Жанр: Детектив
Дама в автомобиле в очках и с ружьем
...изнью, и вот - все, мне не удалось,
потому что мне никогда ничего не удается. Никогда ничего не удается.
Мы ехали очень быстро, дорогу он знал как свои пять пальцев. Он явно
был встревожен и обескуражен этим разговором с АваллономДва-заката, но в
то же время я чувствовала, что он наслаждается тем, что сидит за рулем
новой для него машины, и его простодушная детская радость раздражала меня.
Он снова надел свою красную клетчатую кепку. Он почти все время вел
машину на предельной скорости с легкостью и уверенностью профессионала.
Когда мы проезжали через какой-то городок, кажется, через Салон, ему
пришлось сбавить скорость, и он, воспользовавшись этим, достал из кармана
рубашки сигарету. Он немного разговаривал со мной. Что-то рассказал о
своем детстве, о работе, и ни слова - о пальто и всей моей истории. Наверное,
хотел, чтобы я хоть ненадолго забыла о том, что со мной случилось.
Оказывается, он не знает, кто его родители, рос в приюте, а когда
ему было лет десять, его взяла оттуда крестьянка из деревни в окрестностях
Ниццы, и, говоря о ней, он называл ее "моя настоящая мама". Видно
было, что он ее боготворит.
- У нее была ферма неподалеку от Пюже-Тенье. Вы бывали в этих местах?
Ох, и здорово мне там жилось! Здорово, черт побери! Когда мне было восемнадцать
лет, умер муж моей мамы, но она все продала, чтобы поставить
меня на ноги. Купила мне старенький "рено", и я возил минеральную воду в
Валь. Ну, в нашем деле, чтобы хорошо зарабатывать, приходится крутить
баранку днем и ночью, а я хоть с виду и балагур, но когда нужно серьезно
поработать, то обращаются ко мне. Теперь у меня две машины: "сомюа" и
"берлие". На "берлие" возит товар в Германию один мой товарищ по приюту.
Он мне как брат, он за меня даст отрубить себе обе руки, и из него не
выжмут ни одного слова, которое могло бы повредить мне. Его зовут Батистен
Лавантюр. Ох и парень! Я вам не рассказывал? Мы с ним решили стать
миллиардерами. Он считает, так будет легче жить.
И снова стрелка спидометра показывала сто шестьдесят. Ле Гевен замолчал.
Немного погодя я спросила его:
- Ле Гевен - бретонская фамилия?
- Что вы! Я родился в департаменте Авейрон. Меня подобрали, как в
"Двух сиротках", на церковной паперти. Ну, надо же было дать мне какое-то
имя. Может, из газеты взяли или еще откуда...
- И вы так и не нашли свою родную мать?
- Нет. Я не искал ее. Да и какое это имеет значение - кто вас родил,
кто вас бросил. Все это чепуха.
- А сейчас вы простили ее?
- Ее? Знаете, я думаю, что у нее тоже не все ладилось, раз она бросила
своего ребенка. Да и потом - я живу, правда ведь? Она всетаки дала
мне главное-жизнь. И я доволен, что появился на свет.
Больше мы не разговаривали до самого моста через Дюранс, по которому
я вчера ехала с Филиппом. Машины здесь шли в несколько рядов. "Сомюа"
ждал нас на обочине, под палящим солнцем. Маленький Поль дремал на сиденье
в кабине. Он проснулся от шума открываемой дверцы и тут же выпалил,
что Рекламная Улыбка идиот, что им теперь ни в жизнь не успеть сегодня
взять груз в Пон-Сент-Эспри, а завтра все будет закрыто.
- Ничего, успеем, - возразил Жан. - Сорок столбиков до шести вечера я
отмахаю, это при желании можно, а там суну им в лапу, чтобы они немного
задержались. Так что не волнуйся, спи себе на здоровье.
Прощаясь со мной на обочине около "тендерберда", он сказал:
- Я договорился по телефону с одним туристом, который сидел в том кафе
в Аваллоне-Два-заката. Он захватит ваше пальто. Он рассчитывает быть
в Пон-Сент-Эспри часов в девять или половине десятого, и я условился
встретиться с ним около грузовой автостанции. Если хотите, я, когда погружусь,
приеду к вам. Ну, хотя бы в Авиньон, это рядом. Идет?
- А в Париж вы разве не поедете?
- Почему не поеду? Поеду. С Маленьким Полем я договорюсь, он отправится
вперед. А сам потом найду какого-нибудь дружка, и мы с ним нагоним
Поля. Но, может быть, вам тоскливо будет болтаться здесь до вечера?
Я покачала головой и сказала, что нет. Он назначил мне встречу в
Авиньоне, в пивном баре напротив вокзала, в половине одиннадцатого. Уходя,
он сунул мне в руку свою красную клетчатую кепку. "В залог, чтобы вы
не забыли. Вот увидите, все уладится".
Я смотрела, как он шел к своему грузовику. На спине у него синело
большое пятно от пота, оно резко выделялось на светлом фоне рубашки. Я
нагнала его и схватила за руку. Я и сама не знала, что еще хотела ему
сказать. Как дура стояла перед ним и молчала. Он покачал головой и, как
тогда, на грузовой автостанции в Марселе, погладил ладонью мою щеку. На
ярком солнце он казался совсем смуглым.
- В половине одиннадцатого, идет? Знаете, что вам надо бы сделать до
этого? Во-первых, пойти в Авиньоне к врачу, чтобы вам сменили грязный
бинт. А потом сходите в кино, все равно на что, а если останется время -
еще в одно. И постарайтесь до моего возвращения ни о чем не думать.
- Почему вы такой? Я хочу сказать, что ведь вы меня не знаете, я отрываю
вас от работы, а вы со мной такой милый, вы мне... Почему?
- Вы тоже очень милая, только вы этого не понимаете. И, кроме того, у
вас потрясающая кепка.
Я нахлобучила ее на голову.
Когда грузовик исчез из моих глаз где-то вдали, я приподняла своей
забинтованной рукой козырек кепки и поклялась себе так или иначе покончить
с этой историей прежде, чем встречусь с Жаном, а потом - пусть Бог
будет мне свидетелем - я помогу Жану стать миллиардером, ему и его другу
Батистену Лавантюру, даже если для этого мне придется всю свою жизнь работать
сверхурочно. Авиньон.
Солнце все еще светило прямо мне в глаза. Я увидела зубчатые крепостные
стены, начало длинной улицы, вдоль которой тянулись террасы кафе, а
флаги, вывешенные по случаю 14-го июля, образовали бесконечный пестрый
туннель. Я тащилась за машинами, которые ехали в два ряда, то и дело останавливаясь.
Разглядывала разноязыкую толпу на тротуарах - немцы, англичане,
американцы - всех можно было отличить по виду, загорелые руки и
ноги, нейлоновые платья, такие прозрачные, что женщины казались голыми.
Приятная тень, когда я проезжала мимо домов, чередовалась с беспощадным
солнцем... Где я. Матушка, куда я попала?
Бульвар Распай выходил на эту же улицу, слева. Пока я поворачивала,
машины за мной устроили настоящий концерт. Я забыла имя хозяина гаража,
что назвала по телефону молодая женщина из Аваллона-Два-заката, и запомнила
только, что он находится на этом бульваре. Я проехала метров триста,
попеременно вглядываясь в обе стороны бульвара. Наконец над воротами,
выкрашенными в канареечный цвет, я увидела вывеску: "Венсан Коты,
концессионер "Форда", машины любых иностранных марок". Рядом находилась
гостиница "Англетер", у подъезда которой какая-то парочка с таким трудом
извлекала из своей спортивной машины чемоданы, что собака с обвислыми
ушами прервала свою прогулку, чтобы полюбоваться этим зрелищем.
Я остановилась у гаража. У ворот какой-то мужчина вынимал камеру из
покрышки. Он взглянув в мою сторону, увидел "тендерберд" и, когда я вышла
из машины, встал, разогнул спину и сказал с сильным провансальским
акцентом:
- Неужели опять поломка? Не может быть! Я подошла к нему, держа сумку
в правой руке, с кепкой на голове, в мятом костюме, который прилип к моему
вспотевшему телу, подошла, стараясь не думать о том, какой у меня
жалкий, растерянный вид. Это был человек небольшого роста, в спецовке на
застегнутой до самого верха молнии, с выцветшими, почти желтыми глазами
и густыми светлыми взлохмаченными бровями. Я спросила:
- Вам знакома эта машина?
- Знакома ли она мне? Да она находилась у нас две недели, мы перебрали
весь мотор. Мало машин мне знакомы так же хорошо, как эта, уж поверьте
мне. Что же теперь не ладится?
- Ничего, все в порядке.
- Может, не тянет?
- Да нет. Я хотела спросить... Вы знаете хозяина этой машины?
- Того мсье из Вильнева? Не очень. А что?
- Ему нужна копия счета, который вы ему дали. Можно ее получить?
- Ах, вот как! Ему нужна копия. А зачем? Он что, потерял счет? Вот
видите, на что приходится тратить время, вместо того чтобы работать. Пиши
и пиши без конца.
Он провел меня через гараж, где трудились несколько механиков, в какую-то
застекленную клетку. Там сидели две женщины в желтых халатах. Мы
все вчетвером принялись просматривать конторскую книгу. Со мной они были
очень любезны и не выразили мне никакого недоверия. Одна из женщин, брюнетка
лет тридцати с высокой белоснежной грудью, видневшейся в глубоком
вырезе ее халата, поняв по моему произношению, что я парижанка, рассказала,
что она пять лет жила в Париже, неподалеку от площади Нации, но ей
там "не понравилось", так как парижане какие-то дикари, каждый живет в
своей скорлупе. Наконец я собственными глазами прочитала в конторской
книге, что некий Морис Коб оставил "тендерберд" в этом гараже в конце
июня, чтобы отремонтировать. Бог его знает, какой-то там опрокидыватель
и коробку передач. Забрал он машину 10 июля вечером, заплатив наличными
723 франка.
Первой заподозрила неладное та женщина, которая болтала со мной, когда
я сказала, что хочу видеть того, кто имел дело с хозяином машины. Она
сразу нахмурилась и, поджав губы, спросила меня:
- А, собственно говоря, чего вы хотите от Роже? Вы просили счет, да?
Вы его получили? Что же еще? И вообще, кто вы такая?
Но тем не менее они послали за ним. Это был довольно высокий и пухлый
молодой человек с лицом, перемазанным маслом. Он обтирал его на ходу
грязной тряпкой. Да, он хорошо помнит мсье Коба, тот пришел за своим
"тендербердом" в пятницу вечером. Часов в десять, а может, в половине
десятого. Он утром звонил из Парижа, чтобы справиться, готова ли машина
и застанет ли он кого-нибудь в гараже вечером.
- Если я правильно понял, он приехал сюда на праздники. Он мне сказал,
что у него в Вильневе вилла. А что именно вы хотите узнать?
Я не нашлась, что ответить. Они вчетвером окружили меня, и внезапно я
почувствовала, что мне не хватает воздуха в этой конуре. Брюнетка пристально
разглядывала меня с ног до головы. Я сказала: "Ничего, спасибо,
благодарю вас", - и поспешно вышла.
Пока я проходила через гараж, они смотрели мне вслед, я ощущала это,
и мне было так неуютно под их взглядами, так хотелось побежать, что у
ворот я споткнулась о валявшуюся покрышку и выполнила фигуру высшего пилотажа
- коронный номер Дани Лонго", - двойную петлю с приземлением на
все четыре конечности. Вислоухая собака у гостиницы "Англетер" облаяла
меня как сумасшедшая, призывая всех на помощь.
Серые аркады, узкие улочки, вымощенные крупным булыжником, дворы, в
которых сушится белье, а потом на большой площади, украшенной для вечернего
гулянья гирляндами разноцветных лампочек, свадьба - вот чем встретил
меня Вильнев. Я остановила машину, чтобы пропустить свадебный кортеж.
Невеста, высокая брюнетка с непокрытой головой, держала 6 правой
руке красную розу. Подол ее белого платья был в пыли. Все выглядели изрядно
выпившими. Когда я пробивалась через эту толпу к бистро, которое
находилось на другой стороне улицы, двое мужчин схватили меня за руки и
стали уговаривать потанцевать на свадьбе. Я сказала: нет, нет, спасибо -
и с трудом вырвалась от них. Посетители бистро высыпали на улицу и подбадривали
жениха, в зале не осталось никого, кроме белокурой женщины,
которая сидела за кассой, умиленная собственными воспоминаниями. Она и
рассказала мне, как проехать на виллу Сен-Жан, что на шоссе Аббей. Я выпила
стакан фруктового сока, купила пачку сигарет "Житан", достала одну
и закурила. Я не курила тысячу лет. Кассирша спросила меня:
- Вы дружны с мсье Морисом?
- Нет. То есть, да.
- Вот я и смотрю, что он одолжил вам свою машину.
- А вы его знаете?
- Мсье Мориса? Немножко. "Здравствуйте", "до свидания". Иногда они с
моим мужем вместе охотятся. А он сейчас здесь?
Я не знала, что ответить. Впервые мне пришло в голову, что мужчина в
багажнике "тендерберда" может быть и не Морис Коб, а кто-то другой. Я
неопределенно тряхнула головой, что могло означать и "да" и "нет". Потом
расплатилась, поблагодарила ее и вышла на улицу, но она окликнула меня и
сказала, что я забыла на стойке сдачу, кепку, сигареты и ключи От машины.
Вилла Сен-Жан - это чугунные ворота, за ними длинная дорожка розового
асфальта, и в конце ее - большой приземистый дом с черепичной крышей,
который я увидела, подъезжая, сквозь заросли виноградника и кипарисы. На
этом шоссе были еще виллы, они возвышались над Вильневом, словно сторожевые
посты какой-то крепости, но я не встретила ни одного человека, и
только когда я уже стояла у ворот, освещенных заходящим солнцем, чей-то
голос за моей спиной заставил меня обернуться:
- Мадемуазель, там никого нет. Я заходила уже три раза.
По ту сторону дороги, перегнувшись через каменную ограду, стояла молоденькая
блондинка лет двадцати. Лицо у нее было довольно красивое,
треугольной формы, и очень светлые глаза.
- Вы к мсье Морису?
- Да, к Морису Кобу.
- Его нет дома. (Девушка провела пальцем по своему курносому носику.)
Но вы можете войти, дом не заперт.
Я подошла к ней в тот момент, когда она, выпалив мне все это, неожиданно
вскочила на ограду. На ней было розовое платье с широкой юбкой
вокруг длинных загорелых ног. Она протянула мне руки:
- Вы поможете мне спуститься? Я, как могла, постаралась помочь ей,
поддерживая за ногу и за талию. Наконец она спрыгнула, приземлилась на
свои босые ноги, а я, как это ни странно, удержалась на своих. Она оказалась
чуть пониже меня. Волосы у нее были длинные и совсем светлые, как
у шведских кинозвезд. Нет, она не шведка и даже не уроженка Авиньона, а
родилась в департаменте Сена, в Кашане, учится в Экс-ан - Провансе и зовут
ее Катрин (или просто Кики) Мора. "Только, умоляю, молчите, все остроты
по поводу моего имени я уже слышала, и они сводят меня с ума". Все
это и еще многое другое (что ее отец, как и мсье Морис, инженер-строитель,
что она "еще девственница, но в то же время очень темпераментна, и
с психологической точки зрения это, вероятно, ненормально") она выложила,
не дав мне вставить ни слова, пока мы шли к машине. Потом, несколько
раз вздохнув, она добавила, что месяц назад, в июне, каталась на "тендерберде"
с мсье Морисом. Он дал ей вести машину до Форкалькье, а была
уже ночь и на обратном пути она, естественно, чувствовала какое-то необычное
возбуждение, но мсье Морис вел себя как истинный джентльмен и не
воспользовался случаем, чтобы навести порядок в ее психологии. Но не
сержусь ли я на нее?
- За что?
- Но вы же его любовница?
- Вы меня знаете? Мы опять стояли рядом, и я увидела, как ее щеки
покрылись легким румянцем.
- Я видела вас на фотографии, - ответила она. - Я нахожу вас очень,
очень красивой. Правда. Честно говоря, я была уверена, что вы приедете.
Скажите, вы не будете смеяться, если я вам что-то скажу? Вы еще прекраснее
голая!
Да она просто сумасшедшая. Настоящая сумасшедшая!
- Вы в самом деле знаете меня?
- Мне кажется, я вас видела несколько раз, когда вы приезжали сюда.
Да, конечно. Мне очень нравится ваша кепка.
Мне нужно было собраться с мыслями, чтобы понять, как подступиться к
этой девушке. Я села за руль и попросила ее открыть ворота. Она открыла
их. Когда она снова подошла ко мне, я спросила, что он делает здесь. Она
рассказала, что приехала на каникулы к своей тетушке и живет в доме, которого
отсюда не видно, он за холмом. Я спросила, почему она так уверена,
что на вилле Мориса Коба никого нет. Поколебавшись и почесав пальцем
кончик своего короткого носика - видно, у нее была такая привычка, - она
ответила:
- В общем-то, вы не должны быть ревнивы. Уж вы-то знаете, каков он,
мсье Морис.
Так вот, в субботу днем она проводила к нему одну женщину, которая
приехала из Парижа, рыжую такую, что выступает по телевидению, ну ту,
что говорит с ужасным акцентом: "А топер, мадам, повыселимся, поговорым
о сердечных делах". Ее зовут Марите, ну как там ее дальше... Так вот,
все в доме было открыто, но нигде ни души. Уехала эта телезвезда, потом,
попозже, вернулась - опять никого. Так она и убралась восвояси, понурившись,
на своих высоченных, как ходули, каблуках, с чемоданчиком из кожи
телезрителей.
- Из прислуги тоже никого нет? - спросила я девушку.
- Нет, сегодня утром я заходила в дом и никого не видела.
- Вы заходили еще раз?
- Да, я немного беспокоилась. Мсье Морис приехал в пятницу вечером,
это точно, я сама слышала. А потом мне не дает покоя еще одна вещь, хотя,
это, конечно, глупо.
- Что именно?
- В пятницу вечером в его доме стреляли из ружья. Я была в оливковой
роще, это как раз за домом. Слышу - три выстрела. Правда, он вечно возится
со своим ружьем, но шел уже одиннадцатый час, и это меня встревожило.
- А вы бы просто пошли и посмотрели, в чем дело.
- Видите ли, я была не одна. Откровенно говоря, моя тетка старше самого
Мафусаила, поэтому, когда я хочу с кем-нибудь поцеловаться, мне
приходится убегать в рощу. У вас такой вид, будто вы не понимаете. Это
правда или вы просто разыгрываете из себя бесстрастную, непроницаемую
женщину?
- Нет, я понимаю, очень хорошо понимаю. С кем вы были?
- С одним парнем. Скажите, а что у вас с рукой? Только не отвечайте,
как Беко, а то я покончу с собой.
- Да ничего страшного, уверяю вас. А с субботы никто не появлялся на
вилле?
- Ну, знаете, я не сторож здесь. У меня своя жизнь, к тому же очень
насыщенная.
Треугольное личико, голубые глаза, розовое платье, обтягивающее небольшую
девичью грудь. Она мне нравилась своей живостью и в то же время
вызывала во мне грусть, сама не знаю почему. Я сказала ей:
- Ну, спасибо, до свидания.
- Знаете, вы можете называть меня Кики.
- До свидания, Кики.
Проезжая по розовой асфальтовой дорожке, я наблюдала за этой босой
девушкой со светлыми волосами в зеркальце машины. Она снова потерла
пальцем свой носик, потом вскарабкалась обратно на ограду, с которой я
ей перед этим помогла спуститься.
Остальное, конец этих поисков, когда я вновь нашла себя, произошло
три или четыре часа назад, я теперь уже не знаю. Я вошла в дом Мориса
Коба, дверь была открыта, нигде ни души, тишина. И все знакомо мне, настолько
знакомо, что я уже на пороге поняла, что я сумасшедшая. Я и сейчас
в этом доме. Я жду в темноте, прижав к себе ружье, лежа на кожаном
диване, который приятно холодит мне голые ноги, и, когда кожа согревается
от моего тела, я передвигаюсь, ища прохлады.
Все, что я увидела, войдя в этот дом, до странного напомнило мне то,
что осталось в моей памяти - а может быть, в моем воображении - о доме
Каравеев. Лампы, ковер с единорогами в прихожей, комната, в которой я
сейчас лежу, - все это мне знакомо. Потом я обнаружила на стене экран из
матового стекла, и, когда я нажала кнопку, на экране возникла рыбачья
деревушка, затем еще один пейзаж, а за ним еще: цветные слайды. Тут я
тоже сразу определила, что они сделаны на пленке "Агфа-колор", - как я
уже говорила, я столько занимаюсь этой ерундой, что могу по оттенку
красного тона определить, какой фирмы пленка.
Дверь в соседнюю комнату была отворена. Там, как я и ожидала, стояла
широченная кровать, покрытая белым мехом, а напротив нее, на стене, висела
наклеенная на деревянный подрамник черно-белая фотография обнаженной
девушки, прекрасная фотография, которая передавала даже пористость
кожи. Эта девушка уже не сидела на ручке кресла, а стояла спиной к снимавшему,
и только одно плечо и лицо были повернуты к объективу. Но это
была не Анита Каравей и не какая-то другая женщина, на которую можно было
бы свалить все грехи. Это была я.
Я подождала, пока меня перестанет бить дрожь, потом сменила очки-очень
медленно, с трудом, потому что пальцы мои были словно парализованы,
а к горлу подступал какой-то тошнотворный комок, который, казалось,
сейчас вырвется наружу. Я убедилась, что у девушки на фотографии
моя шея, мои плечи, мои ноги, что передо мной не какой-нибудь фотомонтаж.
Уж в этом-то я тоже поднаторела и не ошибусь. И вообще я с чудовищной
ясностью сознавала: это я.
Наверное, я просидела там, на кровати, глядя на эту фотографию и ни о
чем не думая, час, а может, и больше, - во всяком случае, уже стемнело,
и мне пришлось зажечь свет.
После этого я сделала одну глупость, я и сейчас еще стыжусь этого: я
расстегнула юбку и пошла к двери, которая, как я знала, ведет в большую,
с зеркалом, ванную комнату - вопреки моим ожиданиям она оказалась облицованной
не черной плиткой, а красной и оранжевой, - чтобы убедиться,
что я действительно такая, какой представляюсь себе. И вот так глупо
стоя раздетой в тишине этого пустынного дома - юбка на полу, трусики
спущены, - я вдруг встретилась с собственным взглядом, которого всю
жизнь избегала: на меня сквозь очки смотрели чьи-то чужие глаза, пустые
глаза, еще более пустые, чем дом, в котором я находилась, и все же это
была я, да, я.
Я оделась и вернулась в комнату с черным кожаным диваном.
Проходя через спальню, я снова взглянула на фотографию. Насколько я
вообще еще могла доверять себе, снимок сделан в моей квартире на улице
Гренель. Объектив запечатлел меня в ту минуту, когда я шла от постели к
стенному шкафу, где висят мои платья; я обернулась, и на моем лице застыла
улыбка, полная то ли нежности, то ли любви, не знаю.
Я включила повсюду свет, заглянула в шкафы, поднялась на второй этаж.
Там, в одной из комнат, служившей чем-то вроде фотолаборатории, в ящике
тумбочки я нашла две большие мои фотографии, снятые при плохом освещении,
они лежали среди кучи других фотографий незнакомых мне девушек, тоже
обнаженных. На этих двух снимках на мне еще была кое-какая одежда. На
одной я с отсутствующим взглядом сидела полураздетая на краю ванны и
снимала чулки. На второй - анфас - я была в одной только блузке, которую
выбросила уже года два назад, и смотрела куда-то вниз. Я разорвала оба
снимка в клочья, прижав их к груди, так как почти не владела левой рукой.
Я не могла не сделать этого. Думаю даже, это принесло мне некоторое
облегчение.
В какой бы комнате я ни раскрывала шкаф, я всюду обнаруживала свои
следы. Я нашла свои комбинации, старый свитер, черные брюки, два платья.
Рядом с разобранной кроватью, от простыней которой исходил запах моих
духов, валялась моя серьга, а на столике лежали листки, исписанные моим
почерком.
Я собрала все свои вещи (и где-то забыла их, пока спускалась на первый
этаж) и снова вернулась в кабинет, где лежу сейчас.
На стене, напротив освещенного экрана, в специальной подставке стоят
несколько ружей. На полу, посреди синего ковра, я заметила квадратное
пятно, более темное, чем остальная часть ковра, словно раньше там лежал
небольшой коврик, который потом убрали. На стуле - мужской костюм, тоже
синего цвета, пиджак аккуратно повешен на спинку, брюки лежат на сиденье.
Я достала из кармана пиджака бумажник, бумажник Мориса Коба. По
фотографии на водительских правах я поняла, что это был именно тот самый
скуластый мужчина с гладкими волосами, который разлагался в багажнике
"тендерберда". Никаких других воспоминаний он у меня не вызвал, ничего
нового не дало мне тщательное обследование бумажника.
Когда я входила в дом, в прихожей я видела телефон. Я достала из сумочки
клочок бумаги, на котором был записан номер телефона гостиницы в
Женеве, где остановились Каравеи, и заказала его. Мне ответили: "Ждать
придется час". Я вышла в сад, села в машину и отвела ее за дом, к какому-то
строению вроде сарая, где стояли трактор, большой пресс для винограда,
вилы. Совсем стемнело. Мне было очень холодно. Меня все время била
дрожь. И в то же время холод бодрил меня, во мне появилось какое-то бешенство,
упорство, какое-то незнакомое мне дотоле чувство нервного напряжения,
которое поддерживало меня, придавало каждому моему движению необычайную
уверенность. Несмотря на полный сумбур в голове, мне казалось,
что я соображаю быстро и правильно, и это было очень странно.
Я открыла багажник и, уже не думая о зловонии, которое исходило оттуда,
не обращая внимания на острую боль в левой руке, схватила в охапку
труп, завернутый в коврик, и стала тянуть его изо всех сил, передохнула
и снова принялась тянуть до тех пор, пока он не вывалился на землю. Затем
я втащила его в сарай. Запихнула в дальний угол, привалив к стене,
прикрыла сперва ковриком, а сверху накидала все, что попалось под руку:
доски, плетеные корзины и какие-то инструменты. Потом я вышла из сарая и
закрыла обе створки двери. Они заскрипели. Я помню этот скрип и помню
также, что в правой руке я держала ружье с черным стволом, что я не хотела
расстаться с ним, даже когда закрывала дверь сарая, и вообще ни за
что на свете не согласилась бы с ним расстаться.
Позже, когда я снова поставила машину перед домом, погруженным во
мрак и тишину, зазвонил телефон. Я стояла у аппарата, прислонясь к стене,
закрыв глаза и левой рукой прижимая к себе ружье, надеясь, что это -
мой последний шанс спастись от безумия. Я протянула руку и сняла трубку.
Женский голос сказал:
- Женева на линии. Говорите.
Я поблагодарила. Я еще была способна произносить слова. Потом я услышала
другой голос, это ответила гостиница "Во Риваж". Я спросила, у себя
ли мадам Каравей. Да, у себя. Зазвучал третий голос - живой, удивленный
и дружелюбный, - голос Аниты. И тут у меня снова полились из глаз слезы,
мною овладела надежда - а может быть, лишь страстное желание обрести надежду-с
неведомой мне дотоле силой.
Я разговаривала с Анитой так, как говорила бы с ней до того, как попала
в этот дом, и даже больше, как давным-давно, когда нам было по
двадцать лет, до той майской ночи, когда он
...Закладка в соц.сетях
