Жанр: Детектив
Дело вдовы леруж
...йся пассажир, который,
еле ворочая языком, попросил билет второго класса до Парижа.
Описание незнакомца в точности соответствовало приметам, сообщенным
служащими в Шату и сборщиком платы у моста.
И наконец, сыщик, судя по всему, напал на след человека, который ехал
в одном купе с запыхавшимся пассажиром.
Папаше Табаре сказали, что это был булочник из Аньера, и он написал
ему, прося о встрече.
Таковы были его успехи к утру понедельника, когда он явился во Дворец
правосудия, чтобы узнать, не получены ли сведения о вдове Леруж.
Сведений он не обнаружил, зато в галерее встретил Жевроля и человека,
которого тот разыскал.
Начальник сыскной полиции торжествовал, бесстыдно торжествовал.
Завидев папашу Табаре, он его окликнул.
- Ну, что новенького, старая ищейка? Много злоумышленников послали на
гильотину за последние дни? Ах, старый хитрец, сдается мне, что вы метите
на мое место!
Увы, старина Табаре разительно изменился. Сознание ошибки сделало его
смиренным и кротким. Шуточки, когда-то выводившие его из себя, теперь
оставляли равнодушным. И не думая огрызаться, он сокрушенно повесил голову,
чем безмерно поразил Жевроля.
- Потешайтесь надо мной, любезный господин Жевроль, - промолвил
бедняга, - издевайтесь без всякой жалости. Вы правы, я этого заслужил.
- Вот как? - переспросил полицейский. - Опять вы отличились, старый
чудак?
Папаша Табаре печально кивнул.
- Я уговорил арестовать невиновного, - отвечал он, - а теперь
правосудие не выпускает его из своих лап.
Жевроль пришел в восторг; он так потирал руки, что, казалось, сотрет
ладони в кровь.
- Недурно, - промурлыкал он, - совсем даже недурно. Сажать
преступников на скамью подсудимых - как это пошло! То ли дело отправлять на
укорот ни в чем не повинных людей; это, черт возьми, высшее искусство.
Папаша Загоню-в-угол, вы великий человек, и я преклоняюсь перед вами.
И он насмешливо приподнял шляпу.
- Не добивайте меня, - взмолился старик. - Что поделаешь, я ведь
новичок в вашем деле, хоть голова у меня и седая. Разок-другой мне пособил
случай, вот я и возгордился. Слишком поздно я понял, что не такой уж я
мастер, как мне казалось; я - подмастерье, которому первый успех вскружил
голову, а вот вы, господин Жевроль, - наш общий учитель. Вместо того чтобы
надо мной насмехаться, умоляю, спасите меня, помогите советом и опытом.
Одному мне не справиться, но уж с вами!..
Жевроль был беспредельно тщеславен.
Смирение папаши Табаре, которого в глубине души он весьма ценил,
чувствительнейшим образом польстило его самолюбию полицейского. Он
смягчился.
- Полагаю, - осведомился он покровительственным тоном, - что речь идет
о лажоншерском деле?
- Увы, именно о нем, дорогой господин Жевроль; я вообразил, что
обойдусь без вас, и теперь раскаиваюсь.
Старый хитрец скроил сокрушенную мину, словно пономарь, уличенный в
том, что ест скоромное в пятницу, но в душе он веселился, он торжествовал.
"Тщеславный олух, - думал он, - я до того задурю тебе голову лестью,
что ты и сам не заметишь, как сделаешь все, что я захочу".
Г-н Жевроль почесал себе нос, выпятил нижнюю губу и что-то промычал.
Он притворялся, будто раздумывает, дабы продлить изощренное наслаждение,
которое доставлял ему конфуз старого сыщика.
- Успокойтесь, папаша Загоню-в-угол, - изрек он наконец. - Я человек
добрый: чем смогу, помогу. Ну как, довольны? Но сегодня мне недосуг, меня
ждут наверху. Приходите завтра утром, и мы потолкуем. Однако, прежде чем
распрощаться, я дам вам в руки путеводную нить. Знаете, кто тот свидетель,
которого я доставил?
- Скажите, любезнейший господин Жевроль!
- Извольте! Этот детина, что сидит на скамье и ждет господина
судебного следователя, - муж убитой.
- Быть не может! - изумился папаша Табаре и, поразмыслив, добавил: -
Вы надо мной смеетесь!
- Да нет же, клянусь вам. Спросите сами, как его имя, и он ответит,
что его зовут Пьер Леруж.
- Так она не вдова?
- Выходит, что так, - ехидно отвечал Жевроль, - поскольку вот он, ее
счастливый супруг.
- Ну и ну, - прошептал сыщик. - А он что-нибудь знает?
Начальник сыскной полиции вкратце пересказал своему добровольному
сотруднику то, что сообщил следователю Леруж.
- Что вы на это скажете? - закончил он.
- Что тут скажешь? - пробормотал папаша Табаре, на физиономии которого
изобразилось изумление, граничащее с полным отупением. - Ничего не скажешь.
Думаю, что... Впрочем, нет, ничего не думаю.
- Недурной сюрпризец? - сияя, спросил Жевроль.
- Скажите лучше, недурной удар дубиной, - откликнулся Табаре.
Но тут он выпрямился и стукнул себя кулаком по лбу.
- А мой булочник! - вскричал он. - До завтра, господин Жевроль.
"Совсем свихнулся", - решил начальник полиции.
Но старик сыщик вовсе не сошел с ума, просто он внезапно вспомнил, что
пригласил к себе домой аньерского булочника. А вдруг посетитель не дождется
его?
На лестнице папаша Табаре повстречал г-на Дабюрона, но говорил с ним
наспех и скоро удрал.
Он выбежал из Дворца правосудия и, высунув язык, понесся по
набережной.
"Ну-ка, разберемся, - рассуждал он на бегу. - Выходит, мой Ноэль
остался ни с чем. Теперь ему не до смеха, а ведь как он радовался, что
получил титул! Эх, стоит ему пожелать, я его усыновлю. Табаре - имя не
такое звучное, как Коммарен, но и не самое плохое. Впрочем, история,
рассказанная Жевролем, ничуть не меняет положения Альбера и не опровергает
моих выводов. Он законный сын, тем лучше для него. Но это ничуть не
послужило бы для меня доказательством его невиновности, если бы я в ней
сомневался. Разумеется, он, как и его отец, понятия не имел об этих
поразительных обстоятельствах. По-видимому, он так же, как граф, поверил в
подмену. Госпожа Жерди тоже не знала про эти события; вероятно, ей
рассказали какую-нибудь историю, чтобы объяснить шрам. Да, но госпожа Жерди
ничуть не сомневалась, что Ноэль - ее родной сын. Получив его обратно, она,
безусловно, проверила приметы. Когда Ноэль нашел письма графа, она
попыталась ему объяснить..."
Папаша Табаре неожиданно замер на месте, словно увидел под ногами
омерзительное пресмыкающееся. Он был потрясен выводом, к которому пришел, и
этот вывод был таков:
"Получается, Ноэль убил мамашу Леруж, чтобы она не рассказала о том,
что подмены не было, и сжег письма и документы, которые это подтверждали!"
Но тут же он с негодованием отбросил свое предположение, как отгоняет
порядочный человек гнусную мысль, случайно пришедшую ему на ум.
- Ах ты старый болван! - приговаривал он, продолжая путь. - Вот
последствия мерзкого ремесла, которым ты занялся, да еще и гордился им!
Заподозрил Ноэля, единственного своего наследника, воплощение чести и
порядочности! Ноэля, с которым десять лет прожил бок о бок, в неизменной
дружбе и который внушает тебе такое уважение, такое восхищение, что ты
поручился бы за него, как за себя самого! Для того чтобы порядочный человек
пролил чужую кровь, его должны обуревать безумные страсти, а за Ноэлем я не
замечал никаких страстей, кроме двух - это его работа и его матушка. И я
позволил себе замарать тенью подозрения такую благородную натуру! Да я
готов сам себя отдубасить! Старый осел! Тебе не пошел на пользу урок,
который ты только что получил! Когда же ты станешь осмотрительней?
Так он рассуждал, пытаясь подавить беспокойство, не позволяя себе
рассмотреть вопрос со всех сторон, но в глубине его души издевательский
голос нашептывал: "А что, если это Ноэль?" Тем временем папаша Табаре дошел
до улицы Сен-Лазар.
Перед его домом стояла элегантная голубая карета, запряженная
бесподобной лошадью. Старик невольно остановился.
- Отличная лошадка, - пробормотал он. - Моих жильцов навещают люди из
хорошего общества.
Впрочем, их навещали и представители весьма дурного общества, потому
что в этот самый миг из дверей вышел г-н Клержо, почтенный г-н Клержо, чье
появление в доме так же верно свидетельствует о разорении, как присутствие
гробовщика о покойнике.
Старик сыщик, знакомый чуть не со всем городом, прекрасно знал
почтенного банкира. Он даже поддерживал с ним деловые отношения в те
времена, когда коллекционировал книги.
- Это вы, старый крокодил! - обратился он к г-ну Клержо. - Значит, у
вас появились клиенты в моем доме?
- Похоже на то, - сухо отозвался Клержо, не любивший фамильярности.
- Вот так так! - протянул папаша Табаре. И, движимый любопытством,
вполне простительным для домовладельца, которому полагается пуще огня
бояться несостоятельных квартирантов, поинтересовался:
- Кому же, черт возьми, из моих жильцов вы помогаете разориться?
- Я никого не разоряю, - возразил г-н Клержо тоном, в котором звучало
уязвленное достоинство. - Разве я давал вам повод жаловаться, когда мы с
вами вели дела? Не думаю. Прошу вас, спросите обо мне у молодого адвоката,
который пользуется моими услугами, и он вам скажет, жалеет ли он о
знакомстве со мной.
Табаре был неприятнейшим образом поражен. Неужели Ноэль, разумный
Ноэль, прибегает к услугам Клержо? Что это значит? Возможно, и ничего
страшного. Однако ему припомнились пятнадцать тысяч франков, которые он дал
Ноэлю в четверг.
- Да, я знаю, - сказал он, желая выведать как можно больше, - у
господина Жерди денежки не залеживаются.
Клержо, с присущей ему щепетильностью, всегда давал отпор нападкам на
своих клиентов.
- Ну, сам-то он не транжир, - заметил он. - Но у его малютки
возлюбленной луидоры так и летят. Ростом с ноготок, а черта с рогами,
когтями и хвостом проглотит.
Вот как! Ноэль содержит женщину, да еще такую, которую сам Клержо,
друг легкомысленных особ, почитает мотовкой! Это откровение поразило
беднягу сыщика в самое сердце. Однако он скрыл свои чувства. Малейший жест
или взгляд могли пробудить в ростовщике подозрения и заставить его
прикусить язык.
- Ну, ничего, - заметил он как мог непринужденнее. - Известное дело, в
молодости нужно перебеситься. Как по-вашему, сколько он тратит в год на эту
плутовку?
- Право, не знаю. Он совершил промах, не определив ей твердое
XVII
Ноэль обещал горы своротить, вылезти из кожи вон, но добиться
освобождения Альбера.
В самом деле, он посетил нескольких чиновников прокуратуры и повсюду
сумел добиться отказа.
В четыре он явился в особняк Коммаренов, чтобы сообщить графу, что его
старания были безуспешны.
- Господина графа нет дома, - доложил Дени, - но если сударь
благоволит подождать...
- Я подожду, - отвечал адвокат.
- В таком случае, - продолжал лакей, - извольте, сударь, следовать за
мной: господин граф приказал мне проводить вас в его кабинет.
Такое доверие живо дало почувствовать Ноэлю, какого могущества он
достиг. Отныне он здесь дома, он хозяин, наследник этого великолепия.
Дотошно осматривая обстановку кабинета, он обратил внимание на
генеалогическое древо, висящее возле камина. Он подошел ближе и стал
изучать его.
О, оно было как бы воплощением одной из прекраснейших страниц золотой
книги французского дворянства! На нем можно было найти почти все имена,
которым в истории нашей страны уделена глава или хотя бы абзац. Кровь
Коммаренов текла в жилах представителей всех знатных родов. Двое были
женаты на особах из королевского дома.
Жаркая волна гордости захлестнула сердце адвоката, пульс его забился
чаще, он надменно поднял голову и прошептал:
- Виконт де Коммарен!
В этот миг отворилась дверь, он обернулся - в кабинет вошел граф.
Ноэль склонился было в почтительном поклоне, но полный ненависти,
ярости и презрения взгляд отца остановил его.
По коже у него пробежал озноб, он понял, что погиб.
- Негодяй! - воскликнул граф и, боясь дать волю гневу, швырнул в угол
трость.
Он не желал ударить сына, считая его недостойным даже этого.
Оба погрузились в угрюмое молчание, длившееся, как им показалось,
целую вечность.
У обоих в уме пронеслось столько мыслей, что не хватило бы целой
книги, чтобы записать их.
Ноэль первый дерзнул заговорить.
- Сударь... - начал он.
- Молчите по крайней мере, - глухим голосом перебил граф, - молчите!
Боже правый, неужто вы мой сын? Увы, теперь я не могу больше в этом
сомневаться. Негодяй, вы прекрасно знали, что ваша мать - госпожа Жерди.
Подлец! Вы не только совершили убийство, но еще и постарались, чтобы
подозрение пало на невинного. Матереубийца! Вы убили свою мать!
Адвокат в замешательстве пытался возразить.
- Вы ее убили, - продолжал граф окрепшим голосом, - свели в могилу
если не ядом, то своим преступлением. Теперь я все понимаю. Сегодня утром
она не бредила, и вы это знаете не хуже меня. Вы подслушивали и решили
войти в тот миг, когда одно ее лишнее слово могло вас погубить. О, вы
рассчитали впечатление, которое произведет ваш приход. Это к вам она
обратила свое последнее слово: "Убийца!"
Ноэль мало-помалу отступал в глубь комнаты и в конце концов
прислонился к стене; волосы у него разметались, взгляд блуждал. Его
сотрясала дрожь. На лице у него застыл невыразимый ужас, ужас изобличенного
преступника.
- Как видите, мне все известно, - продолжал граф, - и не мне одному.
Постановление на ваш арест уже подписано.
Крик ярости, похожий на глухое рычание, вырвался из груди адвоката.
Губы его искривились. Поверженный в самый миг торжества, он взял себя в
руки и совладал со страхом. Глядя на графа с вызовом, он гордо выпрямился.
Г-н де Коммарен, не обращая более внимания на Ноэля, подошел к столу и
выдвинул ящик.
- Следуя долгу, - сказал он, - мне надо было бы предать вас в руки
палача. Но я стараюсь не забыть, что прихожусь вам отцом. Сядьте. Напишите
признание в совершенном вами преступлении и подпишите его. Затем вы найдете
в этом ящике револьвер и да простит вас бог!
И старый аристократ направился к двери, но Ноэль жестом остановил его
и вытащил из кармана четырехзарядный револьвер.
- Ваше оружие не потребуется, сударь, - отчеканил он. - Как видите, я
принял меры. Живым я не дамся. Но...
- Что вы хотите сказать? - сурово спросил граф.
- Должен вам сообщить, сударь, - хладнокровно продолжал адвокат, - что
я не желаю кончать самоубийством. По крайней мере сейчас.
- Вот как! - с отвращением воскликнул г-н де Коммарен. - Он еще и
трус!
- Нет, сударь, нет. Но я покончу с собой не раньше, чем уверюсь в том,
что иного выхода у меня нет, что спастись не удастся.
- Негодяй! - вскричал граф с угрозой. - Неужели мне собственными
руками...
Он бросился к столу, но Ноэль ударом ноги задвинул ящик.
- Послушайте, сударь, - отрывисто прохрипел он, - не будем тратить на
пустую болтовню то немногое время, которое мне еще осталось. Я совершил
преступление - это так - и не пытаюсь оправдываться. Но кто толкнул меня на
него, как не вы? Теперь вы оказываете мне честь, предлагая револьвер.
Благодарю, я отказываюсь от него. Увольте меня от вашего великодушия. Вам
главное - избежать скандального процесса, который навлечет позор на ваше
имя.
Граф хотел возразить.
- Не прерывайте меня! - властным тоном продолжал Ноэль. - Я не хочу
кончать с собой. Я хочу спастись, если удастся. Помогите мне бежать, и
обещаю вам, что живым я не дамся. Я прошу: помогите мне, потому что у меня
нет при себе и двадцати франков. Последний мой тысячный билет истаял в тот
день, когда... Словом, вы понимаете. Дома нет денег даже на похороны
матери. Итак, денег!
- Ни за что.
- Тогда я сдамся властям, и вы увидите, что это будет означать для
имени, которым вы так дорожите.
Граф, не помня себя от ярости, рванулся к столу за револьвером. Ноэль
заступил ему дорогу.
- Не доводите до рукопашной, - холодно произнес он, - я сильнее.
Г-н де Коммарен отступил.
Упомянув о суде, о скандале, о позоре, адвокат задел больное место.
С минуту старый аристократ колебался между стремлением уберечь свое
имя от бесчестья и жгучим желанием покарать убийцу. Но родовая гордость
Коммаренов пересилила.
- Хорошо, - произнес он дрогнувшим голосом, в котором слышалось жгучее
презрение, - покончим с недостойным спором... Чего вы хотите?
- Я уже сказал - денег. Давайте все, что у вас тут есть. Решайтесь, да
поскорей.
Не далее как в субботу граф получил у банкира сумму, предназначавшуюся
на обстановку дома для человека, которого он считал своим законным сыном.
- У меня здесь восемьдесят тысяч франков, - сказал он.
- Мало, - отвечал адвокат, - но что поделать, давайте. Признаюсь, я
рассчитывал тысяч на пятьсот. Если мне удастся уйти, вы должны будете
передать мне еще четыреста двадцать тысяч франков. Ручаетесь, что дадите их
мне по первому требованию? Я найду способ их получить, не подвергаясь
опасности. За это обещаю, что вы никогда больше обо мне не услышите.
Вместо ответа граф отпер маленький сейф в стене, извлек из него пачку
банковских билетов и бросил их к ногам Ноэля.
В глазах адвоката сверкнула ярость, он шагнул к отцу.
- Не доводите меня до крайности, - угрожающе проговорил он. - Люди,
которым, подобно мне, нечего терять, становятся опасны. Я еще могу сдаться
властям.
Тем не менее он нагнулся и поднял деньги.
- Даете ли вы слово, что выдадите мне остальные? - осведомился он.
- Да.
- В таком случае я ухожу. Не бойтесь, я не отступлю от нашего уговора.
Живой я не дамся. Прощайте, отец! Вы истинный виновник всего, что
случилось, но вам наказание не грозит. Небо не знает справедливости. Я
проклинаю вас!
Через час, войдя в кабинет г-на де Коммарена, слуги обнаружили графа
на полу: он лежал, уткнувшись лицом в ковер, и почти не подавал признаков
жизни.
Тем временем Ноэль вышел из особняка Коммаренов и, пошатываясь от
головокружения, миновал Университетскую улицу.
Ему казалось, что мостовая ходит ходуном у него под ногами, что дома
кружатся. Во рту у него было сухо, глаза щипало, желудок то и дело сжимали
спазмы.
Но странное дело, в то же время он испытывал какое-то облегчение,
пожалуй, даже подъем.
Теория почтенного г-на Балана подтверждалась.
Все было кончено, все пропало, все рухнуло. Отныне больше не будет
тревог, бессмысленных страхов, невыносимых кошмаров, не будет ни
притворства, ни борьбы. Теперь ему нечего, решительно нечего опасаться.
Доиграв свою чудовищную роль, он может сбросить маску и свободно вздохнуть.
На смену неистовому возбуждению, которое помогло ему с таким цинизмом
угрожать графу, пришла непреодолимая усталость. Чудовищное напряжение, в
котором он находился всю последнюю неделю, внезапно исчезло. Лихорадка,
обуревавшая его все эти дни, прошла, на смену ей явилась вялость, и он
чувствовал настоятельную потребность в отдыхе. Он был безмерно опустошен,
все на свете стало ему безразлично.
Это ощущение апатии сродни морской болезни, при которой человека ничто
не трогает, у него не хватает ни сил, ни смелости о чем-либо подумать, и
даже неминуемая опасность не способна вывести его из этого состояния вялого
безразличия.
Если бы в это время полиция пришла его задержать, он и не подумал бы
сопротивляться или защищаться. Он пальцем бы не шевельнул, чтобы
спрятаться, бежать, спасти свою жизнь.
Более того, на мгновение он задумался, не сдаться ли ему, чтобы
обрести покой, чтобы покончить с тревогами, которые несло с собой спасение.
Но его энергическая натура восстала против такого оцепенения. Душевная
и телесная слабость сменилась новым приливом сил. К Ноэлю вернулось
сознание опасности: объятый ужасом, он увидел впереди эшафот, как путник
при свете молнии видит бездонную пропасть.
"Нужно спасаться, - думал он. - Но как?"
Он дрожал от смертельного страха, который отнимает у преступников
остатки здравого смысла.
Ноэль огляделся, и ему показалось, что несколько прохожих пристально
смотрят на него. Ему стало еще страшнее.
Он бросился бежать к Латинскому кварталу, без плана, без цели, просто
чтобы не стоять на месте, - он был похож на запечатленное живописцем
Преступление, которое преследуют фурии с бичами.
Но вскоре он остановился: ему пришло в голову, что, если он будет
бежать очертя голову, это привлечет к нему внимание.
Ему казалось, что все в нем выдает преступника; он словно читал в
лицах прохожих презрение и ужас, и в каждом взгляде ему чудилось
подозрение.
Он шел, машинально твердя: "Нужно на что-то решиться".
Но его так лихорадило, что он не способен был смотреть по сторонам,
размышлять, замечать окружающее, принимать решения.
Еще раньше, вынашивая свои замыслы, он говорил себе: "Я могу
попасться". В предвидении этого он выстроил целый план, как спастись от
преследования. Делать то-то и то-то, пускаться на такие-то хитрости,
принимать такие-то меры предосторожности. Но теперь вся его
предусмотрительность казалась тщетной! Все, что он замышлял, представлялось
ему невыполнимым. Его разыскивают, и в целом мире нет такого уголка, где он
мог бы почувствовать себя в безопасности.
Он был неподалеку от Одеона, когда мысль, мгновенная, как вспышка
молнии, пронзила его погруженный в сумерки ум.
Он сообразил, что его, вне всякого сомнения, уже ищут, что описание
его наружности разослано повсюду, и теперь его белый галстук и ухоженные
бакенбарды изобличают его, подобно клейму.
Завидев парикмахерскую, он устремился туда, но, уже взявшись за ручку
двери, внезапно испугался.
А вдруг парикмахеру покажется странным, что он хочет сбрить
бакенбарды? Что, если он станет его расспрашивать?
Ноэль прошел дальше.
Ему попалась еще одна парикмахерская, но те же сомнения вновь удержали
его.
Настал вечер, и с сумерками к Ноэлю возвращались мужество и
самообладание.
После кораблекрушения в самом порту надежда вновь вынырнула на
поверхность. Быть может, он еще спасется?
Мало ли есть способов! Можно уехать за границу, сменить фамилию, вновь
добиться положения в обществе, выдать себя за другого. Деньги у него есть,
а это главное.
В Париже, да еще с восемьюдесятью тысячами франков в кармане, нужно
быть последним дураком, чтобы дать себя сцапать.
А когда эти восемьдесят тысяч подойдут к концу, он наверняка по
первому же требованию получит впятеро больше. Ноэль уже раздумывал, какое
обличье принять и к какой из границ пробираться, как вдруг его сердце,
подобно раскаленному железу, пронзило воспоминание о Жюльетте.
Бежать без нее? Зная, что они никогда больше не увидятся?
Неужели он ударится в бега, преследуемый всеми полициями
цивилизованного мира, затравленный, точно дикий зверь, а она останется и
будет мирно жить в Париже? Нет! Ради кого он совершил преступление? Ради
нее! Кто воспользовался бы его плодами? Она! Так справедливо ли будет, если
она не понесет свою часть наказания?
"Она меня не любит, - с горечью думал адвокат. - Она никогда меня не
любила и будет только рада, что наконец-то от меня избавилась. Она обо мне
ни разу не пожалеет, я ей не нужен; пустой сейф - вещь бесполезная. А
Жюльетта благоразумна, она составила себе на черный день кое-какое
состояние. Ни в чем не нуждаясь, она заведет другого любовника, забудет обо
мне и заживет, не зная горя, а я... Бежать без нее?"
Голос рассудка твердил ему: "Глупец! Тащить за собой женщину, да еще
такую красавицу, - значит привлекать к себе все взгляды, обречь бегство на
неудачу, по собственной воле угодить в руки погони".
"Какая разница! - отвечала страсть. - Мы спасемся или погибнем вместе.
Пускай она меня не любит, зато я ее люблю. Она мне нужна! И она поедет со
мной, а если нет..."
Но как повидаться с Жюльеттой, как поговорить с ней, как ее убедить?
Идти к ней - чудовищный риск. Быть может, у нее уже засела полиция.
"Нет, - рассуждал Ноэль, - никто же не знает, что она моя любовница.
Об этом станет известно дня через два-три, не раньше. К тому же писать еще
опаснее".
Он подошел к фиакру, стоявшему недалеко от Обсерватории, и негромко
назвал кучеру номер дома на Провансальской улице, значившего для него так
много.
Откинувшись на подушках фиакра, укачиваемый мерной тряской, Ноэль не
ломал себе голову над тем, что ждет его в будущем, и даже не раздумывал,
что именно скажет Жюльетте. Нет, он бессознательно перебирал в уме события,
которые привели его к катастрофе: так умирающий окидывает взглядом всю
драму или комедию своей жизни.
Все началось ровно месяц назад.
Разоренный, очутившись в безвыходном положении, без средств, он готов
был на все, чтобы добыть денег, чтобы удержать мадам Жюльетту, как вдруг
случай подсунул ему переписку графа де Коммарена - не только те письма,
которые читал папаша Табаре и которые были показаны Альберу, но и те,
которые были написаны графом, когда он думал, что подмена свершилась, и
удостоверяли факт этой подмены со всей очевидностью.
Прочтя их, он возликовал.
Он поверил, что он законный сын графа. Вскоре мать развеяла его
надежды, открыв ему правду. Ее правоту подтвердили два десятка писем мамаши
Леруж, то же удостоверила сама Клодина, о том же свидетельствовал знак у
него на теле.
Но утопающий хватается за соломинку, и Ноэль решился, несмотря ни на
что, п
...Закладка в соц.сетях
