Жанр: Детектив
Чудовище
... объявил перерыв в заседании.
Когда члены суда удалились, в зале вновь поднялся
возбужденный гул. Мэтр Вуарен не скрывал своего
удовлетворения. Виктор Дельо поспешно нацарапал несколько
слов на клочке бумаги, затем, впервые за все время процесса,
обратился к своей соседке:
- Милая Даниелла, сбегайте на почту и отправьте эту
телеграмму в Нью-Йорк... Разберете мой корявый почерк?
Тогда вперед! Как раз успеете вернуться к концу перерыва.
Выходя из зала, девушка оглянулась: старый адвокат
забился в уголок на скамье защиты, которую она только что
покинула, и, слегка запрокинув голову, полузакрыл глаза за
стеклами очков: это была его излюбленная поза для
раздумий...
Разлепив веки, Виктор Дельо заговорил с переводчиком:
- Дорогой директор, как бы вы ответили, если бы я заявил,
что Жак Вотье не убивал Джона Белла?
- Боюсь, дорогой мэтр, вам трудненько будет заставить суд
в это поверить... Только если вы предъявите ему настоящего
убийцу...
- Попробую это сделать, - безмятежно ответил адвокат. -
Все будет зависеть от ответа на коротенькую телеграмму,
которую я попросил отправить в Нью-Йорк...
Телеграмму приняли без задержек, и девушка заняла свое
место рядом с наставником в тот самый момент, когда к
решетке подходил первый свидетель, представленный защитой:
женщина лет пятидесяти с еще не утратившей стройности
фигурой, одетая в строгий, но изысканный черный костюм.
- Мадам, суд просит вас призвать на помощь все ваше
мужество и рассказать о своем сыне Жаке... - сказал
председатель. - Вы не можете не понимать, что свидетельство
матери имеет особо важное значение, тем более в данном
случае, когда ваша дочь и ваш зять выступили с показаниями
на стороне обвинения...
- Я знаю, господин председатель, - ответила Симона Вотье
хриплым от волнения голосом.
- Суд слушает вас...
3. СВИДЕТЕЛИ ЗАЩИТЫ
- Господин председатель, мне пришлось собрать все свои
силы, чтобы прийти на суд над моим маленьким Жаком...
Прежде всего я должна признать, что мой сын, до крайности
нервный и впечатлительный, по-видимому,, вовсе не чувствовал
себя счастливым первые десять лет своей жизни, которые
провел под родительским кровом. Мое истерзанное материнское
сердце чуяло, как он угнетен. А ведь мы с мужем делали все,
чтобы хоть как-то скрасить существование нашего несчастного
ребенка! Только после того, как все наши попытки воспитать
его окончились неудачей, мы решили вверить его Институту
Санака. Отъезд Жака привел нас в отчаяние, но меня утешала
надежда, что господину Роделеку удастся вырвать мое
последнее дитя из власти беспросветной ночи.
- Таким образом, вы полностью доверяли господину
Роделеку?
- Поначалу - да... После года разлуки я приехала в Санак
навестить сына. Свидание состоялось в приемной института.
Господин Роделек с восхищением рассказывал о способностях
моего сына. Как я была счастлива! И вот показался Жак...
Он сильно преобразился: мало того, что вырос, раздался в
плечах, но и держался прямо, с гордо поднятой головой... Я
удивилась той легкости, с какой он направился в мою сторону,
ни секунды не колеблясь и не пользуясь тросточкой, словно
видел меня или слышал мой голос. Поступь его была почти как
у нормального ребенка - спокойной и уверенной. Неужели этот
подросток был тем самым беспомощным малышом, который еще год
назад не мог сделать и шагу, не наткнувшись на какое-нибудь
препятствие?
Обливаясь слезами, я прижала его к груди, но он вдруг
начал вырываться из моих объятий. Он отвернулся от своей
матери! Я чуть не лишилась рассудка. Господин Роделек
поспешил мне на помощь: он взял руки Жака в свои и стал
чертить на них знаки, повторяя для меня их смысл:
"Послушай, Жак! Ведь тебя хочет обнять твоя мама, которую
ты так долго ждал и о которой я тебе часто рассказывал..."
Лицо моего сына оставалось непроницаемым. Потом он
повернулся и выбежал из приемной. Я стояла, не в силах
вымолвить ни слова, и господин Роделек сказал: "Не
сердитесь на Жака, мадам! Он еще не совсем хорошо осознает
свои действия... Он совершенно не знал вас, мадам, когда
жил дома! Дайте мне возможность его переубедить... Когда
вы в следующий раз окажете нам честь своим визитом, то
увидите, что сын любит вас. Это очень чувствительная душа;
для него первый непосредственный контакт со своей матерью, о
которой я ему столько говорил и которую он ждал с волнением,
смешанным с чуточкой боязни, явился настоящим потрясением...
Дома он даже не подозревал о существовании такого понятия -
"мама"... Теперь знает. Сейчас, наверное, плачет
где-нибудь в уголке. После вашего отъезда я попытаюсь его
утешить. Обещаю вам, что сегодня вечером он не заснет, пока
не помолится за вас..."
Я поверила его словам и уехала, несколько приободрившись.
Шли годы... Каждый год я регулярно навещала Жака, радуясь
его успехам. Однако он встречал меня все так же холодно.
После того, как Жак сдал второй экзамен на бакалавра - ему в
то время было девятнадцать лет, - я спросила, хочет ли он
вернуться жить в наш дом. Он наотрез отказался. Господин
Роделек дал мне понять, что для Жака предпочтительнее
остаться еще на некоторое время в Санаке, где он сможет
полностью сосредоточиться на обдумывании романа, публикация
которого может открыть перед ним блестящее будущее. Имела
ли я право мешать карьере сына? Я уступила и на этот раз, с
тревогой ожидая выхода книги в свет: три года спустя она
была наконец напечатана.
- Что вы думаете об этом произведении, мадам? - спросил
председатель суда.
- "Один в целом свете" - прекрасный роман. Я испытала
большую гордость за сына при виде его имени на витринах
книжных магазинов.
- Виделись ли вы, мадам, с вашим сыном после публикации
его романа?
- Нет. К моей материнской гордости примешивалась обида
на сына за то, что он даже не выслал мне экземпляр... Тем
не менее я отправила ему письмо с поздравлениями: он не
ответил. Тогда я решила еще раз съездить в Санак. В
поездке меня сопровождал знакомый журналист, который хотел
взять у Жака интервью. В тот раз я испытала самое большое
унижение, какое только может выпасть на долю матери: Жак
отказался увидеться со мной, но согласился принять
журналиста! Я была вне себя... Господин Роделек вышел в
приемную и объявил о решении сына в выражениях, которые не
оставляли мне никакой надежды. Не утруждая себя выбором
слов, он заявил, что было бы весьма желательно, чтобы мы с
Жаком, во избежание тягостных и бесполезных сцен, более не
вступали в непосредственный контакт. Добавил, что мой сын
уже достиг совершеннолетия, завоевал известность и скоро
встанет на ноги. Ему, Ивону Роделеку, удалось найти Жаку
верную спутницу жизни в лице Соланж Дюваль, которая будет
служить моему сыну гораздо более надежной опорой, нежели его
семья. Напоследок он сказал, что его роль наставника
окончена и он рассчитывает исчезнуть из жизни Жака, как
только тот женится.
- Что вы ответили господину Роделеку по поводу женитьбы
вашего сына?
- Чтобы на мое согласие он не рассчитывал. К несчастью,
мое мнение не играло особой роли: Жак уже достиг
совершеннолетия. Я вернулась в Париж и лишь полгода спустя
получила от господина Роделека уведомление о том, что
брачная церемония назначена на следующую неделю! Мой сын
даже не удосужился сам написать о своем решении...
За все пять лет, что прошли после свадьбы, я так ни разу
и не получила весточки ни от сына, ни от невестки, ни даже
от господина Роделека! Лишь по чистой случайности я узнала
об отъезде молодых в Соединенные Штаты. Мое материнское
сердце жестоко страдало от того, что они уехали, не
попрощавшись, но я подумала, что господин Роделек, возможно,
прав и мой бедный мальчик нашел счастье. Я уже начала
свыкаться с этой мыслью, как вдруг будто обухом по голове:
читаю в газете, что мой сын обвиняется в убийстве! Узнав,
когда прибывает "Де Грасс", я нашла в себе силы поехать в
Гавр, но там мне не разрешили поговорить с сыном... Он
прошел в нескольких метрах от меня, сквозь толпу застывших в
ужасе пассажиров, не подозревая, что мать его - здесь, на
пристани, готовая изо всех своих слабых сил помочь ему во
вновь обрушившемся на него отчаянии...
Голос Симоны Вотье прервался: перед судом была теперь
лишь несчастная мать- вся в слезах, она судорожно ухватилась
за барьер, чтобы не упасть. Виктор Дельо подошел ее
поддержать.
- Если хотите, мэтр, - сочувственно произнес председатель
суда, - мы можем на некоторое время прервать заслушивание
свидетеля.
Но тут Симона Вотье выпрямилась и выкрикнула, глотая
слезы:
- Нет! Я не уйду! Я скажу все! Я пришла сюда затем,
чтобы защитить моего сына от всех, кто его обвиняет... от
всех тех, кто причинил ему зло и кто является истинным
виновником... Он не убивал! Это невозможно! Он невиновен!
Мать не может ошибиться... Даже если в детстве он и был
немножко грубым, это еще не причина, чтобы стать убийцей! Я
знаю, здесь все ополчились против него, потому что судят по
внешним признакам, но это ничего не доказывает! Умоляю вас,
господа судьи, оставьте его! Освободите его! Отдайте мне!
Я увезу его... буду охранять, клянусь вам! Наконец-то он
будет только мой... Никто никогда не услышит о нем...
- Поверьте, мадам, суд понимает ваши чувства, - сказал
председатель Легри, - но попытайтесь найти в себе силы
ответить на последний вопрос: удалось ли вам увидеть сына,
пока он находился в заключении? И поведал ли он вам
что-нибудь важное?
- Нет, я не виделась с ним: Жак не пожелал этого...
Бедный мальчик! Он так и не понял, что я желаю ему только
добра...
Последние ее слова потонули в горестном вздохе. Симона
Вотье повернулась к скамье подсудимых, где переводчик
продолжал дословно воспроизводить на неподвижных руках
подсудимого, лежащих на ограждении, все сказанное его
матерью.
- Умоляю вас, господин переводчик, - сказала она, -
скажите ему... Мать умоляет его защищаться, ради нее, ради
чести нашей фамилии, ради памяти отца... Мать прощает ему
безразличие, что он выказывал по отношению к ней с самого
раннего детства... Умоляю тебя, Жак, сын мой, подай знак,
все равно какой! Просто протяни ко мне руки...
- Отвечает ли подсудимый? - спросил председатель суда у
переводчика.
- Нет, господин председатель.
- Суд благодарит вас, мадам...
Судебные исполнители буквально унесли Симону Вотье,
провожаемую взглядами публики.
Даниелла разглядывала подсудимого, не в силах оторвать от
него глаз, будто завороженная этим чудищем с ничего не
выражающим взглядом. Она спрашивала себя, мог ли Вотье,
хоть в краткий миг своего существования, проявить
человечность и показаться кому-либо симпатичным. И в самом
деле, девушке было нелегко разобраться в переплетении
противоречивых чувств, которые внушал ей подсудимый.
Внешность нового свидетеля была весьма необычной.
Высокого роста, сутуловатый, он был закутан в сутану, полы
которой, расходясь книзу, открывали взору концы штанин и
огромные черные башмаки с окованными железом квадратными
носами. Единственным светлым пятном на этом черном одеянии
были голубые брыжи. Венчик седых волос обрамлял румяное, в
красных прожилках лицо, на котором выделялась пара глаз
стального цвета. Весь его облик дышал доброжелательностью и
застенчивостью, и с первого взгляда можно было понять: этот
старец принадлежит к разряду тех прекраснодушных существ,
что склонны с самого детства видеть вокруг себя только
хорошие стороны людей и явлений и закрывать глаза на их
изнанку. Неловкий, с принужденным видом стоял он подле
решетки и, не зная, куда девать свои большие крестьянские
руки, вертел в них черную фетровую треуголку:
- Ивон Роделек, родился третьего октября 1875 года в
Кимпере, директор Института святого Иосифа в Санаке.
- Господин Роделек, расскажите суду о своем воспитаннике
Жаке Вотье.
- Семнадцать лет тому назад я приехал за ним в Париж,
чтобы увезти в Санак. Жака я нашел в его комнате, окна
которой выходили во внутренний дворик. Когда я вошел туда,
он сидел за столом: единственным проявлением жизни были
лихорадочные движения рук - они беспрестанно поворачивали
лежавшую на столе тряпичную куклу. Пальцы пробегали по
очертаниям игрушки с жадностью, которую, казалось, никогда
не удастся насытить... Прямо перед ним сидела девочка чуть
старше его, малышка Соланж, и ее выразительный взгляд был
прикован к замкнутому лицу Жака, будто стремясь вырвать у
него тайну. С первой же встречи мне показалось, что все
нежные словечки, которыми Жака когда-либо награждали,
сходили только с дрожащих губ Соланж. Его же губы
оставались безжизненными. Это придавало ему облик
звереныша. Комната была небольшой, но очень чистенькой: я
понял, что Соланж заботливо поддерживает в ней порядок.
Несчастный мальчуган также имел опрятный вид: на его
школьном костюмчике не было ни пятнышка. Лицо и руки его
были чисто вымыты.
Я сел за стол между двумя детьми, чтобы поближе
рассмотреть малыша... Вначале я попытался раздвинуть его
сомкнутые веки, однако при прикосновении моих рук он
вздрогнул и резко отстранился, издав ворчание. Но я не
отставал, и его недовольство перешло в необузданный гнев:
он вцепился руками в крышку стола, затопал ногами, его
сотрясала нервная дрожь... Девочка пришла мне на помощь,
приложив свои маленькие пухлые ручки к лицу Жака и
принявшись его гладить. Это прикосновение возымело самое
благотворное действие на ее товарища: он моментально
успокоился... По всему было видно, что она очень любит
Жака. Я спросил у девочки: "Он тебя любит?" "Не знаю, - с
грустью ответила она; - Он же не может сказать мне об этом
". Тогда я объяснил Соланж, что настанет день, когда ее
друг сумеет выразить свои мысли и чувства, и добавил: "Тебе
приятно будет услышать, как Жак говорит, что ты его лучшая
подруга?" "Зачем вы говорите о том, чего не может быть? - с
грустью ответила девочка. - Что верно, то верно: он
относится ко мне лучше, чем ко всем другим. Он не любит,
чтобы кто-нибудь другой гладил его по лицу". "Даже его
мама?" "Даже она", - понурясь, ответила Соланж.
Испугавшись, что проговорилась, она недоверчиво спросила:
- А вы кто, месье?
- Я? Просто отец большой семьи. У меня триста детей!
- И вы их всех любите?
- Ну да!
Маленькая Соланж, видимо решив, что мне можно довериться,
принялась объяснять, как она сумела научить Жака уйме всяких
вещей и как им удается очень хорошо понимать друг друга.
- Они все считают Жака чокнутым. Это неправда! Я-то
знаю, что он очень сообразительный!
- Как тебе удалось это узнать?
- Мне помогла Фланелька...
- Кто такая Фланелька? - удивленно спросил я.
- Моя кукла. У него не было никаких игрушек, вообще
ничего, чем он мог бы заняться...
- Значит, ты больше не играешь со своей куклой?
- Мне больше нравится играть с Жаком. Это важнее: ведь
больше никто не хочет с ним играть... Я даю ему куклу, а
потом время от времени забираю ее назад... Он очень
привязан к Фланельке: когда хочет с ней поиграть, просит у
меня. Для этого я придумала такой знак: он нажимает
указательным пальцем мне на ладонь правой руки. Это
означает: "Дай куклу", - и я даю. Когда я хочу, чтобы он
вернул куклу, подаю ему точно такой же знак.
- Как тебе пришла в голову мысль общаться знаками?
- Однажды утром я в первый раз дала ему Фланельку, а
перед обедом забрала. Он разозлился, бросился на пол и стал
рычать. Пришлось куклу вернуть. Некоторое время он
подержал ее в руках, и я снова забрала, но при этом подала
такой знак. Он снова рассвирепел, но я вернула Фланельку
только после того, как он догадался подать мне такой же
знак.
- Чему ты еще его научила?
- Просить любимые кушанья... Моя мама готовит их тайком
от его родителей: они не любят, когда его балуют.
- А кто твоя мама?
- Служанка у госпожи Вотье.
- Знаешь, малышка, ты была бы для меня очень ценной
помощницей в Санаке!
- Так вы живете не в Париже?
- Нет. И я приехал за Жаком, чтобы увезти его туда.
- Вы что, забираете Жака? - спросила она, приходя в
отчаяние.
- Ты увидишь его через некоторое время. Пойми, Жак не
может всю жизнь оставаться в таком состоянии! Хорошо,
конечно, что ты научила его многим полезным вещам, и все же
этого недостаточно: ему надо получить образование, чтобы
стать настоящим человеком, как все.
- О, за Жака я не беспокоюсь; он такой умный!
Глаза Соланж наполнились слезами.
- Но вы увезете Жака ненадолго, правда?
- Все зависит от того, как пойдет обучение... Но ты
сможешь иногда навещать его в Санаке. Обещаю: он
обязательно будет тебя вспоминать.
В то время я и вообразить не мог, что познакомился с той,
которая впоследствии будет носить имя моего нового ученика!
Ивон Роделек умолк.
- Как прошла первая поездка с новым учеником? - спросил
председатель суда.
- Не так плохо, как я предполагал. Мать разрешила Соланж
проводить нас до вокзала, и девочке пришла в голову хорошая
идея принести Фланельку. Жак нянчил и ласкал куклу на
протяжении всей поездки. В тот же вечер мы приехали в
Санак, где я распорядился приготовить для малыша комнату,
смежную с моей: о том, чтобы сразу поместить его в дортуар
глухонемых или слепых, не могло быть и речи.
- Были ли в числе ваших трехсот воспитанников, - спросил
председатель суда, - другие слепоглухонемые от рождения,
когда Жак Вотье появился в вашем институте?
- Нет. Его предшественник, восемнадцатый по счету
подобный ученик, которому я дал образование, покинул нас
шестью месяцами раньше: мне удалось устроить его в
мастерскую подручным столяра. К тому же, чтобы Жак учился
успешнее, он должен был быть у нас единственным
слепоглухонемым. Как и в предыдущих восемнадцати случаях -
а они дали мне богатую практику, - я решил лично заняться
Жаком.
- На мой взгляд, - заявил прокурор Бертье, - свидетелю
следует описать суду этапы обучения, которое превратило
бессловесное, влачившее животное существование существо,
каким был Жак Вотье в свои десять лет, в нормального
человека, в полной мере наделенного разумом. Тогда у господ
присяжных исчезнут последние сомнения в полноценности
личности, скрывающейся под весьма обманчивой внешностью
подсудимого.
- Суд разделяет мнение господина прокурора. Мы слушаем
вас, господин Роделек...
- Ту первую ночь пребывания Жака под крышей нашего
института я провел в молитвах и размышлениях, готовясь к
тому нелегкому сражению, что мне предстояло начать.
Пробуждение поутру было у мальчика совершенно нормальным.
Первые трудности начались с утреннего туалета, к которому я
принудил Жака буквально силой: он прекрасно сознавал, что
его намыливают, умывают, расчесывают вовсе не те руки, к
которым он привык. В ярости он не раз опрокидывал тазик для
умывания и бросался наземь. После каждого из таких
припадков я помогал ему подняться и вновь наполнял тазик
водой, стараясь не выказывать признаков нетерпения:
началась подспудная, но ожесточенная борьба между его и моей
волей, каждая из которых стремилась заполнить собой малейшую
брешь в рядах противника. Борьба, которая неминуемо должна
была закончиться чьей-то победой. Насколько трудным был
этот первый туалет, настолько же легким предстояло стать
завтрашнему и уж совсем привычным - послезавтрашнему. В
обучении Жака все должно было сводиться к методичному
повторению мельчайших актов повседневной жизни. И каждое из
подобных сражений помогало мне открывать все новые черточки
в характере моего необычного ученика. Конечно, вначале это
были лишь самые неясные признаки: то хриплый вскрик, то
гримаса, а чаще всего сумбурный жест
получеловека-полузвереныша, однако опыт обращения с
предыдущими воспитанниками позволял мне извлекать пользу
даже из таких, казалось бы, незначительных деталей.
Так, например, этот опыт подсказал мне идею подержать
несколько секунд руку Жака под стру°й холодной воды, которая
била в тазик из крана и оказывала чувствительное давление на
маленькую зябнувшую ладошку. Я повторил этот эксперимент
раз десять, удерживая под стру°й напрягавшуюся руку и
воспроизводя на ладони другой руки определенный символ.
Тогда из-под постоянно опущенных век брызнули слезы - первые
увиденные мной на этих, казалось, навсегда потухших
глазах... До чего же я был рад этим слезам!.. Разве не
были они самым ярким проявлением жизни, которая уже искала
способ выразить себя? Жак успокоился, смирился с неприятным
ощущением холодной жидкости. Я отвел его руку и прижал ее к
своей щеке: благодаря контрасту ребенок открыл для себя
благотворное воздействие тепла. Так в мозгу его начинали
укореняться понятия холода и тепла.
Рука его, по-прежнему увлекаемая мной, ощупывала теперь
края тазика, а я тем временем запечатлевал на его вялой, -
но готовой к восприятию ладони другой характерный символ,
весьма отличный от предыдущего... Внезапно мой ученик
побледнел, затем покраснел и, наконец, застыл в безмерном
возбуждении. Окутывавший его непроницаемый туман стал
разлетаться в клочья: он постиг! В глубине неизвестности
вдруг забрезжил огонек, осветивший его дремлющее сознание и
прояснивший ему, что каждый из двух знаков, запечатленных на
его правой ладони, соответствует одному из предметов,
которые он только что осязал: холодной жидкости и металлу
тазика. Он разом усвоил пару таких важных понятий, как
содержимое и вместилище. Он также начал смутно осознавать,
что отныне сможет просить, получать, слушать и понимать
посредством обмена характерными символами с Неизвестным,
каковым я пока еще являлся для него и который постоянно
находился с ним в контакте... Наконец-то он вырвался из
ограниченного мирка, созданного заботами Соланж и
сводившегося к нескольким любимым кушаньям и тряпичной
кукле.
В пароксизме радости Жак принялся ощупывать все, что
находилось в комнате: столик, на котором стоял таз,
тарелки, частью мокрые, частью сухие, мыло, скользившее в
его руках, губку, которую он лихорадочно сжимал, чтобы из
нее потекла холодная влага... Инстинктивным движением он
подносил каждый предмет к лицу, чтобы почуять, вдохнуть,
втянуть в себя свойственный тому запах... Он поочередно
попробовал на зуб губку и кусок мыла, от которого скорчил
гримасу: мыло оказалось не столь уж приятным на вкус! Я
предоставил ему возможность делать все, что
заблагорассудится, на протяжении долгих минут, что возмещали
ему десять лет, прошедшие в потемках. Я был свидетелем
чуда: три чувства, которым предстояло послужить Жаку
орудиями для получения законченного образования, начали
взаимно дополнять друг друга, помогая мозгу в постижении
окружающего. Обоняние и вкус поочередно пришли на помощь
осязанию. Все это произошло самым естественным образом:
достаточно было понаблюдать за движениями ребенка - то
беспорядочными, то осмысленными, - чтобы убедиться: каждый
предмет в комнате уже ощупан дрожащими от возбуждения
пальцами, обнюхан трепещущими ноздрями и попробован алчущими
познания губами.
Даже на лице его, остававшемся до этой минуты
неподвижной, непроницаемой маской, казалось, можно было
прочесть название того или иного предмета. Жак держал в
руках ключ от дверей, ведущих к пониманию мира. Теперь у
меня не осталось сомнений в живости его ума: доброе
сердечко Соланж не ошиблось. Минул час, другой, третий,
наполненные новой жизнью: все это время я побуждал его
методично ощупывать, обнюхивать, ощущать все знакомые ему
предметы, одновременно с этим воспроизводя их тактильное
обозначение на его жадных до восприятия руках, вспотевших от
возбуждения... Дыхание его прерывалось... Я понял, что не
следует долее затягивать первый урок, иначе его неокрепший
мозг может не выдержать нагрузки. Возобновить его я решил
назавтра, намереваясь закрепить список предметов
повседневного обихода и дополнить его кое-какими новыми
объектами.
Пока же я подумал, что Жаку нелишне будет проветриться и
размяться на свежем воздухе. Колоссальная умственная
работа, проделанная им за последние несколько часов,
требовала для восстановления сил физической разрядки. Я
отвел его в институтский парк, где прошел с ним заранее
намеченным маршрутом. С этой целью я заблаговременно
распорядился соединить отдельные деревья между собой
веревками. Жаку оставалось лишь идти вдоль натянутых
веревок от дерева к дереву - они служили ему ориентирами.
Благодаря этому способу он спустя три дня уже мог совершать
прогулку самостоятельно. Так он постиг понятие
пространство, очень скоро уяснил себе смысл понятия движение
и обнаружил, что способен прекрасно управлять собственными
ногами.
Разумеется, во время этих прогулок я постоянно находился
подле него, чтобы оградить от какого-нибудь случайного
происшествия, но избегал направлять: я давал ему
возможность действовать по собственному усмотрению. Как
только он запомнил первый маршрут по парку, я изменил его,
перевязав иначе веревки: Жаку не следовало чересчур
привыкать к одному и тому же пути.
После того, как я приучил Жака обозначать каждый предмет
домашнего обихода мимическим жестом, я стал обращаться к
нему просто как к глухонемому, обучая буквам
дактилологического алфавита, запечатлеваемым на коже его
рук. Затем я стал общаться с ним, наоборот, как с
обыкновенным слепым, и преподал ему азбуку Брайля, что
позволило ему читать. Однако пока он мог воспринимать и
обозначать лишь конкретные предметы или материальные
действия. Чтобы обратиться к его душе, мне необходимо было
внушить ему некоторые фундаментальные понятия.
Я начал с понятия величины, дав ему возможность
внимательно ощупать двух своих соучеников, рослого и
маленького. Затем мне оставалось лишь продолжать свои
усилия в том же направлении. Однажды вечером, когда
какой-то бродяга пришел в институт попросить корку хлеба и
пристанища, я привел его к Жаку, чтобы мой ученик ощупал
изорванную одежду и стоптанные башмаки несчастного. Опыт
мой был жесток, но необходим. Жак выказал явное отвращение
при первом прямом столкновении с нищетой. Пару минут спустя
я подвел к Жаку доктора Дерво, врача нашего института, чтобы
мальчик потрогал его дорогой костюм, тонкую сорочку,
наручные часы и новенькие ботинки Жак тут же заявил на
мимическом языке: "Я не хочу быть бедным! Я не люблю
нищих!" "Ты не имеешь права та
...Закладка в соц.сетях
