Жанр: Детектив
Я не свидетель
...жно и
руководству доложить...
Михальченко пошел в конец коридора в процедурную.
Через час Остапчук шел из санчасти домой. Хотелось скорее добраться
до постели и заснуть. Болела губа, надавленная рукояткой зеркальца, ныла
десна, в голове гудело от мучений минувшей бесонной ночи и от визга
бормашины во рту. Но прежней - дергавшей, бившей в висок и в железу под
челюстью боли уже не чувствовал. Остальное можно было терпеть,
"переспать", как сказал он себе.
Остапчук шел и думал о том, о чем говорил ему час назад Михальченко,
и постепенно соглашался, что в рассуждениях приятеля имелся резон. К концу
дороги он уже вовсе увлекся версией Михальченко, она заслонила все
остальные возможные поводы, вдруг погнавшие Басика в Боровичи...
Человек совершает роковые ошибки по многим причинам: по глупости,
из-за упрямства, из-за неспособности мыслить логически, из-за неумения
обуздать эмоции, из-за отсутствия профессионализма при решении какой-то
задачи. Перечень можно продолжить. Капитан Максим Федорович Остапчук
совершил свою роковую ошибку сейчас. Его мотивацию нельзя объяснить ничем
из вышеперечисленного. Просто он очень устал вообще, издергала
каждодневная работа по двенадцать-четырнадцать часов, измучил быт самой
службы: постоянное отсутствие машины в самый нужный момент, незащищенность
своя и подчиненных, вечная оглядка на несовершенные законы, примитивное
техническое оснащение, которое надо беспрерывно чинить, низкая
квалификация иных коллег. Трактор и тот от такой жизни развалится или
потянет не в ту борозду. А нынче Остапчук был к тому же в разобранном
состоянии из-за корчившей всю ночь зубной боли. Все вместе взятое сейчас
как бы достигло критической массы и потянуло грузом на дно усталости и
неосознанного безвольного желания уцепиться за что-нибудь, что казалось
складным, очевидным, простым и потому может быть надежным. И таким
надежным увиделась версия Михальченко, поскольку иного ясного объяснения
появлению Басика в Боровичах Остапчук не имел. Так и была зачата в
сознании Максима Федоровича ошибка, ставшая роковой...
25
- Это квартира Кукиных? - спросил Михальченко, прижав трубку к уху
плечом и распрямляя запутавшийся шнур.
- Да. Кто изволит интересоваться?
- Мне бы Павла Никифоровича, - попросил Михальченко.
- Я у телефона, - ответил густой шершавый баритон.
- Павел Никифорович, вас беспокоит директор оперативно-сыскного бюро
"След" Михальченко.
- Что за бюро такое?
- Это я вам расскажу при встрече. А повидать мне вас необходимо.
- По поводу чего?
- Вы откликнулись на объявление "Комиссионторга". Это связано с
плащом, который вы купили.
- Был такой эпизод. - Наступила пауза. - Хорошо, приезжайте. Улица
Листопадная, шесть, квартира сто двенадцать. Это на Колпаковке.
- Буду через полчаса...
Кукин оказался высоким стройным человеком лет шестидесяти пяти с
совершенно седой пышной шевелюрой. Идя за ним по коридору, Михальченко
обратил внимание на его легкую походку и на ровную спину. Весь он был
какой-то свежий, сияющий в куртке из тонкого коричневого сукна с широким
шалевым воротником из серой ткани. Ступал по ковровой дорожке, обутыми не
в домашние шлепанцы, а в черные, глянцево блестевшие туфли. И в комнате,
куда он завел Михальченко, тоже все светилось чистотой - покрытый лаком
паркет, чистые окна, ни пылинки на простой полированной мебели местного
изготовления.
- Садитесь, - Кукин указал на кресло, подождал, пока Михальченко сел,
и сам опустился в такое же. - Так что же это у вас за бюро?
Михальченко рассказал.
- Неплохо придумано, неплохо. Милиция не справляется.
- Что поделать, - сказал Михальченко. - Я мог бы взглянуть на плащ,
Павел Никифорович?
- Это несложно, - Кукин вышел в другую комнату и вернулся с плащом,
надетым на вешалку.
Повертев плащ, Михальченко подумал, что по описанию он совпадает с
тем, которое дал сын Тюнена. Но это еще ничего не значило, таких импортных
плащей могло быть тысячи.
- А в чем, собственно, дело? - спросил Кукин, аккуратно опуская плащ
на диван.
- Мы ищем пропавшего человека. Он мог быть одет в этот или в такой же
плащ. Павел Никифорович, в каком комиссионном вы купили плащ?
- Напротив главпочтамта, через скверик, знаете?
- Знаю. А у вас не сохранился ярлык, который комиссионщики прищивают
к принятым вещам?
- Должен быть, - он открыл бар в серванте, взял деревянную шкатулку с
резной крышкой и стал рыться в бумажках.
"Я бы этот ярлык давно выбросил, - подумал Михальченко, глядя как
Кукин перебирает какие-то листки. - Господи, ну зачем он ему? Нет же,
хранит! Вроде Остапчука".
- Вот, - протянул Кукин.
К ярлыку скрепкой была приколота какая-то белая картонка размером с
два спичечных коробка, обернутая в прозрачный целлофан, на обороте он был
прихвачен полосками лейкопластыря. На картонке красивым каллиграфическим
почерком было выведено: "А(II) Rh + положительная. Каз.ССР, Энбекталды,
ул. Жолдасбая Иманова, 26".
"Это же адрес Тюнена! - вспомнил Михальченко. - Но что за формула?"
- Что это? - спросил он Кукина.
- Видите прорезь в подстежке? Это карман. Видно владелец плаща сунул
картонку туда, но промахнулся. А когда я отстегнул подстежку, она и
выпала.
"Отставничок ты мой дорогой! - Михальченко готов был расцеловать
Кукина. - А я, сукин сын, еще посмеялся над тобой, что бумажки собираешь!"
- Я могу взять это на некоторое время?
- Разумеется. Видите, хорошо, что я сохранил. Штабная работа приучила
к бумагам относиться уважительно.
- Конечно!.. И еще один вопрос, Павел Никифорович: если нам
понадобится, вы сможете приехать к нам с плащом? Для опознания.
- Позвоните. Я приеду.
- Большое вам спасибо. Извините, что побеспокоил.
- Ничего. Дело серьезное, рад помочь. Во всем должен быть порядок.
Левин сидел в кабинете заведующей поликлиническим отделением седьмой
городской больницы. Входили и выходили сотрудники, звонил телефон, пришла
старшая медсестра, потом бухгалтер объединенной бухгалтерии. Никак не
удавалось начать разговор. Был понедельник. Только что окончилась
"пятиминутка", длившаяся около часа, а Левин по неопытности пришел к
девяти и проторчав все это время в коридоре под дверью, попав, наконец, в
кабинет, все еще не мог приступить к делу. Но вот заведующая заперла дверь
и усаживаясь, вытянула сигарету из кармана халата, закурила и, выпустив
сложенными трубочкой большими губами долгую струю дыма, произнесла:
- Приходится запираться, иначе поговорить не дадут. Я вас слушаю...
А, знаете, мне ваше лицо знакомо! Вы у Панчишиных на дне рождения не были?
- Нет, - Левин не знал, кто такие Панчишины.
- Но где-то мы с вами встречались! У меня на лица память хорошая.
- Встречались. И не раз. По делу о криминальном аборте. Гинеколог
Барабаш. Восемнадцатилетняя девочка умерла.
- Совершенно верно! Неужели опять что-нибудь?!
- Слава Богу, нет. Все проще, - и он сказал: - Семнадцатого апреля
больной Иегупов Антон Сергеевич, 1918 года рождения, проходил ВКК,
закрывал бюллетень. Талон у него на семнадцать часов. Хотелось бы
уточнить, был ли он действительно в этот день на ВКК и, если возможно,
время. У вас в отчетности это как-то может быть отражено?
- Чего-чего, а бумаг хватает. Как вы говорите фамилия?
- Иегупов Антон Сергеевич.
Она записала.
- А чем он болел? - спросила.
- Он хромает, ходит с палкой. Полагаю, хроник и лечился у хирурга.
- Постараюсь выяснить. Дату его посещения проверить несложно. Тяжелее
уточнить время визита. Все-таки прошло столько месяцев.
- Я понимаю.
- Как мне с вами потом связаться?
- По телефону, - и Левин назвал номер. - Фамилия моя Левин.
Она прикурила погасшую сигарету, два раза сильно затянулась и вмяла
красивыми пальцами окурок в пепельницу...
В кабинете у Михальченко долго звонил телефон. Отложив газету, Левин
направился туда, но пока шел по коридору, звонок умолк и теперь уже звонил
его, Левина, телефон. Он вернулся, схватил трубку, однако уже раздавались
короткие гудки. Выглянув в окно, Левин увидел, что их "уазика" на месте
нет. Значит, Михальченко куда-то укатил...
Он развернул следующую газету. Из нее выпал конверт.
"Что за дурацкая манера вкладывать письма в газеты, - посетовал он
мысленно. - А если я не стану читать эту газету, выброшу? И это уже не в
первый раз!"
Письмо было от секретаря Анерта.
"Уважаемый господин Левин!
До отъезда в Канаду господин Анерт приготовил для Вас документы.
Несколько задержались с ними, поскольку переводчик был в отпуске. Посылаю
Вам их ксерокопии.
С уважением К. Больц"...
Те же цветные красивые пластмассовые скрепки, та же прекрасная бумага
и четкий шрифт компьютерного печатающего устройства...
Из дневника Кизе за 24 марта 1928 г.
"...Советник доктор Клеффер, уехавший в Вену несколько лет назад, как
в воду канул. Два или три раза я заходил к нему в бюро, но там какие-то
новые люди, они ничего о нем сообщить не могли. В квартире, которую он
занимал, тоже живут другие, домовладелец сообщил, что контракт с
господином Клеффером истек. Все эти годы у меня было много работы, новое
время, новые люди, и о советнике Клеффере я постепенно забыл.
Однако вчера он вдруг объявился. Позвонили из больницы Громберга,
попросили, чтоб я приехал: меня срочно хочет видеть советник, доктор
Клеффер. Я поехал. Пока я шел с лечащим врачом по длинному коридору, он
сообщил, что Клеффер смертельно болен, у него рак легкого, протянет в
лучшем случае месяц. Мы вошли в палату и врач оставил нас вдвоем. Палата
одноместная. Клеффер лежал у окна. Он показался невероятно исхудавшим,
почти древним стариком, кости лица, казалось, вот-вот прорвут истонченную
серовато-восковую натянувшуюся кожу, выпирал огромный лоб костяного
желтого цвета. И только живые умные глаза следили за моим лицом, как бы
улавливая, какое впечатление произвел на меня его вид. Я присел на стул
рядом с кроватью. Клеффер взял мою руку в сухую холодную ладонь, и я
ощутил прикосновение мертвеца.
"Ты удивлен, как я тебя разыскал? По моей просьбе позвонили старшему
лейтенанту Каммериху... Ты ведь с ним когда-то дружил... У него я узнал
твой телефон... Слушай, Алоиз... Жить мне осталось месяц... Я должен
выполнить обещание, которое когда-то дал тебе. Тем самым очистить и свою
совесть... Мне тяжело говорить, задыхаюсь... - он выпустил мою руку,
прикрыл глаза и какое-то время лежал, провалившись в беспамятство или
заснув. Я даже испугался, не умер ли он. Но он пришел в себя и повторил: -
Мне тяжело говорить... Поэтому хочу успеть сказать тебе главное: Иегупов
негодяй... Обыкновенный бандит... Не имей с ним никаких дел... Берегись
его... Он и меня обманывал... Всех нас... Вот здесь в тумбочке книга...
Прочитай... Остальное узнаешь из моего письма. Тебе перешлют его после
моей смерти... Такова моя воля... Теперь уходи..." - И он снова впал в
долгое забытье...
Я достал книгу из тумбочки. Называлась она "Расследование убийств.
Методика. Рекомендации. Истории". Издана в "Рютте-Ферлаг" в 1927 году. В
аннотации сказано: "Книга эта переведена с русского. Первое издание было
осуществлено в Советской России издательством "Знамя труда". Затем автор,
советский криминалист В. Агафонов, порвавший с ЧК, эмигрировал в
Германию".
Взяв книгу, я последний раз взглянул на советника доктора Клеффера и
ушел"...
Пожалуй, это была одна из самых полезных информаций, полученных
Левиным от Анерта. В ней имелась ссылка на конкретный документ, на книгу.
Фамилия автора - В. Агафонов - была Левину незнакома, хотя он знал имена и
работы многих известных следователей-криминалистов двадцатых годов. Имя В.
Агафонова скорее всего предали забвению однажды и навсегда по одной
причине: он эмигрировал в Германию. Этого по тем временам было достаточно.
Книгу, понимал Левин, искать в частных библиотеках своих коллег, пожалуй,
бессмысленно. От криминалистов своего поколения, имей они ее, он хоть
однажды бы да услышал фамилию автора. Скорее всего она может быть в двух
библиотеках: университетской или Академии наук. Если она там есть, то,
вероятней всего, в спецфондах. Сейчас попасть туда уже не проблема. А
Анерта надо попросить поискать в бумагах его дяди письмо Клеффера, которое
должно было быть вскрыто после его смерти, либо содержание письма в
дневниковых записях за вторую половину 1928 года.
И Левин принялся печатать письмо в Мюнхен...
Ломбард наконец открылся. С силой толкнув тяжелые застекленные
металлические двери, Михальченко вошел. В правом углу узкого темноватого
помещения находилась конторка, за которой сидела пожилая худощавая женщина
с хорошо уложенными и в меру подкрашенными светлыми волосами. Она подняла
на него глаза.
- Вы заведующая? - поздоровавшись, коротко спросил Михальченко.
- Я. В чем дело?
- Вам звонил Якимович из Ленинского райотдела милиции? - сблефовал
Михальченко.
- Нет.
- Моя фамилия Михальченко, - он достал красную книжечку
удостоверения, махнул ею и тут же сунул в карман. - После семнадцатого
апреля вам был сдан мужской плащ, пятидесятый размер. Темно-синий,
импортный, на меховой подстежке. Она крепится на "молнии". От вас он был
анонимно передан в комиссионный номер двенадцать. Мне необходимо знать:
кем он был сдан и какого числа точно. Когда вы сможете поднять документы?
- он говорил с напором, не давая возможности перебить себя.
- Рыться надо долго, - спокойно ответила заведующая.
- Я зайду через час.
- Лучше после перерыва. В перерыв я и поищу.
- Хорошо. В три я буду, - он вышел, уверенный, что его деловитая
настырность впечатлила.
Два с половиной часа он скоротал, съездив в финотдел за какими-то
бланками и выстояв очередь в сберкассе, чтоб уплатить по счетам за
телефонные переговоры.
Ровно в три Михальченко вошел в ломбард. Заведующая сидела на том же
месте, словно и не поднималась с него с момента ухода Михальченко.
- Как наши дела? - спросил он, подходя к конторке.
- По-моему, я нашла то, что вы просили. Восемнадцатого апреля такой
плащ был сдан гражданкой Лынник. Вот данные по ее паспорту, - заведующая
протянула листок бумаги.
"Лынник Ольга Викторовна, проживает по ул. Шевченко, 17, кв. 8", -
прочитал Михальченко.
- Почему же она не выкупила плащ своевременно? - спросил он.
- Вот этого я уже не знаю. Срок прошел, и мы его сдали для реализации
через комиссионный.
- Сколько же она за него у вас получила?
- По минимуму, - и назвала цену.
- "Странно, - подумал Михальченко. - Новый импортный плащ! По
нынешним ценам на барахолке и у фарцовщиков такой втрое дороже".
- Что еще? - спросила заведующая.
- Все! Спасибо! - Михальченко схватил бумажку так, словно заведующая
могла передумать. - Все в порядке, - повеселел он. - Задал я вам хлопот!
Она равнодушно пожала плечами, ей было наплевать на реакцию этого
здоровенного детины, внезапно перешедшего от нагловатого тона к
благодарно-любезному.
Попрощавшись, он вышел, уселся в машину:
- Стасик, домой! Везем подарок Ефиму Захаровичу!
Но Левина в бюро Михальченко не застал.
"Сейчас мы установим возраст Ольги Викторовны Лынник и все остальное,
- сказал он себе и взялся за телефонную трубку. - Хотя спрашивать о
возрасте женщины неприлично, но в данном случае мы ведь не у нее будем
спрашивать, а? Потом попросим участкового дополнить нам портрет Ольги
Викторовны". - Он позвонил в справочное бюро УВД.
Через полчаса он уже знал, что Ольга Викторовна Лынник, 1962 года
рождения, замужем, работает барменшей в гриль-баре "Голубой день".
Михальченко отправился туда. Он помнил этот гриль-бар в пятнадцати
километрах от города, в зоне отдыха в старом сосновом бору с прудами,
когда в субботу и воскресенье горожане ездили отдыхать автобусами и
электричками - в эти дни въезд в зону отдыха частному автотранспорту был
запрещен. В бору располагалось несколько пионерских лагерей,
реабилитационное отделение для перенесших инфаркт. Заведение общепита
"Голубой день", сооруженное из сборных древесно-стружечных плит, работало
только летом. Сегодня, в будни, сюда можно было ехать машиной.
- Налево, по просеке, - сказал Михальченко шоферу. - Бывал здесь?
- Нет, - ответил Стасик.
- Вон флигелек. Подваливай к нему.
Народу в единственном зальчике оказалось немного. Быстро оглядевшись,
Михальченко увидел за стойкой бара молодого парня в белом халате,
наливавшего в мензурку из коньячной бутылки. Слева от него за стеклом
вращались на трех вертелах бройлеры.
- Что будете заказывать? - подошла официантка.
- Одного красавчика, только пополам, два салатика, помидоры резать не
надо, целиком. Бутылочку минеральной.
- Водку, коньяк?
- Кофе. Два.
Михальченко вышел, позвал Стасика.
- Навернем по курочке. Садись.
- Я уже позавтракал, спасибо, Иван Иванович, - деликатно отказался
шофер.
- Я тоже завтракал. Но от такой еды в наши дни грех отказываться,
втолкнем.
Официантка принесла воду, салаты и исходившего вкусным паром
цыпленка.
- Что это Оли не видно? - спросил ее Михальченко, кивнув на стойку
бара.
- В отпуске.
- Жаль. Я ее земляк.
- Из Богдановки?
- Вот ехали мимо, я в командировку, думал повидать. А когда она
должна вернуться?
- Ей выходить с понедельника.
- Поехала позагорать? Ну, правильно. Красивой женщине да еще хороший
загар... В Сочи, конечно?
- Нет, в Коктебель.
- Что это в такую глухомань?
- Она уже несколько лет ездит туда с Леней Локотком. Он на сезон, она
приезжает к нему на месяц.
- Тогда другое дело. Я тебя, Стасик, обязательно с Олей познакомлю, -
повернулся Михальченко к шоферу. - Ты же у нас холостяк.
- Зато Оля замужем, - засмеялась официантка.
- Все-таки за Леню вышла, - воскликнул Михальченко.
- Нет. Она за Володю вышла. А Леня - старая любовь. Только между
нами, сболтнула я.
- Дело житейское. Но я - молчок, - улыбаясь, Михальченко приложил
палец к губам. "Вот, где ты, Локоток, выплыл!" - вспомнил он рассказ
Виктора Вялова о парне, сдававшем иногда квартиру.
- Я вас где-то видела, - не торопилась отходить официантка, пока они
разрывали руками горячее куриное мясо и поливали его острой приправой,
отложив совершенно тупые ножи.
- Бывал я здесь, бывал, - мечтательно вздохнул Михальченко. -
Проездом.
- Приятного аппетита, - официантка наконец отошла.
- Рубай, - подмигнул Михальченко Стасику. - Потратились мы не зря,
хоть и Олю не застали.
- Она действительно красивая, Иван Иванович?
- В глаза ее не видел.
- Ну, вы даете!
- Что поделать, Стасик. У каждой профессии есть свои издержки...
Поев, выпив водянистый кофе, оставив щедрые чаевые разговорчивой
официантке, они вышли.
- Куда теперь? - спросил шофер.
- В город. На сегодня хватит впечатлений, - Михальченко, вытерев
бумажной салфеткой жирные пальцы и губы, швырнул ее в траву.
Было без десяти шесть, когда в комнату к Левину вошел веселый
Михальченко:
- Воды! - закричал он, хватая сифон и наливая полный стакан.
- Что это тебя так уморило? - спросил Левин.
Выпив залпом, шумно выдохнув, Михальченко поставил стакан.
- Объелся жареным бройлером, соус к нему очень острый.
- Где это тебя угощали и за что?
- В гриль-баре "Голубой день", где работает барменшей Оля Лынник. А
угощал я сам себя. Дороговато, но вкусно, - перестав вышагивать по
комнате, он уселся в кресло напротив Левина.
- А кто такая Оля Лынник? Сомнительные знакомства заводишь, Иван.
- Это дама, которая сдала в ломбард плащ Тюнена, но выкупать его
почему-то не стала, и он был продан через комиссионный.
- Ты виделся с нею?
- Нет. Она в отпуске, укатила с хахалем в Коктебель. При живом-то
муже! В понедельник выходит на работу. Это первое блюдо. А на второе
кое-что погуще: ее хахаль - Леонид Локоток. Малый мутный. Когда-то
фарцовал по-крупному. Вроде завязал. Осторожный, ведет себя тихо. Но
иногда, на время отъездов, сдает квартиру. По надежным рекомендациям.
- Почему ты уверен, что эта Оля сдала именно тот плащ, который мы
ищем.
- Я видел его у Кукина.
- Таких плащей может быть тысячи.
- Есть кое-что и на десерт, Ефим Захарович. Эту штуку Кукин обнаружил
в плаще, - Михальченко положил перед Левиным картонку, обернутую
целлофаном.
- Да, адрес Тюнена, - повертев картонку, сказал Левин.
- Только не пойму, что за формула на ней.
- Формула? - задумался Левин, потирая пальцем по поверхности
целлофана, словно таким манером хотел нащупать ответ. - Это, Иван, похоже
на группу крови владельца картонки. Некоторым поликлиники ставят штамп в
паспорт, а многие пожилые и больные люди носят вот такие бумажки на всякий
случай... Что ж, ты сегодня заслужил бройлера. Я готов оплатить тебе
половину его стоимости.
- Что будем делать?
- Ждать, - когда эта Лынник вернется из отпуска. Она нам очень нужна.
Проведем опознание плаща, хотя особой нужды в этом уже нет, - Левин
показал на картонку. - Она подтвердила, чей это плащ.
Очень уж не хотелось Михальченко опять беспокоить Виктора Вялова. Да
еще в субботний день. Но Леонид Локоток, сдававший по словам Вялова иногда
свою квартиру разному залетному люду, и к которому Вялов не хотел
направлять Басика, искавшего временное пристанище для своего гостя из
Еревана, этот Локоток оказался любовником барменши из гриль-бара "Голубой
день". Возможно, Вялов знает что-либо об этой связи, и какая-нибудь
информация от него окажется полезной. А может и пшик получится: либо Вялов
ничего не знает, либо не захочет на эту тему говорить. Человек он с
норовом, со своими принципами - мол, дело это не мое, под чужое одеяло не
заглядываю, либо, если и расскажет чего, это "чего" выеденного яйца не
будет стоить, а человека зря потревожу. И все же он набрал номер Вялова.
- Вам кого? - спросил женский голос.
- Виктора Андреевича, пожалуйста.
- Нет его. В магазин за молоком ушел.
- А скоро вернется?
- Кто знает, какая очередь там. А кто спрашивает?
- Михальченко.
- А-а... Что передать? - Михальченко уловил в голосе женщины то ли
тревогу, то ли разочарование, и чтобы успокоить жену Вялова, знавшую, кто
такой Михальченко, что и по какой причине когда-то познакомило и связало
Михальченко с ее мужем, сказал:
- У меня тут пустое дельце, хочу с Виктором посоветоваться.
- Придет, скажу, что вы звонили. Телефон ваш знает?
- Знает...
Минут через двадцать позвонил Вялов:
- Привет. Что опять засвербило?
- Здорово, Виктор Андреевич. Ты извини, что беспокою, да еще в
субботу.
- Ладно, телись.
- У этого Лени Локотка есть баба. Не знаешь ее?
- Настырный ты, опер. Ну знаю, Ольга Лынник. Хорошая девка. Любит
его.
- Замужем?
- Да. Как говорится, случайный брак. Мужик где-то в районе пропадает,
в колхозе цех имеет, кулечки целлофановые лепит. Домой приезжает раз в
неделю. Что это ты по ее душу?
- Да проходит тут она краешком, зацепилась.
- Что-нибудь серьезное?
- Не думаю, - уклончиво ответил Михальченко.
- Не обижай ее, девка действительно хорошая. Тут уж верь мне.
- Я тебе всегда верю, Андреевич. Хорошего человека обижать не стану.
Тут уж и ты мне поверь. Я тебя не подведу.
- Ишь ты, Христос. Просто нужен я тебе, за пазухой в тепле держишь на
всякий случай.
- Зря ты так, Андреич.
- Ладно, ладно, пошутил я. У тебя все вроде?
- Да. Спасибо. Извини, - Михальченко опустил трубку. Нехороший осадок
остался после этого разговора, вроде как плевок получил. С другой стороны
и Вялова понять можно: нельзя человеку всю жизнь напоминать о его прошлом,
соваться с разговорами на одну тему, будто о другом, приятном, с ним и
говорить непристало.
Тихо пропищал телефонный зуммер. Левин снял трубку.
- Товарищ Левин?
- Да.
- Это из поликлиники. Я выполнила вашу просьбу. Больной Иегупов
действительно был на ВКК семнадцатого апреля около пяти вечера. Ему
закрыли бюллетень.
- Как вы установили время?
- По записи. Он третий с конца. После него было еще только трое
больных, а ВКК у нас до шести. Если в среднем по двадцать минут на
человека, то и получается, что Иегупов явился на прием в семнадцать,
плюс-минус пять минут.
- Огромное вам спасибо.
Пока Левин разговаривал, Михальченко смотрел на него, пытаясь
угадать, с кем.
- С Иегуповым вроде все сходится, - закончив разговор, Левин
повернулся к нему. - Это звонила главврач из поликлиники. Семнадцатого он
был там около пяти часов. Так что старик не соврал. Займемся плащом?
- Давайте. - Михальченко созвонился тут же с отставным полковником
Кукиным, договорился, что заедет за плащом, объяснил, что нужен он на
короткое время, может на день, не больше, для опознания. И получив
согласие, тут же уехал.
Они не собирались проводить опознание по всей форме, это - в случае
чего - дело следствия. Им же достаточно было непротокольных устных
заверений Александра Тюнена и Иегупова, что этот или похожий плащ
принадлежал Тюнену.
Михальченко привез плащ, повесил его на вешалку в своем кабинете
рядом со своим и Левина вещами, специально принесенными из дому.
Посоветовавшись, они решили сперва пригласить Иегупова, а затем Александра
Тюнена.
- Я съезжу за ним на машине. Старик хромает. Привезем и отвезем его,
- сказал Левин.
- С бензином плохо. Стасик жаловался, что по часу торчит на заправке.
- Не жмотничай, Иван. Не для пр
...Закладка в соц.сетях
