чем
больше я об этом размышлял, тем более очевидным становилось следующее. Причина
ее ухода крылась вовсе не в том, что я заявился так поздно. Она задумала побег заранее
и, выехав, вернулась, возможно, попрощаться. Затем, обнаружив, что меня все еще нет,
снова поехала в гостиницу, переоделась в красное платье и пришла сюда с целью
досадить мне, намекнуть, что возвращается к прежней своей жизни. Вернулась она к
ней или нет и куда уехала - об этом я имел не больше представления, чем какойнибудь
лунный житель.
Я прождал весь день и следующий тоже. В полицию идти боялся. На каждую
уличную девушку у них заведена специальная карточка со всеми данными и
фотографией, и, если она отправилась на Десятую авеню заниматься старым своим
ремеслом, она обязана тут же зарегистрироваться. Стоит навести их на след - и ей
конец. К тому же неизвестно, под каким она теперь именем. Говоря с таксистами и
людьми из гостиницы, я не называл ни ее имени, ни своего. Говорил о ней просто как о
девушке в красном платье. Но и это теперь не поможет. Если они не заметили, в чем
она вышла из гостиницы, это означает, что красного платья на ней точно не было. Я
лежал, и ждал, и проклинал себя за то, что дал ей пять тысяч кетсалей, просто на
всякий случай. С такими деньгами она может скрываться от меня целый год. И тут
вдруг до меня дошло, что она могла отправиться куда угодно. Вообще уехать из
города.
Я заглянул в одну из дежурных аптек, зашел в кабинку телефона-автомата и
позвонил в "Пан-Америкэн". Говорил по-английски. Сказал, что я американец, что
познакомился на днях в отеле с дамой из Мексики и обещал отдать ей несколько
снимков, которые сам сделал во время нашей совместной прогулки по городу. Но ее
вот уже два дня как не видно, и я хотел бы узнать, не уехала ли она. Они спросили ее
имя. Я сказал, что имени не знаю, но на ней может быть меховое манто. Меня
попросили подождать. Затем после непродолжительной паузы ответили, да, портье
помнит меховое манто, которое он подавал мексиканской даме, и что, если я могу
подождать еще немного, они попробуют выяснить ее имя и адрес. Я снова ждал. Затем
они сказали, извините, к сожалению, адреса у них нет, но имя этой дамы миссис ди
Нола, и она улетела вчера утренним рейсом в Мехико-Сити.
Мехико был все тот же - те же козы, burros, pulquerias , те же базары, но времени
тратить на них я не стал. Прямо из аэропорта отправился в "Мажестик", новый отель,
открывшийся уже в мое отсутствие, зарегистрировался там как ди Нола и начал ее
искать. В полицию не обращался, никаких справок не наводил и вообще избегал
ходить пешком по улицам из боязни быть узнанным. Просто нанял таксиста и заставил
его методично объезжать город, уверенный, что рано или поздно непременно увижу ее.
Мы разъезжали взад-вперед по Гуантемольцину, и уличные девицы начали нас
узнавать и принимались издевательски визжать и хохотать, завидев нашу машину, а
водитель отмахивался и кричал им "postales" , чтобы заткнулись. Покупка почтовых
открыток - единственное возможное в данном случае алиби, оправдывающее
бесцельное блуждание по городу. Мы проезжали по каждой людной улице несколько
раз, и, если попадали в пробку, я только радовался. Глаза мои были прикованы к
тротуару. Вечером мы проезжали мимо каждого кафе, около одиннадцати, когда
закрывались кинотеатры, проезжали и мимо них - я надеялся увидеть, как она
выходит из дверей. Шоферу я своей цели не объяснял. Просто говорил, куда ехать.
День кончился - ни намека на ее присутствие в городе. Я велел водителю
подъехать завтра к одиннадцати утра. Завтра было воскресенье. Сев в машину, я
попросил отвезти меня в парк Чапультепек, будучи почему-то твердо уверен в том, что
непременно увижу ее там. Весь город съезжается в парк по воскресеньям: слушать
оркестр, кататься на лошадях, перемигиваться с девушками и просто гулять. Мы
разъезжали по парку часа три. Мимо зоопарка, эстрады для оркестра, озера с лодками,
начальника конной полиции проехали столько раз, что даже голова закружилась, но ее
нигде не было. Днем снова совершили рейд по городу, заезжая в каждое людное место.
Корриды не было, сезон еще не настал, но мы объехали стадион, а затем прочесали
бульвары, окраины и разные другие места. Он спросил, нужен ли мне после ужина. Я
ответил, что нет, но завтра жду его к десяти утра. Похоже, выбранная мною тактика не
срабатывала. Надо было подумать, как действовать дальше. Перекусив, я вышел
немного пройтись, имея вполне определенную цель. Прошел мимо двух-трех знакомых
мне людей - они и бровью не повели. И немудрено: из Мексики уезжал высокий
тощий американец с голодными глазами. Теперь же они видели перед собой средних
лет итальянца с животом, достающим чуть ли не до колен. Я добрел до "Паласьо де
Белла Артес", здание было ярко освещено. Пересек площадь и уже собрался было
присесть на каменную скамью, понаблюдать за входящей в театр публикой, но тут
увидел афишу: сегодня они давали "Риголетто". Меня вдруг охватило безумное
неистовое желание войти и спеть свою партию, чтобы утереть нос всей этой кодле,
показать, что я могу. Я торопливо отступил и свернул за угол.
Рядом с кассой, где продавали билеты на корриду, находилось кафе. Я вошел,
заказал абрикосовый брэнди и сел. Я твердил себе, что о пении надо забыть, что я
приехал сюда искать ее и ничто остальное волновать меня не должно.
В кафе было полно народу, трое или четверо мужчин стояли возле столика в углу.
Внезапно между ними промелькнуло что-то красное, и во рту у меня пересохло. Они
отошли и вернулись за свой столик, и тут я обнаружил, что смотрю прямо на нее.
Она была с Триеской, тореадором, к ним без конца подходили разные люди пожать
ему руку и снова отходили. Она увидела меня и быстро отвернулась. Наконец и он
увидел меня. Какое-то время очень пристально всматривался и, видимо, узнал. Что-то
сказал ей, и она рассмеялась. Кивнула и продолжала смотреть куда-то в сторону с
напряженным от волнения лицом. Затем снова улыбнулась, а он продолжал сверлить
меня взором. По тому, как они себя вели, было очевидно, что он никак не связывает
меня с Нью-Йорком, вообще не знает, что там произошло. Он видел перед собой всего
лишь парня, который однажды увел у него девушку, а затем оказался ничтожеством и
слабаком. Но этого было достаточно, чтоб разыграть целое представление перед
публикой, которая через минуту уже покатывалась со смеху. Лицо его затвердело и
стало жестким и злобным. Я почувствовал, как у меня застучало в висках.
Вошли mariachi. Он швырнул им пару песо, и они визгливо пропели несколько
куплетов. Затем его, что называется, осенило. Он подозвал главного из них, о чем-то
пошептался, и они заиграли "Cielito Lindo". Но не пели, вместо этого встал и запел он
сам. Он пел, глядя мне прямо в глаза, фальшивым голосом, сопровождая пение
нелепыми жестами. Публика чуть со смеху не лопнула. Если бы Хуана сохраняла
невозмутимость, я бы не тронулся с места, съел бы и это. Но она тоже смеялась. Не
знаю почему. Может, просто нервы разгулялись. Может, думала, что именно такой
реакции ждут от нее окружающие. Может, все еще злилась за то, что произошло в
Гватемале. А может, и вправду, ей казалось смешным, что я бегаю за ней, точно щенок,
а она в это время крутит любовь с другими мужчинами. Не знаю, да и надо сказать, в
тот момент над этим не задумывался. Просто увидел ее хохочущей, холодное
бешенство затопило мозг, и я понял, что сам дьявол не в силах остановить меня сейчас.
Он допел куплет до конца и был вознагражден новым взрывом смеха и
аплоди
Закладка в соц.сетях
