Жанр: Детектив
Чудовище
...остался номер ее паспорта -
бесценная находка для моего нью-йоркского корреспондента...
В ту минуту, когда Джон с изрядным облегчением собирался
навсегда покинуть хозяйку квартиры, в двери щелкнул замок:
раньше времени вернулся муж. Мужчины так и не увидели друг
друга - на этом я настаиваю особо, - поскольку Джону Беллу
удалось скрыться по пожарной лестнице, которой в Нью-Йорке
снабжен почти каждый дом. Муж успел заметить лишь поспешно
удалявшуюся фигуру мужчины, но это бегство само по себе было
равносильно признанию в измене. Супругу оставалось лишь
потребовать у своей половины разъяснений, что он со всей
решимостью и сделал. Красотка Филис со стоном призналась:
"Это Джон... Джон Белл... Но больше мы с ним не
увидимся; он отплывает завтра вместе со своей любовницей на
том же теплоходе, что и ты..."
Джону Беллу так и не суждено было узнать, что муж Филис
Брукс - француз, которого профессия обязывала каждый месяц
ходить во Францию на теплоходе "Де Грасс"...
Часом позже состоялось примирение, и муж повел Филис
ужинать в дансинг, чтобы весело провести последний вечер
перед расставанием. Она охотно согласилась, довольная столь
благополучной развязкой и в особенности тем, что получит
свои двадцать пять тысяч, о которых муж так ничего и не
узнал. В общем, она неплохо выпуталась из этой истории...
На следующий день муж Филис покинул Америку на борту "Де
Грасса", который он знал вдоль и поперек, поскольку вот уже
три года совершал на нем рейсы из Нью- Йорка в Гавр и
обратно. Он досконально изучил расположение кают,
превосходно ориентировался в лабиринте лестниц и коридоров и
настолько хорошо знал порядки на теплоходе и обычное
времяпрепровождение его пассажиров, что мог почти
безошибочно предугадать их самые незначительные поступки, -
короче говоря, до тонкостей разбирался в жизнедеятельности
этого плавучего города. Для него не составило труда
определить, в каких каютах расположились Джон Белл и чета
Вотье. В первые же часы плавания он постарался запастись
каким-нибудь предметом из обихода той, кого он решил
выставить виновницей убийства: Соланж Вотье, новой
любовницы Джона Белла.
Итак, сначала обманутый супруг убьет Джона Белла, потом
не откажет себе в удовольствии телеграммой сообщить Филис о
гибели Джона Белла: для ветреницы это будет неприятным
сюрпризом и вместе с тем недвусмысленным предостережением,
после которого она хорошенько призадумается, стоит ли
заводить нового любовника... Чтобы обеспечить себе
безнаказанность, он устроит так, что все подозрения падут на
эту француженку, любовницу американца, для чего украдет
шарф, в котором ее уже многие видели, а потом, когда все
будет кончено, положит его на видное место в каюте убитого.
Задумано было неплохо. Но, на беду убийцы, его план
удался лишь наполовину: если первая его часть, убийство,
была осуществлена в соответствии со сценарием, то вторая
провалилась благодаря чудесному - можно ли назвать иначе? -
вмешательству Жака Вотье, который оказался первым и, как
видите, единственным, кто попался на удочку изворотливого
преступника. Остальное нам известно.
Кто по-настоящему удивился, так это красотка Филис, узнав
из газет не только об убийстве на борту "Де Грасса"
американского гражданина, но и о том, что убийца пойман и им
оказался вовсе не ее муж, а муж соперницы! Тем более что
накануне, в пять часов вечера, она получила краткую
телеграмму, подписанную именем ее мужа и гласящую:
"Разделяю ваше горе". Такое вот соболезнование...
Распечатав телеграмму, Филис была потрясена: она сразу
сообразила, что произошло на теплоходе. Однако горевала
недолго. Лишь бы этот болван, ее муженек, не попался, что
было бы совсем некстати: полиция могла сопоставить
кое-какие факты и, в частности, установить, что один из
последних чеков, подписанных в Нью-Йорке Джоном Беллом, был
предъявлен к оплате особой, носящей ту же фамилию, что и
убийца! Уж в этом-то Филис кое-что смыслила! Поэтому,
прочтя на следующий день первые газетные отчеты о
преступлении, она удивилась, но в то же время успокоилась...
Теперь мы кое-что знаем о Филис Брукс. Остается лишь
установить личность ее супруга, убийцы Джона Белла. Однако
я позволю себе заметить суду, что дальнейшее присутствие
здесь госпожи Соланж Вотье представляется излишним...
- Вы можете идти, мадам, - кивнул председатель Легри.
Когда Соланж вышла, Виктор Дельо продолжил:
- Для разоблачения преступника я считаю необходимым
вызвать вновь в суд свидетелей обвинения из команды
теплохода "Де Грасс" - в той же очередности, что была
установлена господином прокурором в прошлый раз. Первым
был, если я не ошибаюсь, стюард Тераль?
- Господин Тераль, - начал старый адвокат, когда стюард
занял место свидетеля, - вы говорили нам, что первым
обнаружили преступление?
- Да, это так...
- Когда вы увидели, что дверь в каюту Джона Белла
приоткрыта, вы, должно быть, не особенно удивились?
- Как это?
- Да ведь вы уже в какой-то мере ожидали этого, господин
Тераль! Но что вас действительно удивило, это представшее
вашим глазам зрелище: повисший на двери мертвец и
неподвижно сидящий на его койке Вотье!
- Верно...
- Тем более, - продолжал адвокат, - что эта странная
картина не соответствовала тому, что вы оставили в каюте
двумя часами раньше...
- Я не понимаю...
- Сейчас мы все поймем! - заверил его Виктор Дельо. -
За два часа до вашего, будем говорить, "официального
обнаружения" убийства вы вошли в эту же каюту с помощью
универсального ключа, который есть у каждого стюарда. Вошли
тихонько, чтобы не разбудить пассажира, наслаждавшегося в
это время послеобеденным отдыхом... Привычки Джона Белла вы
успели изучить... Итак, тот спал сном праведника, но был
жив и находился в отменном здравии. На ночном столике у
изголовья лежал нож для разрезания бумаги в форме изящного
стилета. Во сне этот здоровяк, увы, не мог оказать никакого
сопротивления и отошел в мир иной незаметно для себя:
просто земной его сон перешел в сон вечный...
- Я не позволю вам!.. - прорычал стюард.
Последние его слова потонули в поднявшемся гвалте: все
присутствующие повскакивали со своих мест.
- Тихо! - прокричал председатель Легри.
- Так вот, господин Тераль! - неумолимо продолжал Виктор
Дельо. - Я официально обвиняю вас в том, что пятого мая
сего года в тринадцать часов сорок пять минут вы убили Джона
Белла в его каюте, перерезав ему сонную артерию с помощью
ножа для разрезания бумаги, на котором ваших отпечатков
пальцев не оставалось, поскольку вы действовали в перчатках.
Потому-то вы и не побоялись оставить орудие убийства на
ночном столике рядом с шелковым шарфом, украденным вами
тремя днями раньше у госпожи Вотье.
- Я не понимаю ни слова из того, что вы говорите, -
ответил стюард.
- Если вы ничего не понимаете, господин Тераль, отчего же
так смертельно побледнели? Ну ладно, я помогу вам
вспомнить, рассказав, как именно я вас "вычислил".
Официальное следствие не принесло никаких результатов, и я
провел собственное небольшое расследование. Я разыскал всех
членов семьи Вотье, добрался до Института Санака, наряду с
этим поднял также некоторые документы Всеобщей
трансатлантической компании. Я получил список фамилий всех
пассажиров, находившихся на "Де Грассе" во время того
злополучного рейса, изучил все радиограммы, отправленные с
его борта, и среди вороха поздравительных телеграмм и
денежных переводов наткнулся на коротенькую телеграмму за
подписью некоего Анри: "I share you sorrow", то есть
"Разделяю ваше горе". Это несколько выспреннее послание
навряд ли привлекло внимание радиотелеграфистов "Де Грасса",
которым и в голову не пришло сопоставить это "разделенное
горе" с совершенным на борту убийством. Однако меня,
старого буквоеда, оно насторожило. Я отметил, что некий
Анри отправил телеграмму через полчаса после того, как было
обнаружено преступление. Телеграмма была адресована некой
Филис Брукс в Нью-Йорке. Я тотчас попросил одного моего
старого приятеля, уже с четверть века живущего в этом
городе, негласно навести кое-какие справки об этой
таинственной незнакомке, которая разожгла мое любопытство.
Вскоре я получил от него сведения о ее своеобразной
профессии и последних связях. В этом списке фигурировало
имя Джона Белла. Тогда же я узнал и о том, что три года
тому назад Филис Брукс вышла замуж за некоего Анри Тераля,
французского гражданина. Девичьей фамилией Филис
пользовалась только для нужд своего ремесла. А телеграмма,
отправленная с "Де Грасса", носила подпись "Анри".
Согласитесь, совпадение по меньшей мере любопытное! Не
найдя Анри в списке пассажиров, я попросил разрешения
взглянуть на список команды, где и обнаружил имя "Анри" в
сочетании с фамилией "Тераль" - он оказался стюардом по
обслуживанию кают-люкс, одну из которых занимал Джон Белл!
И все встало на свои места!
По залу прокатился восхищенный гул. Даниелла с обожанием
смотрела на своего наставника, который, несколько
смутившись, безуспешно пытался пристроить очки на носу. Он
откашлялся, прочищая горло, и продолжил:
- Мой вывод прост: настоящий убийца Джона Белла - перед
вами, у свидетельской решетки... В надлежащее время он,
видимо, предстанет перед судом, и, боюсь, задача его
защитника будет трудной - во всяком случае, для моих старых
плеч она была бы непосильной. Свою же миссию защиты Жака
Вотье я, смею надеяться, выполнил: подсудимый будет
оправдан. Я ни от кого не жду благодарностей - ни от своего
необычного клиента, которому причинил немало горя, открыв
глаза на вероломство жены, ни от госпожи Соланж Вотье,
которая вряд ли скажет спасибо за то, что я огласил
некоторые интимные подробности ее жизни, ни, наконец, от
родных несчастного слепоглухонемого, которые, конечно же, не
простят мне, что в последний момент я сумел избавить
подсудимого от быстрой и верной казни, предусмотренной
статьей триста второй Уголовного кодекса, на применении
которой с таким усердием настаивал господин прокурор.
Единственный человек, который в глубине души, как мне
думается, благодарит небо за ниспосланное мне вдохновение, -
это многоуважаемый, скромный Ивон Роделек, чьими усилиями
будничный поначалу ход настоящего процесса был вознесен в
сферы самых высоких человеческих чувств...
6. ПРИГОВОР
Наконец-то Виктор Дельо смог облачиться в домашний халат
и сунуть уставшие ноги в шлепанцы. Утонув в старом кресле и
запрокинув голову назад, он, похоже, забыл о существовании
своей юной помощницы.
- Вы, должно быть, устали, мэтр. Может, мне лучше уйти?
- Нет, нет, внучка, - ответил адвокат, не разлепляя век.
- Побудьте еще немного: ваше присутствие действует на меня
успокаивающе...
- Как я восхищена, мэтр! Вы не только спасли Жака, вы
заставили его ощутить себя человеком! Из чудовища вы
превратили его в существо, способное чувствовать и вызывать
человеческие чувства в других...
- Что ж, нашелся хоть один человек, чьих ожиданий я не
обманул!
- А как слушал вас зал! Все буквально глядели вам в рот:
ведь вы олицетворяли собой само правосудие, становясь
поочередно то полицейским, то следователем, то защитником,
то обвинителем... Скажите, но почему бедного Жака не
освободили сразу? Ведь он столько пережил! Неужели и эту
ночь он проведет в тюрьме?
- Дитя мое, юстиция - обидчивая старая дама; ей досадно,
что ее обвели вокруг пальца, и кто? Слепоглухонемой!
Успокойтесь, не пройдет и трех дней, как Жак Вотье вернется
к супруге.
- Вернется к супруге?! Я больше чем уверена, что он не
пожелает жить с ней!
- Однако это необходимо, внучка... Что станется с ним
без нее? Жак - парень с головой, он наверняка сообразил,
что минутная слабость Соланж значит не так уж много в
сравнении с той самоотверженностью, какую она проявляла
начиная с детских лет. Лично я не представляю себе ни Жака
без Соланж, ни Соланж без Жака...
- Ну, а вы, мэтр? Что вы будете делать дальше?
- Я? Пока что постараюсь заснуть так же крепко, как по
молодости спите вы, внучка. Надеюсь, во сне ко мне не
явится вся эта орава глухонемых, слепых, братьев ордена
святого Гавриила, американских сенаторов, судебных медиков и
девиц с Бродвея!
- Спокойной ночи, мэтр...
Однако уже с порога девушка вернулась и, помявшись,
спросила:
- Мэтр, простите меня, но очень хочется, чтобы вы
разъяснили одну подробность.
- Валяйте.
- Я до сих пор не могу понять, как вам удалось раскрыть
тайну зеленого шарфа? Ведь Вотье выбросил его в море!
- Очень просто... Встретившись с Соланж Вотье на аллее
розария Багатели, я, несмотря на близорукость, не преминул
рассмотреть ее. Мое внимание привлекли главным образом две
вещи: своеобразный запах духов и серый шелковый шарф на
шее... Очень скоро я понял, что так сильно пахнет духами
именно шарф, и в памяти всплыл отрывок из романа "Один в
целом свете", который я читал накануне. В нем автор писал о
жене главного героя примерно следующее: "Она часто
укутывала шею зеленым шелковым шарфиком, который никогда не
забывала надушить... У нее это было знаком внимания к мужу,
который любил зеленый цвет, хотя никогда его не видел.
Всякий раз, вдыхая нежный аромат, источаемый шелковым
шарфом, он представлял себе, разумеется, на свой манер,
зеленый цвет". Мысленно я тут же провел параллель между
четой Вотье и двумя главными персонажами романа и сделал
вывод, что автору книги, наверное, тоже нравится надушенный
шарф, который носит его жена. Потом мысли мои приняли
совсем иное направление: у меня к собеседнице была уйма
других, куда более важных вопросов.
Прошло три дня, и я вновь встретился с Соланж Вотье -
теперь уже здесь, в этом кабинете. Едва она вошла, как
обоняние мое было разбужено тем же странным ароматом, а
глаза невольно остановились на шарфе из серого шелка,
повязанном поверх костюма. Я заключил из этого, что Соланж
Вотье неравнодушна к этому шарфу, если только не взяла
привычку носить его, чтобы сделать приятное мужу, подобно
героине романа. Но почему в таком случае шарф этот серый, а
не зеленый? Я заметил, что мне очень приятен этот запах.
Она меланхолично ответила, что мужу он тоже нравится. И
тогда я спросил: "Ваш муж знает, что этот шарф серый?" Она
ответила: "Нет, мой муж всегда считал его зеленым. Ведь
он, уж не знаю почему, обожает зеленый цвет... В его
представлении он олицетворяет свежесть".
Видя, что я слушаю с интересом, она добавила, показывая
на кусочек серой материи: "У этого шарфа есть своя
маленькая история... Вы знаете, раньше у меня был точно
такой же шарф, но зеленый - Жак купил мне его в Америке. Он
очень им дорожил - во всяком случае, больше, чем я. Ему
была приятна мысль, что я ношу этот шарф, он часто касался
его и с нежностью ощупывал... К несчастью, на теплоходе,
вскоре после отплытия из Нью-Йорка, шарф исчез. Жак мог
придать этой пустяковой пропаже чересчур большое значение и
увидеть в ней дурное предзнаменование, поэтому я тайком от
него наведалась в судовую лавку в надежде найти похожий шарф
взамен пропавшего... Мне повезло: я нашла почти такой же
шарф - он и сейчас на мне. На ощупь шелк совершенно
неотличим от прежнего, только цвет, как видите, другой. Но
ведь Жак все равно никогда его не увидит! Я купила шарф,
принесла его в каюту и обрызгала духами. Он так и не
заметил подмены".
Я сказал, что на ее месте сделал бы то же самое, и
разговор перешел на другую тему. Как далек я был тогда от
мысли, что гвоздь всего - именно эта история с шарфом! Но
потом начал размышлять, сопоставлять факты... Уж слишком
много отпечатков пальцев оставил Вотье в каюте. Может быть,
он сделал это специально, выгораживая настоящего убийцу? Но
в чьем спасении мог быть заинтересован Вотье? Ответ
напрашивался сам собой: ради жены, его несравненной
Соланж... Таким образом, Джона Белла убила Соланж, и Вотье,
видимо, получил этому подтверждение... Какое же? Шарф,
черт побери, шарф, пропитанный духами Соланж, его фетиш,
который она, вероятно, обронила в каюте американца и на
который потом натолкнулись пальцы Вотье...
Но тогда встал новый вопрос: зачем Соланж убивать Джона
Белла? Чтобы избавиться от него?.. Значит, между Соланж и
американцем существовала тайная связь... Сама ли она убила
или призвала на помощь сообщника? Разве такое эфирное
создание, как Соланж, могло справиться со здоровенным
парнем?.. Вот если бы убийцей был кто-то третий, желавший
погибели Соланж не меньше, чем Джону Беллу! Тогда лучшим
способом погубить их обоих было бы для преступника убить
американца, а затем устроить так, чтобы все подозрения пали
на Соланж. Для этого достаточно подбросить улику...
Оставалось лишь выкрасть шарф, что он и сделал.
Необходимо было получить доказательство того, что Вотье
действительно обнаружил рядом с трупом Джона Белла шарф
своей жены. Вот почему накануне процесса я попросил Соланж
явиться в суд с шарфом на шее. Мой план был прост: я
постараюсь в нужный момент подвести Соланж так близко к
подсудимому, чтобы он смог уловить запах пропитанного духами
шелка... Останется проследить его реакцию. Как он
отреагировал, вы видели не хуже моего... Он пришел в ужас,
не понимая, каким образом злосчастный шарф, который, как он
полагал, надежно захоронен в пучине Атлантики, вновь
очутился на шее Соланж!
- Простите, мэтр, но как вы догадались, что Вотье от него
избавился?
- Да я просто представил себя в шкуре нашего героя: что
бы я сделал с такой уликой на месте Вотье? Просто-напросто
выкинул бы ее в иллюминатор, и дело с концом!.. Ну, а
теперь спокойной ночи, внучка.
Даниелла слушала его, но с каким-то отсутствующим видом.
Она направилась к двери механически, как заводная кукла, и
уже собралась было выходить, как вдруг Виктор Дельо,
по-прежнему сидевший в кресле, позвал:
- Внучка, вернитесь... Мне не нравится ваш несчастный
вид. Что случилось?
- Право же, ничего, мэтр! - поспешно возразила Даниелла.
- А почему у вас глаза на мокром месте?
- Уверяю вас...
Закончить ей недостало сил: она вдруг по-детски упала на
колени и, уткнувшись лицом в подлокотник кресла,
разревелась.
- Ну будет, будет же! - пробурчал Виктор Дельо и сделал
то, на что она до сих пор считала его неспособным: погладил
ее по голове. Потом заговорил вновь, но его ворчливый голос
звучал уже совсем по-другому: - Так вы думаете, я ничего не
понял? Старый пень вроде меня не способен догадаться о
нежных и чистых чувствах, овладевших сердцем маленькой
Даниеллы?
Посмотрите на меня, - он за подбородок приподнял ей
голову, - и послушайте: Жак Вотье, дитя мое, не принадлежит
тому миру, где живем мы с вами. Вначале вы несправедливо
питали к нему отвращение, но потом расчувствовались. Все
это не так серьезно: просто в вас говорит пылкая южанка...
А для того, чтобы посвятить всю свою жизнь слепоглухонемому
от рождения, нужно обладать бесконечной готовностью к
самопожертвованию. Вот этого Соланж не занимать. И то, что
она уступила мимолетной слабости, по-человечески можно
простить, тем более что подобного, я уверен, никогда больше
не повторится: кризис миновал... Что касается вас, милая
внучка, если хотите преуспеть в нашей профессии, никогда не
позволяйте сердцу зажечься состраданием или иными
человеческими чувствами к своему клиенту - короче говоря, не
уподобляйтесь мне! Видите, к чему это приводит: перед вами
жалкий старый неудачник!.. Ну, а сейчас топайте к себе,
внучка, и обязательно с улыбкой на лице, чего бы вам это ни
стоило после такой душевной травмы!
Погода стояла чудесная: апрель щедрой рукой разбросал
набухшие почки по веткам чахлых парижских деревьев, во
дворах и на подоконниках зачирикали воробьи, а Виктор Дельо
водрузил на голову выгоревшее соломенное канотье. Свято
соблюдая раз и навсегда заведенный порядок, старый адвокат
одолел парадную лестницу Дворца Правосудия, пересек
просторный вестибюль и направился к гардеробной адвокатов.
Там он сменил канотье на шапочку и облачился в
доисторическую мантию. Потерявший форму кожаный
портфельчик, в котором покоилась неизменная "Газетт дю
Палэ", окончательно довершил его облик. Жизнь Виктора Дельо
вошла в проторенную колею.
При входе в Торговую галерею он столкнулся со старшиной
сословия Мюнье, и тот воскликнул:
- Ба, Дельо, ты никак воскрес? Ну что, старина, как наши
дела? Почти полгода носа не казал во Дворец! Еще бы:
после такого триумфа в деле Вотье...
- Не будем преувеличивать... - скромно отозвался
адвокат.
- Ничего себе! Весь Дворец и газеты только и твердили,
что о тебе! В один день ты стал знаменитостью, и вдруг -
как в воду канул! Что стряслось?
- Да ничего... Я сидел дома, терпеливо дожидаясь, чтобы
ко мне начали сбегаться с заманчивыми предложениями...
- И много их теперь у тебя?
- Ни одного! В глубине души я другого и не ждал... А
как ты думал? Я принадлежу к старой гвардии, а ее давно
оттеснили локтями молодые карьеристы...
- Послушай, тебя надо встряхнуть! У меня есть для тебя
еще одно сенсационное дело... Один калека ухлопал свою
жену...
- Ты непременно хочешь сделать из меня адвоката Суда
чудес! Нет уж, благодарю покорно! Видишь ли, я предпочитаю
вернуться в добрый старый Исправительный суд...
- Ты что, спятил?
- Может быть... если только, наоборот, не образумился!
- Воля твоя, конечно... Однако это, надеюсь, не помешает
тебе время от времени наведываться ко мне? У меня всегда
есть в запасе недурные сигары...
- Ну, раз уж ты проведал мою слабость...
Виктор Дельо улыбнулся, и они раскланялись. Затем старый
адвокат возобновил прогулку по Дворцу, заходя из одной
канцелярии в другую, из палаты в палату, изучая объявления о
делах. Спустя три часа он снял мантию, сменил шапочку на
канотье, вышел из Дворца и смешался с толпой. Весенняя
теплынь располагала к раздумьям. Виктор Дельо неспешно
зашагал к дому по набережной Гранд-Опостен, вдоль лотков
букинистов. Почти у каждого он останавливался и листал
пожелтевшие страницы, время от времени поправляя очки, чтобы
полюбоваться старинной гравюрой... Однако мыслями он был
далеко отсюда, в Институте святого Иосифа, тоску по которому
испытывал с тех самых пор, как побывал там. Вот где парит
истинный покой, вот где забывается вся людская суета.
Добравшись до своего подъезда, он немало удивился при
виде поджидавшего его человека: то был Ивон Роделек
собственной персоной, в черной сутане и голубых брыжах,
смущенно комкающий в нескладных крестьянских руках
треуголку.
- Какой приятный сюрприз! - воскликнул адвокат,
приглашая гостя в свою скромную квартиру. - Вот уж не
ожидал! А ведь по пути из Дворца я как раз думал о вас, о
ваших коллегах и учениках... Как дела у Жака?
- Хорошо. Даже очень хорошо... Сегодня я уже могу
сказать вам, что он возвращается к счастью.
- Что ж, прекрасно! Я тоже считаю, что эти два существа
просто созданы друг для друга.
- Я рад сообщить вам, что мне удалось уговорить Жака и
Соланж вернуться на несколько месяцев в Санак, где сама
атмосфера должна благотворно повлиять на их чувства друг к
другу... Завтра мы все трое отправляемся туда на лиможском
экспрессе.
- Замечательно... А вы, господин Роделек? Расскажите
немного о себе. Как вы себя чувствуете?
- Старею, как и все... Даже в очках уже плохо вижу:
глаза сильно сдают... да и на ухо совсем туг...
Согласитесь, это забавно: после того, как мне - хорошо ли,
плохо ли - удалось дать несчастным детям возможность видеть
без зрения и слышать без слуха, я сам становлюсь слепым и
глухим! И все же, если это меня постигнет, я возблагодарю
Господа за то, что он дал мне по-настоящему ощутить себя в
том же состоянии, в каком находятся мои бедные
воспитанники...
- Вы никогда не изменитесь, господин Роделек...
- Вы тоже, дорогой мэтр!
- Это ли не привилегия всех стариков - немного походить
друг на друга?
- Несмотря на огромное удовольствие от беседы с вами, я
вынужден вас покинуть, - сказал Ивон Роделек, вставая. -
Мне предстоит еще один визит...
- Держу пари, речь идет об очередном несчастном ребенке,
которого вы намереваетесь увезти в Санак!
- Дорогой мой мэтр, вы выдающийся знаток психологии!..
Да, вы правы, меня ждет бедное дитя, так же от рождения
лишенное трех чувств. Не знаю, удастся ли мне забрать этого
ребенка в Санак, но у меня есть огромное желание покинуть
мир не раньше, чем воспитаю своего двадцатого ученика...
Оставшись в одиночестве, Виктор Дельо переобулся в
шлепанцы, укутался в свой халат, удобно устроился в любимом
кресле и принялся перебирать в памяти дело Вотье:
многочисленных свидетелей, из которых одни вызывали лишь
презрение, а другие невольно вредили подсудимому от избытка
благих намерений; кровожадного прокурора; спокойного,
рассудительного председателя суда; наконец, своего
несговорчивого подзащитного, замкнувшегося в упорном
молчании... Потом он представил себе необычную группу
путешественников, которые завтра займут места в лиможском
экспрессе: Жак, Соланж, Ивон Роделек и его будущий новый
воспитанник. Адвокат неплохо изучил старого учителя и был
уверен, что тот не устоит перед потребностью взрастить еще
один ум в тайной надежде разбудить душу несчастного...
Спустя несколько часов эти четверо окажутся на крохотном
вокзале Салака, где их встретит брат Доминик, как всегда
улыбчивый и словоохотливый. Рассказывая свежие санакские
новости, он подведет их к древней повозке, крытой черным
брезентом, которая с незапамятных времен верой и правдой
служит институту средством для поездок в город и доставки
всего необходимого. Серая в яблоках лошадь, запряженная в
эту повозку, дряхлостью может поспорить разве что с
преданным Валантеном, совмещающим в институте должности
садовника и кучера. Побывав там, Виктор Дельо уже знал, что
на каждого из обитателей этого большого дома возложено по
нескольку обязанностей, так что скучать без дела не
приходится никому.
Продолжая свое мысленное путешествие в Санак, Виктор
Дельо видел, как повозка подпрыгивает на ухабах, увозя своих
седоков по тряской дороге навстречу счастью, а сидящий рядом
с Валантеном на козлах брат Доминик раскланивается со всеми
встречными, для кого этот ветхий шарабан давно стал
привычной частью пейзажа.
Вот п
Закладка в соц.сетях
