Жанр: Детектив
Ловушка для Золушки
... меня там увидели, зашла в ресторан, сказала,
что возвращаюсь из Ниццы и еду на мыс Кадэ. Когда я снова приехала
на виллу, она еще не горела. Было два часа ночи. Я поняла, что ты запаздываешь.
Мы рассчитывали, что в два часа все будет уже кончено. По-видимому,
Мики оттягивала возвращение домой. Не знаю. Ведь по сценарию тебе
должно было вдруг стать плохо и в час ночи Мики должна была уже привезти
тебя домой. Произошла какая-то осечка: машину назад вела ты. Может, свидетели
ошиблись, не знаю.
- И что ты сделала?
- Я ждала на шоссе. В два часа пятнадцать минут показались первые
языки пламени. Я выждала еще. Мне было не с руки первой появляться на
месте происшествия. Когда я подобрала тебя на лестнице перед домом, там
уже стояла кучка людей - кто в пижаме, кто в халате. Они совсем растерялись.
Затем прибыли пожарные из Лека и потушили пожар.
- А предусматривалось ли, что я попытаюсь вытащить ее из спальни?
- Нет. Но мысль сама по себе неплохая. На полицейских инспекторов из
Марселя это произвело впечатление. Однако это было опасно. Думаю, из-за
этого ты и была вся черная с головы до ног. Из-за этого в конце концов
спальня оказалась для тебя западней - тебе пришлось прыгать в окно. Ты
должна была зажечь ночную рубашку в нижнем этаже. Мы раз сто высчитывали,
сколько шагов тебе нужно будет пройти до бассейна. Семнадцать. Кроме
того, ты должна была выждать, пока сбегутся соседи, и только тогда зажечь
ночную рубашку, чтобы броситься в бассейн на их глазах. Ты, как
видно, не дождалась. А может, в последнюю минуту испугалась, что тебя не
успеют быстро вытащить из воды, и поэтому не кинулась в бассейн.
- Наверное, я, когда накрыла голову рубашкой, сразу же потеряла сознание
и не дошла.
- Не знаю. Рана на голове у тебя была очень большая и глубокая. Доктор
Шавер думает, что ты прыгнула со второго этажа.
- Я могла умереть с той рубашкой на голове, так и не добравшись до
бассейна. Хорошенький же у тебя был план!
- Да нет же! Мы с тобой сожгли на пробу четыре таких рубашки. Это никогда
не отнимало больше семи секунд - и это при полном отсутствии ветра!
Тебе нужно было пройти семнадцать шагов до бассейна. За пять, пусть
даже за семь секунд, обжегши только руки и лицо, ты не могла умереть!
Рана на голове не была предусмотрена. Как и ожоги на теле.
- А разве я могла поступить иначе, не так, как было предусмотрено?
Почему бы я вдруг тебя ослушалась?
- Я излагаю события так, как понимаю их, - сказала Жанна. - Может
быть, ты меня не так уж беспрекословно слушалась. Все было гораздо сложнее.
У тебя был страх перед тем, что тебе предстояло сделать, страх перед
последствиями, страх передо мной. Думаю, в последний момент ты захотела
сделать что-то по-своему. Ее нашли у дверей спальни, а она должна
была оказаться либо на своей кровати, либо тут же на полу. Может, тебе и
впрямь в какую-то минуту захотелось ее спасти. Не знаю.
В этом месяце - а наступил уже октябрь - мне десять-пятнадцать ночей
кряду снился один и тот же сон: я изо всех сил тороплюсь куда-то, пытаюсь
вынести некую девушку с длинными волосами из огня, вытащить ее, тонущую,
из воды, спасти ее от огромной, никем не управляемой машины, которая
вот-вот ее раздавит... Но тщетно. Я просыпаюсь в холодном поту,
ясно сознавая свою подлость и трусость. У меня достало подлости, чтобы
дать несчастной девушке веронал, а потом сжечь ее заживо; трусость же
побуждала цепляться за ложь, будто я пыталась ее спасти. Моя амнезия-это
бегство от правды. Память не возвращается ко мне потому, что я, бедняжка,
ни за что на свете не вынесла бы бремени воспоминаний.
Мы пробыли в Париже до конца октября. Двадцать, если не тридцать раз
смотрела я фильм о каникулах Мики. Я изучала ее движения, походку, манеру
внезапно бросать взгляд в мою сторону - в объектив.
- Она была так же порывиста и в разговоре, - сказала Жанна. - Ты говоришь
слишком медленно. Она то и дело начинала новую фразу, не договорив
предыдущую, перескакивала с одной мысли на другую, как будто слова
для нее - пустой звук, как будто собеседник и так уже все понял.
- Надо думать, она была умнее меня.
- Я этого не говорила. Попробуй еще раз.
Я пробовала. Выходило похоже. Жанна протягивала мне сигарету, подносила
огонь, пристально в меня вглядывалась.
- Куришь ты, как она. Вот только куришь ты по-настоящему. Мики же делала
одну-две затяжки и гасила сигарету. Запомни хорошенько: к чему бы
она ни притронулась, она тут же все бросала. Больше нескольких секунд на
одной идее не задерживалась, платья меняла три раза в день, мальчиком
увлекалась не больше недели. Сегодня ей нравился сок грейпфрута, а завтра
- водка. Так вот, две затяжки - и гаси. Это нетрудно. Затем можешь
тотчас же закуривать другую сигарету, получится то, что надо.
- И накладно, верно?
- А вот это уже сказала ты, а не она. Никогда так не говори.
Жанна посадила меня за руль своего "фиата". Поупражнявшись немного, я
оказалась в состоянии водить автомобиль без особого риска.
- Что стало с машиной Мики?
- Сгорела дотла. Ее обугленный остов нашли в гараже. С ума сойти, ты
вертишь баранку точь-в-точь как она! Не так уж ты была глупа - умела,
значит, наблюдать. Правда, никакой другой машины ты не водила. Если будешь
умницей, на юге я куплю тебе автомобиль на твои кровные, заработанные.
Она одевала меня, как Мики, подкрашивала точно так же, как красилась
Мики. Я носила грубошерстные широкие юбки, белое, бледно-зеленое, бледно-голубое
белье, "лодочки" от Рафферми.
- Как тебе жилось, когда ты клеила каблуки?
- Погано. Повернись! Дай-ка я погляжу на тебя.
- Когда я поворачиваюсь, у меня болит голова.
- Ноги у тебя красивые. У нее тоже были хороши, впрочем, я уж и не
помню. Голову она держала выше. Вот так, смотри. Ну-ка походи!
Я ходила, садилась. Вставала. Делала несколько на вальса. Выдвигала
ящик стола. Разговаривая, поднимала на неаполитанский манер указательный
палец. Смеялась звонким, высоким смехом. Стояла очень прямо, поставив
ноги так, что одна ступня была перпендикулярна другой. Говорила: "Мюрно,
вот умора, ciao, я сойду с ума, честное слово, какая же я бедная, то
люблю, то не люблю, то одно, то другое, пропасть всякой всячины, ты ведь
знаешь". Глядя исподлобья, с сомнением качала головой.
- Недурно. Когда сидишь в такой юбке, показывай ноги не больше, чем
необходимо. Убирай их, держа всегда параллельно, вот так, порой я уже не
могу вспомнить, как она это делала.
- Знаю: лучше, чем я.
- Этого я не говорила.
- Но думаешь. Ты злишься. Я стараюсь, как могу. Знаешь, от этих упражнений
у меня голова идет кругом.
- Вот-вот, я как будто слышу ее. Продолжай.
Жалкий реванш Мики: возобладав над прежней Доменикой, она жила во
мне, управляя моими отяжелевшими ногами, моим истощенным мозгом.
Однажды Жанна повела меня к друзьям покойной. Она не отходила от меня,
рассказывала, как я несчастна, и все сошло гладко.
На другой день она позволила мне отвечать на телефонные звонки. Какие-то
люди выражали мне сочувствие, уверяли, что безумно волнуются,
умоляли принять их хоть на пять минут. Жанна брала второй наушник и потом
объясняла, кто со мной говорил.
Однако в то утро, когда позвонил любовник прежней До, Габриель, Жанны
не было дома. Он сказал, что знает о моем несчастье, и объяснил, кто он
такой.
- Я хочу вас видеть, - добавил он.
Я не знала, каким голосом ему отвечать, от страха сказать что-нибудь
невпопад совсем онемела.
- Вы меня слышите? - спросил он.
- Я не могу вас сейчас принять. Я должна подумать. Вы не представляете,
в каком я состоянии.
- Послушайте, мне нужно вас видеть. Я три месяца не могу к вам пробиться,
но теперь-то вам от меня не отделаться. Мне необходимо кое-что
выяснить. Я еду к вам.
- Я вас не впущу.
- Тогда берегитесь! - сказал он. - У меня есть одно прескверное
свойств?: я упрям. На ваши несчастья мне наплевать. С До случилось несчастье
куда большее: она погибла. Так мне приезжать или нет?
- Умоляю вас! Вы не понимаете. Я не хочу никого видеть. Дайте мне
время прийти в себя. Обещаю, что приму вас немного погодя.
- Я выезжаю, - сказал он.
Жанна упредила Габриеля и встретила его. Их голоса доносились из вестибюля
в нижнем этаже. Я лежала в кровати, прижав кулак в белой перчатке
ко рту. Через несколько минут хлопнула входная дверь, вошла Жанна и обняла
меня.
- Он не опасен. Думает, наверное, что был бы подлецом, если бы не
пришел расспросить тебя, как погибла его подружка; но этим он и ограничится.
Успокойся.
- Я не хочу его видеть.
- И не увидишь. С этим покончено. Он ушел.
Меня приглашали. Я встречалась с людьми, которые не знали, как со
мной разговаривать, и довольствовались тем, что расспрашивали обо всем
Жанну, а мне желали не падать духом.
Однажды в ненастный вечер Жанна устроила даже маленький прием на улице
Курсель. Состоялся он за два-три дня до нашего отъезда в Ниццу и был
для меня своего рода экзаменом, генеральной репетицией перед вступлением
в новую жизнь.
Жанна была далеко, когда я увидела, что в одну из зал на нижнем этаже,
где я находилась, входит никем не приглашенный Франсуа Руссен. Жанна
тоже заметила его и, переходя от одной группы к другой, спокойно направилась
ко мне.
Франсуа объяснил мне, что явился не как назойливый любовник, а в качестве
секретаря, сопровождающего своего патрона. Тем не менее он, видимо,
был не прочь дать слово и любовнику, но тут подоспела Жанна.
- Оставьте ее в покое, не то я вас выгоню, - сказала она.
- Никогда не угрожайте, ежели не способны привести в исполнение свою
угрозу. Слушайте, Мюрно, ведь я могу одной затрещиной сбить вас с ног.
Клянусь, я это сделаю, если вы от меня не отвяжетесь.
Они говорили не повышая голоса, даже продолжая любезно улыбаться друг
дружке. Взяв Жанну под руку, я велела Франсуа уйти.
- Мне необходимо с тобой поговорить, Мики, - настаивал он.
- Мы уже поговорили.
- Я не все тебе сказал.
- Ты мне достаточно нарассказал.
Я увела Жанну подальше от него. Он тотчас же ушел. Я заметила, что,
уходя, он перемолвился несколькими словами с Франсуа Шансом. Когда он
надевал в прихожей пальто, наши взгляды скрестились. Глаза его не выражали
ничего, кроме ярости, и я отвернулась.
К ночи гости разошлись. Жанна долго обнимала меня, сказала, что я оправдала
ее надежды и что нам все удастся, уже удалось. Ницца.
Отец Мики, Жорж Изоля, был очень худ, очень бледен и очень стар. Голова
у него тряслась, он смотрел на меня глазами, полными слез, не решаясь
поцеловать. А когда он меня все-таки поцеловал, разрыдалась и я. В
это мгновение я пережила нечто совершенно нелепое: я не чувствовала себя
ни испуганной, ни несчастной - напротив, я ошалела от радости, что он
так счастлив. Кажется, на несколько минут я забыла, что я не Мики.
Я обещала навестить его снова, уверяла, что выздоровела. Я оставила
ему разные подарки и сигареты, но при этом у меня было такое ощущение,
что я совершаю гнусность. Жанна увела меня. В машине она дала мне выплакаться,
затем, извинившись, сказала, что должна воспользоваться моим
состоянием: она условилась о встрече с доктором Шавером. Жанна сразу же
повела меня к нему, так как считала, что со всех точек зрения лучше,
чтобы он увидел меня именно такой.
Шавер действительно пришел к выводу, что встреча с отцом оказалась
для меня слишком сильной встряской и могла задержать мое выздоровление.
Он нашел у меня крайнее физическое и нервное истощение и велел Жанне ограждать
меня еще некоторое время от общения, чего она и добивалась.
Доктор Шавер оказался именно таким, каким я его помнила: грузным, с
бритой головой и толстыми руками мясника. Между тем я видела его только
раз между двумя вспышками белого света-то ли до, то ли после операции.
Он сообщил мне, что его зять, доктор Дулен, беспокоится за меня, и показал
мою историю болезни, которую тот ему переслал.
- Почему вы перестали к нему ходить?
- От этих сеансов она приходила в ужасное состояние, - вмешалась Жанна.
- Я позвонила ему, и он сам счел за лучшее их прекратить.
Шавер был старше, а может быть, и решительнее Дулена и заметил Жанне,
что обращается он не к ней и будет ей признателен, если она оставит нас
наедине. Жанна наотрез отказалась.
- Я хочу знать, что с ней делают. Я вам доверяю, но не оставлю ее наедине
ни с кем. И она и вы можете говорить в моем присутствии.
- Что вы в этом смыслите? - сказал Шавер. - Из истории болезни видно,
что вы действительно присутствовали при всех ее беседах с доктором Дуленом.
Вот он и не достиг никаких результатов после ее выхода из клиники.
Хотите вы ее вылечить или нет?
- Я хочу, чтобы Жанна осталась, - вставила я. - Если она уйдет, я тоже
уйду. Доктор Дулен обещал, что память вернется ко мне очень скоро. Я
выполняла все его указания. Играла с кубиками и стальными проволочками.
Часами рассказывала ему о своих переживаниях. Он сделал мне несколько
уколов. Если он ошибся, то не по вине Жанны.
- Да, он ошибся, - со вздохом признал Шавер, - но я начинаю понимать,
отчего это произошло.
Я увидела в истории болезни страницы, исписанные мною во время сеансов
"автоматического письма".
- Разве он ошибся? - удивилась Жанна.
- О, пожалуйста, не воображайте, что вы понимаете, в каком смысле я
употребил это слово. У этой девушки нет никакого органического порока.
Предел ее памяти - как у впавшего в детство старика: первые пять-шесть
лет ее жизни. Однако сохранились навыки. Любой специалист по заболеваниям
памяти и речи принял бы это за частичную амнезию. Она перенесла шок,
волнения... В ее возрасте это может продолжаться несколько недель, иногда
месяцев. Если доктор Дулен ошибся, то осознал свою ошибку, иначе я об
этом ничего бы не узнал. Я хирург, а не психиатр. Вы читали, что она тут
понаписала?
- Читала.
- Что особенного она нашла в этих словах: руки, волосы, глаза, нос,
губы? Почему она то и дело к ним возвращалась?
- Не знаю.
- Представьте себе, я тоже. Я знаю только, что эта девушка была
больна еще до несчастного случая. Была ли она легко возбудима, вспыльчива,
эгоцентрична? Было ли ей свойственно жалеть себя? Случалось ли ей
плакать во сне? Мучили ли ее кошмары? Бывали ли у нее при вас внезапные
приступы ярости, как в тот день, когда она рукой в гипсе замахнулась на
моего зятя?
- Не понимаю. Мики чувствительна, ей двадцать лет, она, может быть,
от природы несколько вспыльчива, но больна она не была. Она отличалась
вполне здравым умом.
- Бог мой! Я никогда и не говорил, что она была не в здравом уме!
Поймите меня правильно: у нашей девочки еще до пожара были некоторые явления,
напоминающие истерию, а людей с такими явлениями куда больше,
чем, например, курильщиков трубки или филателистов. И если я утверждаю,
что она была больна, то это прежде всего моя субъективная оценка того
порога, за которым начинается болезнь. К тому же некоторые виды потери
памяти или речи - обычные признаки истерии.
Он встал и, обойдя вокруг стола, подошел ко мне; я сидела на кожаном
диване возле Жанны. Взяв меня за подбородок, он повернул мою голову к
Жанне.
- Ну, разве она похожа на впавшую в детство старушку? Ее амнезия носит
не частичный, а избирательный характер. Скажу проще, чтобы вам стало
понятно: она забыла не какой-то определенный кусок своей жизни - пусть
даже самый большой, - нет, она отказывается вспомнить что-то или кого-то.
Знаете, почему доктор Дулен пришел к такому выводу? Потому что
даже в событиях, относящихся к четырех-пятилетнему возрасту, в ее памяти
есть провалы. Что-то или кто-то, вероятно, так непосредственно или опосредованно
связан с ее самыми ранними воспоминаниями, что она вычеркнула
это из своей памяти. Вам понятно, что я хочу сказать? Случалось вам бросать
камни в воду? Круги, которые от них расходятся, немного похожи на
то, о чем я говорю.
Он отпустил мой подбородок и показал, описывая рукой в воздухе круги,
как это бывает.
- Возьмите мои рентгеновские снимки и отчет об операции, - продолжал
он, - и вы увидите, что я ее только заштопал. В этом и заключалась моя
роль. Я наложил пятьдесят семь швов. Поверьте, в ту ночь у меня была
твердая рука, и я знаю свое дело, поэтому убежден, что не задел мозга.
Дело здесь не в травме, даже не в реакции на физический шок - об этом ее
сердце сказало бы нам явственнее, чем голова. У нее характерная психическая
реакция человека, который уже болен.
Я не выдержала, вскочила и попросила Жанну меня увести.
Шавер схватил меня за руку.
- Я нарочно тебя пугаю, - сказал он, повысив голос, - Ты, может быть,
выздоровеешь сама, а может, и нет. Могу дать тебе совет, полезный, добрый
совет. Зайди ко мне еще. И усвой следующее: пожар произошел не по
твоей вине и девушка погибла не из-за тебя. Хочешь ты ее вспомнить или
нет, она все равно существовала. Она была красива, она была твоей
сверстницей, и звали ее Доменикой Лои. Она действительно умерла - и перед
этим ты бессильна.
Он удержал меня за руку, прежде чем я успела его ударить.
Затем сказал Жанне, что надеется, что она меня к нему пришлет.
Мы провели в Ницце, в гостинице на взморье, три дня. Октябрь подходил
к концу, но на пляже еще были купальщики. Я наблюдала за ними из окна
нашего номера и убеждала себя, что узнаю этот город, узнаю запах морской
соли и водорослей, который доносил до меня ветер.
Ни за что на свете Жанна не повела бы меня снова к доктору Шаверу.
Она говорила, что он кретин и грубиян. И не истерик, а параноик. Оттого
что он зашивает головы, мозги у него превратились в подушку для иголок.
У него у самого голова дырявая.
Я же была не прочь снова побывать у него. Конечно, он был груб, но я
жалела, что прервала его. Он не все мне рассказал.
- Надо же такое выдумать! Ты, значит, хочешь забыть саму себя! - потешалась
Жанна. - Выходит, так!
- Если бы он знал, кто я, он поставил бы все с головы на ноги. Не
прикидывайся дурочкой. Я хотела бы забыть Мики, вот и все.
- Вот то-то и оно, что, если бы он поставил все с головы на ноги, от
его блестящего рассуждения через секунду ничего бы не осталось. Не знаю,
что он подразумевает под истерией, хотя могу допустить, что Мики нуждалась
в лечении. Но ты-то была совершенно нормальна. Тебя я никогда не
видела в возбужденном состоянии, и ты не была такая нервная, как она.
- И все же именно я хотела ударить доктора Дулена, именно я ударила
тебя. Ведь это так!
- На твоем месте и в твоем состоянии, думаю, каждый бы так поступил.
Я бы вообще схватила какую-нибудь железяку. И при этом ты стерпела, когда
эта сумасшедшая задала тебе такую таску, что ты целую неделю ходила с
синяками - даже не посмела дать сдачи, хотя в Мики весу было ни на грамм
больше, чем в тебе. А ведь это была ты, а не она!
На третий день она объявила, что мы возвращаемся на мыс Кадэ. Приближается
день вскрытия завещания. Жанне необходимо при этом присутствовать,
и я должна на несколько дней остаться одна с прислугой. По мнению
Жанны, я еще не в состоянии выступить в своей новой роли во Флоренции,
Ремонт на мысе Кадэ начался спустя две недели после пожара, и теперь
жить нельзя еще только в спальне Доменики. По мнению Жанны, на вилле я
буду вдали от людей, в обстановке, благоприятствующей выздоровлению.
По этому вопросу, впервые с того дня, когда я сбежала от нее на одной
из улиц Парижа, между нами произошла ссора. Мысль о возвращении на виллу,
где еще свежи следы пожара, да и сама идея выздоровления в этой обстановке
приводили меня в ужас. Но я, как всегда, уступила.
К концу дня Жанна отлучилась куда-то, оставив меня на час одну на
террасе отеля. Вернулась она не в своей белой машине, а в голубом "Фиате-1500"
и сказала, что он мой. Она дала мне документы и ключи от машины,
и я покатала ее по Ницце.
На другое утро мы на двух машинах - Жанна впереди, я за ней - двинулись
в путь по Горной дороге, потом по булонскому шоссе и во второй половине
дня добрались до мыса Кадэ, - там нас уже ждала мадам Иветта,
энергично подметавшая штукатурку и мусор, оставленный каменщиками. Она
не решилась признаться, что не узнала меня, расплакалась и убежала на
кухню, твердя со своим южным акцентом: "Несчастный мир, несчастный наш
мир!"
Дом был невысокий, с почти плоской крышей. Наружную покраску еще не
закончили, и на стенах в той части виллы, которую пощадил огонь, остались
широкие полосы копоти. Гараж и столовую, где вечером мадам Иветта
подавала нам ужин, уже отремонтировали.
- Не знаю, может статься, барабулька вам разонравилась, - сказала
она, обращаясь ко мне, - но мне хотелось доставить вам удовольствие. Ну
как, довольны вы, что снова здесь, в наших прекрасных краях?
- Оставь ее в покое, - резко оборвала мадам Иветту Жанна.
Я попробовала рыбу и объявила, что она очень вкусная. Мадам Иветта
несколько воспряла духом.
- Знаешь, Мюрно, тебе пора бы разбираться, что к чему, - сказала она
Жанне. - Не съем же я твою девочку.
Подавая фрукты, она наклонилась и чмокнула меня в щеку.
- Разве одна Мюрно за вас переживает? - сказала она. - Все эти три
месяца не было дня, чтобы в Леке меня кто-нибудь не спросил о вашем здоровье.
А есть тут один паренек, так он даже сюда приходил вчера днем,
когда я убирала в верхних комнатах. Говорит, он ваш приятель.
- Кто такой?
- Да парнишка, молоденький, примерно ваших лет. Ему года двадцать
два-двадцать три. Имейте в виду, вам не за что краснеть. Он хорош как
Божий день и такой же душистый, как вы. А известно мне это потому, что я
его целовала. Ведь я его знала, когда он еще под стол пешком ходил.
- И Мики была с ним знакома? - спросила Жанна.
- Надо думать! Он все выспрашивает, когда вы приедете да где вы сейчас.
Жанна смотрела на нее, не скрывая досады.
- Да придет он, придет, никуда не денется, - заверила нас Иветта. -
Ему тут недалеко. Он работает на почте в Ла-Сьота.
В час ночи, лежа в комнате, которую в начале лета занимала Мики, я
все еще не спала. Мадам Иветта вернулась к себе в Лек. Незадолго до полуночи
я услышала шаги Жанны в моей бывшей комнате и в заново отделанной
ванной. Хотя там побывали и следователи, и каменщики, Жанна, должно
быть, проверяла, не осталось ли каких-нибудь улик.
Затем она прошла в третью комнату в конце коридора и легла. Встав с
постели, я пошла к ней. Лежа в белой комбинации на раскрытой постели,
она читала книгу "Дефекты памяти" некоего Дэле.
- Не ходи босиком, - сказала она. - Садись или надень мои туфли.
Впрочем, где-то в моих чемоданах должны быть тапочки.
Забрав у Жанны книгу, я положила ее на столик и села на постель.
- Кто этот парень, Жанна?
- Понятия не имею.
- Что, собственно, я говорила по телефону?
- Ничего такого, из-за чего надо было бы не спать по ночам. Он мог бы
быть для нас опасен только в случае, если бы знал содержание и телеграммы,
и наших телефонных разговоров. А это маловероятно.
- Почта в Ла-Сьота большая?
- Не знаю. Надо будет завтра туда заехать. А теперь иди спать. Между
прочим, еще не доказано, что телефонная связь проходит именно через
Ла-Сьота.
- Здесь есть телефон. Я видела внизу аппарат. Можно было бы сразу выяснить.
- Не дури. Иди спать.
- Можно, я лягу с тобой? В темноте она вдруг сказала:
- Есть, правда, одна странность. В ванной среди обгоревших вещей я
нашла разводной ключ. На дне стиральной машины. Это не мой. Ключ, которым
я пользовалась в ту ночь, я выбросила. Может, этот ты купила себе,
чтобы каждый день отвинчивать гайку?
- Я бы тебе сказала и постаралась бы его куда-нибудь сплавить.
- Не знаю, я над этим не задумывалась. Мне казалось, что ты брала
ключ в инструментальной сумке автомобиля. Так или иначе, но следователи
не заметили этого ключа, а если и видели, то не обратили внимания.
Немного погодя я придвинулась к ней, проверяя, спит ли она. Во тьме я
спросила, почему она так скоро привязалась ко мне в больнице - только ли
из-за завещания, чтобы играть эту игру. Она не ответила, и я сказала,
что очень стараюсь все вспомнить, хочу помочь ей. Потом я добавила, что
мне нравится моя лазоревая машина, да и вообще все ее подарки.
В ответ я услышала только: "Я сплю". В последующие дни я продолжала
заниматься тем, что Жанна называла "тренировкой". В своих успехах я могла
убедиться по реакции Иветты. Несколько раз в день она повторяла: "Ах,
вы совсем не переменились!"
Я старалась быть более живой, подвижной. Жанна порой упрекала меня в
вялости, говоря: "Отлично, мямля, продолжай в том же духе, и мы с тобой
окажемся на панели в Южной Америке. Французские тюрьмы - место малоприятное".
Мадам Иветта почти весь день проводила на вилле, и нам приходилось
уезжать на прогулку. Жанна катала меня в Бандоль, как это, наверное, делала
три месяца тому назад Мики, а не то мы подолгу валялись на пляже.
Однажды в послеполуденный час мимо пляжа проплыл в лодке какой-то рыбак:
он явно удивился, увидев в осеннее время курортницу в купальнике и белых
перчатках.
Парень, о котором нам сообщила мадам Иветта, не показывался. Почтовое
отделение в Ла-Сьота было, на наш взгляд, великовато для того, чтобы нас
могли подслушивать, но телефонная связь с мысом Кадэ действительно проходила
через Ла-Сьота.
За четыре дня до вскрытия завещания Жанна положила свой чемодан в багажник
и укатила. Накануне вечером мы ездили ужинать в Марсель на моей
машине. За столом она говорила со мной в непривычном для нее тоне - спокойно
и весело, рассказывала о своих родителях (она родилась в Казерте,
и, хотя фамилия у нее французская, по происхождению она итальянка); о
своих первых шагах у Рафферми; о "хороших временах" в ее жизни - между
восемнадцатью и двадцатью шестью годами. На обратном пути от Кассии до
Ла-Сьота, когда я брала один вираж за другим, она положил
...Закладка в соц.сетях
