Жанр: Детектив
Дело вдовы леруж
...о
тайком. Это я была виновата, что ему приходилось стыдиться меня. Я
вынуждена была молчать о нем, никогда не упоминать его имени. Доблестный
солдат, мог ли он признаться, что его сестра находится на содержании у
графа? Я принимала строжайшие предосторожности, чтобы его не видели. И вот
к чему это привело! Ты усомнился во мне! Когда брат узнал, какие толки
ходят обо мне, он в слепой ярости хотел вызвать тебя на дуэль. Мне едва
удалось убедить его, что он не имеет права меня защищать. Как я была
наказана! Какой дорогой ценой заплатила за краденое счастье! Но ты
вернулся, и все забыто. Ведь ты веришь мне, Ги, веришь? Я напишу Луи, он
придет, он подтвердит, что я не лгу. Ты же не усомнишься в слове солдата?
- Клянусь честью, - подтвердил старый солдат, - все, что говорит
сестра, правда.
Но умирающая не слышала его, она продолжала прерывающимся голосом:
- Какое счастье, что ты здесь! Я чувствую, как оживаю. Я ведь чуть не
заболела. Наверное, я сейчас не очень красива, но все равно, поцелуй
меня... - И она протянула руки и подставила губы, словно для поцелуя. - Но
только одно условие, Ги: ты оставишь мне моего сына. Умоляю, заклинаю тебя,
не забирай, оставь его мне! Что станется с матерью, если она лишится своего
ребенка? Ты требуешь его у меня, чтобы дать ему прославленное имя и
огромное богатство... Нет! Говоришь, что эта жертва нужна ради его
счастья... Нет! Мой ребенок принадлежит мне, и я не отдам его. Никакие
богатства на земле, никакие почести не заменят ему матери, склоняющейся над
его колыбелью. Ты хочешь отдать мне взамен ее ребенка... Нет, ни за что!
Чтобы эта женщина целовала моего сына! Это невозможно! Заберите от меня
чужого ребенка, он внушает мне ужас, отдайте мне моего. Ги, не настаивай,
не угрожай, что рассердишься, что бросишь меня, - я же уступлю, а потом
умру. Откажись от своего гибельного плана, ведь даже подумать такое - и то
грех. Увы, ни мольбы, ни слезы не трогают тебя. Ну что ж, бог нас покарает.
Трепещи при мысли о нашей старости. Нет ничего тайного, что не стало бы
явным. Когда-нибудь дети придут к нам и предъявят жестокий счет. Они
проклянут нас. Ги, мне ясно наше будущее. Я вижу, как мой сын в ярости
бросается ко мне. Великий боже, что он говорит? О, эти письма, письма,
драгоценная память нашей любви... Но он мне грозит, он ударил меня!
Помогите! Сын поднял руку на мать... Только никому не рассказывай об этом!
Господи, как я страдаю! Он же прекрасно знает, что я его мать, и
притворяется, будто не верит. Боже, за что же эта мука? Ги, друг мой
единственный, прости, у меня не было сил противиться и не хватило духу
подчиниться.
В этот миг вторая дверь комнаты, выходящая на площадку, отворилась, и
вошел Ноэль, как всегда бледный, но невозмутимый и спокойный.
Его появление подействовало на умирающую, как удар электрическим
током.
Она задрожала всем телом, глаза ее расширились, и, поднявшись с
подушек, простирая руки к Ноэлю, она громко закричала:
- Убийца!
Конвульсивно дернувшись, она рухнула на постель. К ней подбежали, но
она была мертва.
Воцарилось глубокое молчание.
Величие смерти и ужас, который она внушает, таковы, что перед нею
склоняют головы даже самые сильные духом, даже скептики. На миг умолкают
страсти и корысть. Мы невольно сосредоточиваемся, когда в нашем присутствии
испускает последний вздох один из наших ближних.
Впрочем, все присутствующие были до глубины души взволнованы сценой
предсмертной исповеди, горячечной и горестной.
Но слово "убийца", последнее слово, произнесенное г-жой Жерди, никого
не удивило.
Все, кроме сестры, знали о страшном обвинении, тяготеющем на Альбере.
Несчастная мать бросила свое проклятье ему.
Ноэль выглядел глубоко опечаленным. Встав на колени у кровати той, что
заменила ему мать, он схватил ее руки, приник к ним губами и простонал:
- Она мертва! Мертва!
Преклонив рядом с ним колени, монахиня и священник читали заупокойные
молитвы. Они молили бога быть милостивым к душе усопшей и упокоить ее в
мире. Просили дать немножко счастья на небесах той, что столько выстрадала
в земной юдоли.
Граф де Коммарен сидел, откинувшись на спинку кресла, голова его
бессильно поникла, а лицо осунулось и было бледней, чем у покойной, которая
когда-то была его возлюбленной, красавицей Валери.
Около графа хлопотали Клер и доктор. Им пришлось распустить ему
галстук и расстегнуть воротничок сорочки: он задыхался.
С помощью старого солдата, чьи покрасневшие глаза говорили о
сдерживаемом горе, кресло графа перенесли к приоткрытому окну, чтобы он мог
вдохнуть свежего воздуха. Три дня назад эта сцена убила бы его. Но теперь
его сердце затвердело от горя, как твердеют от работы ладони.
- Слезы спасут его, - шепнул на ухо Клер доктор.
И вправду, г-н де Коммарен понемножку пришел в себя, и вместе с
ясностью рассудка к нему вернулась способность страдать.
Следом за подавленностью приходит сильнейшее духовное потрясение;
кажется, будто природа накапливает силы, чтобы можно было вынести
несчастье; поначалу его не ощущаешь со всей остротой и только позже
начинаешь осознавать всю его огромность и глубину.
Взгляд графа остановился на кровати, где лежало тело Валери. Это все,
что осталось от нее. Душа ее, нежная и преданная душа отлетела.
О, чего бы он не отдал, чтобы бог даровал этой несчастной женщине
всего день, нет, час жизни! С каким раскаянием он бросился бы к ее ногам,
чтобы вымолить прощение, чтобы сказать, как ненавистна ему теперь его былая
жестокость. Сказать, что не понял ее безграничной любви. Зачем по одним
лишь сплетням и домыслам, даже не подумав поговорить, объясниться, он с
холодным презрением отступился от нее? Зачем не повидался с нею? А ведь
тогда ему не пришлось бы двадцать лет кряду терзаться мыслью, что Альбер,
быть может, не сын ему. И жил бы он не в угрюмом одиночестве, а спокойно и
счастливо.
И тут ему припомнилась смерть графини. Она тоже любила его и потому
умерла.
Он не понимал их обеих и этим убил.
Пришел час искупления, и он не мог сказать: "Господи, слишком огромна
кара твоя!"
И какая кара! Столько несчастий за пять дней!
- Да, - прошептал граф, - она это предсказывала. Почему я ее не
послушался?
Брат г-жи Жерди пожалел старика, на которого свалилось столько горя.
Он протянул ему руку и сказал:
- Господин де Коммарен, моя сестра давно уже простила вас, если она
вообще когда-нибудь на вас сердилась. Сегодня вас прощаю и я.
- Благодарю вас, сударь, благодарю, - пробормотал граф и вздохнул: -
Великий боже, какая смерть!
- Да, - тихо промолвила Клер, - она умерла с мыслью, что ее сын -
убийца. И мы не успели ее разубедить.
- Но нужно хотя бы, чтобы ее сын получил свободу и смог отдать ей
последний долг, - решительно произнес граф. - Ноэль!
Адвокат стоял рядом и все слышал.
- Отец, я обещал вам спасти его, - сказал он.
М-ль д'Арланж в первый раз взглянула в лицо Ноэлю, их взгляды
встретились, и девушка не смогла сдержать гримасу отвращения, которая не
ускользнула от адвоката.
- Альбер уже спасен, - надменно сообщила она. - Мы требуем только
одного: чтобы правосудие действовало побыстрее и немедленно вернуло Альберу
свободу. Судебный следователь уже знает правду.
- Правду? - переспросил адвокат.
- Да. В ночь убийства Альбер был у меня, со мной.
Ноэль изумленно воззрился на нее: столь необычное признание,
услышанное без всяких объяснений из девичьих уст, могло поразить кого
угодно.
- Сударь, я - мадемуазель Клер д'Арланж.
Г-н де Коммарен коротко пересказал все, что узнал от Клер. Когда он
закончил, Ноэль сказал:
- Вы видите, сударь, в каком я положении. Завтра...
- Завтра! - с негодованием прервал его граф. - Вы хотите, как я понял,
ждать до завтра! Долг чести велит действовать сейчас же, немедля. Для вас
лучшее средство почтить эту несчастную женщину - не молиться за нее, а
освободить ее сына.
Ноэль склонился в поклоне.
- Вы приказали, сударь, я подчиняюсь. Сегодня вечером у вас в особняке
я буду иметь честь дать вам отчет о предпринятых мною шагах. Возможно, мне
удастся привезти к вам Альбера.
Сказав это, он в последний раз поцеловал покойную и вышел.
Вскоре после него ушли граф и м-ль д'Арланж.
Брат г-жи Жерди отправился в мэрию сделать заявление о смерти и
выполнить необходимые формальности.
Монахиня осталась одна поджидать священника, которого пообещал
прислать кюре для ночного бдения над трупом. Она не испытывала ни страха,
ни волнения: ей уже столько раз приходилось встречаться со смертью.
Помолившись, она встала с колен и принялась хлопотать в комнате,
убирая ее так, как положено, когда больной испустит последний вздох.
Она уничтожила все следы болезни, спрятала пузырьки и баночки, пожгла
сахару, накрыла белой салфеткой стол у изголовья кровати и поставила на
него зажженные свечи, распятие, чашу со святой водой и веточкой освященного
букса.
XV
Взволнованный и озабоченный признаниями м-ль д'Арланж, г-н Дабюрон
поднимался по лестнице, ведущей на галерею следователей, и вдруг столкнулся
с папашей Табаре. Обрадовавшись, он окликнул его:
- Господин Табаре!
Но сыщик, весь вид которого свидетельствовал о крайнем волнении,
отнюдь не был расположен останавливаться и терять время.
- Извините, сударь, - с поклоном отвечал он, - меня ждут.
- Но я все-таки надеюсь...
- Он невиновен, - перебил папаша Табаре. - У меня уже есть кое-какие
доказательства, и не пройдет трех дней... А вы пока допросите человека с
серьгами, которого разыскал Жевроль. Он очень смышлен, этот Жевроль, я его
недооценивал.
И, не слушая больше ни слова, папаша Табаре стремительно понесся через
три ступеньки вниз по лестнице, рискуя сломать себе шею.
Г-н Дабюрон, обманутый в своих ожиданиях, ускорил шаг.
На галерее у дверей его кабинета на грубой деревянной скамье сидел под
охраной жандарма Альбер.
- Через минуту вас вызовут, - сообщил ему следователь, открывая дверь.
В кабинете беседовали Констан и невысокий человек с невыразительным
лицом, которого можно было бы принять за какого-нибудь мелкого рантье из
Батиньоля, если бы огромная булавка с фальшивым камнем, сверкавшая в
галстуке, не выдавала в нем агента полиции.
- Получили мои записки? - спросил г-н Дабюрон своего протоколиста.
- Сударь, все ваши распоряжения выполнены, обвиняемый уже здесь, а это
господин Мартен, который только что прибыл из квартала Инвалидов.
- Все идет отлично, - удовлетворенно заметил следователь и
поинтересовался у агента: - Ну, и что же вы обнаружили, господин Мартен?
- В сад залезали, сударь.
- Давно?
- Дней пять-шесть назад.
- Вы уверены в этом?
- Так же, как в том, что господин Констан чинит сейчас перо.
- И следы заметны?
- Так же, как нос на лице, если мне будет позволено сделать такое
сравнение. Вор, а я полагаю, что это был вор, - пояснил словоохотливый г-н
Мартен, - проник в сад до дождя, а убрался после, в точности как вы
предполагали, господин судебный следователь. Это обстоятельство легко
установить, ежели сравнивать следы на садовой стене со стороны улицы,
которые он оставил, когда поднимался и когда спускался. Следы представляют
собой царапины, сделанные носками его сапог. Одни из них чистые, а другие
грязные. Молодчик - должен сказать, он ловок - забирался, подтягиваясь на
руках, а вот когда вылезал, то позволил себе роскошь воспользоваться
лестницей, которую, забравшись на стену, отбросил наземь. Очень хорошо
видно, где он ее поставил: на земле заметны углубления, оставленные
стойками, а на верху стены повреждена штукатурка.
- Это все?
- Нет, сударь, не все. На гребне стены сорваны три бутылочных осколка.
Ветки акаций, нависающие над стеной, согнуты или сломаны. А на колючке
одной из веток я обнаружил клочок серой кожи, на мой взгляд, от перчатки.
Вот он.
Следователь жадно схватил этот клочок. Да, действительно, он вырван из
серой перчатки.
- Господин Мартен, надеюсь, вы действовали так, чтобы не возбудить ни
малейшего подозрения в доме, где проводили расследование? - спросил г-н
Дабюрон.
- Само собой, сударь. Сперва я без всяких помех обследовал стену со
стороны улицы. Потом оставил в ближнем кабачке шляпу и представился маркизе
д'Арланж управляющим одной из герцогинь, живущих по соседству, которая
находится в полном отчаянии, оттого что у нее улетел любимый говорящий
попугай. Мне милостиво позволили поискать его в саду, ничуть не
усомнившись, что я слуга этой самой герцогини, поскольку я весьма
красноречиво расписывал ее горе...
- Господин Мартен, - прервал его следователь, - вы показали себя
ловким и предприимчивым человеком, я весьма доволен вами и сообщу об этом
кому следует.
И пока агент, гордый услышанной похвалой, пятился, согнувшись в дугу,
к двери, г-н Дабюрон позвонил.
Ввели Альбера.
- Ну как, сударь, решились вы рассказать, где провели вечер
вторника? - без всяких околичностей задал вопрос следователь.
- Я уже все вам рассказал.
- Нет, сударь, нет, и я с сожалением вынужден уличить вас в том, что
вы мне солгали.
От такого оскорбления Альбер покраснел, глаза его сверкнули.
- Мне известно, что вы делали в тот вечер, - объявил следователь. - Я
же предупреждал вас, что правосудие узнает все, что ему необходимо знать. -
Г-н Дабюрон перехватил взгляд Альбера и медленно произнес: - Я виделся с
мадемуазель Клер д'Арланж.
При звуках этого имени замкнутое, напряженное лицо обвиняемого
смягчилось.
Казалось, он испытывает безграничное блаженство, словно человек, чудом
избегший неминуемой опасности, которую он не в силах был отвести. И
все-таки он промолчал.
- Мадемуазель д'Арланж сказала мне, где вы были вечером во вторник, -
не отступал судебный следователь.
Альбер все не мог решиться.
- Поверьте честному слову, я не подстраиваю вам ловушку. Она мне все
сказала. Понимаете, все.
И тогда Альбер заговорил. Его показания полностью, до мельчайших
подробностей совпадали с показаниями Клер. Отныне никаким сомнениям не
оставалось места.
Чистосердечие м-ль д'Арланж не могло вызывать никаких подозрений. Либо
Альбер невиновен, либо она его сообщница.
Но могла ли она сознательно стать сообщницей столь гнусного
преступления? Нет, даже заподозрить ее в этом было невозможно.
Но где же тогда искать убийцу?
Ведь правосудию, когда оно обнаруживает преступление, нужен
преступник.
- Сударь, вы обманывали меня, - строго сказал следователь Альберу. -
Вы рисковали головой, но, что куда серьезней, ваше поведение могло ввести
правосудие в непростительное заблуждение. Почему вы мне сразу не сказали
правду?
- Сударь, - отвечал Альбер, - мадемуазель д'Арланж, согласившись на
свидание со мной, вверила мне свою честь.
- И вы бы скорей погибли, чем обмолвились об этом свидании? -
иронически спросил г-н Дабюрон. - Что ж, это прекрасно и достойно давних
рыцарских времен.
- Я вовсе не такой герой, как вы полагаете, - спокойно отвечал
обвиняемый. - Я солгал бы, если бы сказал, что не надеялся на Клер. Я ждал
ее. Знал, что, услышав о моем аресте, она сделает все, чтобы спасти меня.
Но мой арест от нее могли скрыть, и этого я опасался. В таком случае я
решил - в той мере, в какой могу быть уверен в себе, - не упоминать ее имя.
В этом не было ни капли бравады. Альбер говорил то, что думал и
чувствовал. Г-н Дабюрон пожалел о своем ироническом тоне.
- Сударь, - благожелательно сказал он, - сейчас вас отведут в тюрьму.
Пока я еще ничего не могу сказать, кроме одного: больше вас не будут
содержать в строгом заключении. К вам будут относиться, как к арестанту,
который, по всей видимости, невиновен.
Альбер поклонился и поблагодарил. Вошел жандарм и увел его.
- А теперь пригласите Жевроля, - велел г-н Дабюрон протоколисту.
Однако начальника сыскной полиции не оказалось, его только что вызвали
в префектуру, но найденный им свидетель, мужчина с серьгами, дожидался в
галерее.
Его пригласили в кабинет.
Это был невысокий, коренастый, прочно скроенный и крепкий как дуб
человек, на чью широкую спину свободно можно взвалить три мешка зерна.
Светлые волосы и бакенбарды, казалось, делали еще темней его загорелое
лицо, прокаленное солнцем тропиков, продубленное непогодами и морскими
ветрами.
У него были широкие, жесткие, мозолистые руки с узловатыми пальцами, и
пожатие их, надо думать, было подобно тискам. В ушах висели большие серьги
с вырезами в форме якоря.
Одет он был, как обычно одеваются нормандские рыбаки, когда едут в
город или на рынок.
Протоколисту пришлось чуть ли не заталкивать его в кабинет.
Этот морской волк робел и смущался.
Вошел он походкой вразвалку, как ходят моряки, привычные к бортовой и
килевой качке, когда с удивлением обнаруживают под ногами твердую землю,
или, как они полупрезрительно говорят, коровью палубу.
Он в нерешительности мял в руках мягкую войлочную шляпу, украшенную
маленькими свинцовыми медальками, прямо-таки точную копию августейшей шапки
блаженной памяти короля Людовика XI, уснащенную вдобавок шерстяным шнурком
из тех, какие плетут деревенские девушки с помощью простейшего устройства,
состоящего из нескольких воткнутых в пробку булавок.
Г-ну Дабюрону достаточно было одного взгляда, чтобы определить, что за
человек стоит перед ним.
Да, никаких сомнений, это был тот самый мужчина с лицом кирпичного
цвета, о котором говорил мальчишка из Ла-Жоншер.
А уж усомниться в том, что это честный человек, было совершенно
невозможно. У него было доброе, открытое лицо.
- Ваша фамилия? - задал вопрос судебный следователь.
- Мари Пьер Леруж.
- Вы что же, родственник Клодины Леруж?
- Я ее муж, сударь.
Как! Муж убитой жив, а полиция и не подозревает о его существовании?
Именно так и подумал г-н Дабюрон.
Чего же тогда стоит весь поразительный прогресс техники?
Сейчас, как и двадцать лет назад, если у правосудия возникли сомнения,
приходится тратить уйму времени и денег, чтобы получить ничтожную справку.
В большинстве случаев проверить общественное положение свидетеля или
обвиняемого стоит огромных трудов.
В пятницу днем отправили запрос на сведения о Клодине, сегодня уже
понедельник, а ответа нет как нет.
И хотя существует фотография, электрический телеграф, имеются тысячи
возможностей, неизвестных раньше, они не используются.
- Но ведь все считали ее вдовой, - заметил следователь, - и она сама
выдавала себя за вдову.
- Так это она чтоб как-то оправдать свое поведение. Да мы так и
условились между собой. Я ведь ей сказал, что для нее я умер.
- Вот как... А вы знаете, что она пала жертвой чудовищного
преступления?
- Господин из полиции, который нашел меня, сказал мне об этом, -
помрачнев, отвечал моряк и глухо пробурчал: - Дрянная она была женщина.
- Как! Вы, муж, и так отзываетесь о ней?
- Эх, сударь, уж я-то имею на это право. Покойный мой отец, который
знал ее в молодости, предупреждал меня. А я смеялся, когда он мне говорил:
"Ой, смотри, она нас всех опозорит". И он оказался прав. Из-за нее меня
разыскивала полиция, точно я злодей какой и прячусь и меня надо искать.
Небось всюду, где обо мне справлялись, показывая судебную повестку, люди
про себя думали: "Это неспроста. Видать, он что-то натворил". За что мне
такое, сударь? Леружи от века были честными людьми. Спросите в наших
местах, и вам скажут: "Слово Леружа надежней подписи". Да, она дрянная
женщина, и я говорил ей, что она скверно кончит.
- Вы ей это говорили?
- Сотни раз, сударь.
- Но почему? Поверьте, друг мой, никто в вашей честности не
сомневается и ни в чем вас не подозревает. Когда вы ее предупреждали?
- В первый раз, сударь, давно, лет тридцать назад. Тщеславна она была,
слов нет как, и пришла ей охота лезть в дела больших людей. Это ее и
сгубило. Она говорила, что, храня их тайны, можно хорошо заработать, а я ей
ответил, что она только навлечет на себя позор. Помогать большим людям
скрывать их пакости и рассчитывать, что это принесет счастье, все равно что
набить тюфяк колючками и надеяться сладко выспаться. Да разве она
послушает!
- Но вы же, ее муж, могли ей запретить, - заметил г-н Дабюрон.
Моряк с глубоким вздохом опустил голову.
- Эх, сударь, она вертела мной, как хотела.
Вести допрос свидетеля, задавая ему короткие вопросы, когда не имеешь
ни малейшего представления о том, что он сообщит, значит терять время
впустую. Вам кажется, что вы приближаетесь к самому важному, а на самом
деле отдаляетесь от истины. Лучше уж позволить свидетелю говорить, а самому
спокойно слушать и только слегка направлять его, когда он станет слишком
уклоняться. Это куда надежней и короче. На том и порешил г-н Дабюрон,
проклиная в душе отсутствие Жевроля, который мог бы вполовину сократить
этот допрос, обо всей важности которого следователь даже не подозревал.
- А в какие же дела лезла ваша жена? - поинтересовался г-н Дабюрон. -
Расскажите, друг мой, только честно. Имейте в виду: здесь полагается
говорить не просто правду - всю правду.
Леруж положил шляпу на стул. Говоря, он то ломал себе пальцы, так что
они похрустывали в суставах, то всей пятерней чесал в затылке. Это помогало
ему думать.
- В день святого Жана тому будет уже тридцать пять лет. Я влюбился в
Клодину. Она была такая красивая, ладная, пригожая, а голос - слаще меда. В
наших местах не было девушки красивей ее. Стройная, как мачта, гибкая, как
лозинка, точеная и ловкая, как гоночная шлюпка. Черные волосы, сахарные
зубы, глаза искрятся, как старый сидр, а дыхание свежее, чем морской бриз.
Одна беда - у нее ни гроша, а мы жили в достатке. Мать ее,
тридцатишестимужняя вдова, была, прошу прощения, совсем негодная баба, а
папаша мой - ходячая добродетель. Когда я сказал ему, что хочу жениться на
Клодине, он только выругался, а через неделю отправил меня на шхуне нашего
соседа в Порто, чтоб из меня выдуло дурь. Я вернулся через полгода худой
как щепка, но такой же влюбленный. Мечтая о Клодине, я высох, как будто
меня держали на медленном огне. Я до того рехнулся, что уже есть и пить не
мог, а тут мне еще передали, что и она ко мне неравнодушна, потому как я
парень дюжий и на других девушек не пялюсь. Короче, видя, что меня не
переупрямить, что я чахну на глазах и того гляди лягу на кладбище по
соседству с покойной матушкой, отец сдался. Однажды вечером, когда мы
вернулись с рыбной ловли и я за ужином не съел ни куска, он сказал: "Ладно,
женись на своей потаскухе, только чтоб этому конец настал!" Я это хорошо
запомнил, потому что, когда он назвал мою любимую таким словом, у меня в
глазах потемнело. Я готов был убить его. Нет, ежели женишься против воли
родителей, счастья не жди.
Старый моряк погрузился в воспоминания. Он уже не рассказывал, а
рассуждал. Следователь попытался направить его на нужный путь:
- Давайте поближе к делу.
- Сударь, я к этому и веду, но, чтобы понять, надо начать с начала.
Значит, женился я. Вечером после свадьбы родственники и гости ушли, мы
остались с женой, и тут вдруг я вижу, что отец сидит один в уголке и
плачет. Сердце у меня сжалось, и появилось какое-то недоброе предчувствие.
Но оно быстро прошло. Если любишь жену, первые полгода пролетают как в
сказке. Все видишь как бы сквозь туман, который скалы превращает в дворцы
либо в церкви, так что неопытному недолго и заблудиться. Два года прожили
мы мирно, если не считать нескольких размолвок. Клодина прямо-таки вила из
меня веревки. А уж хитра она была! Могла бы взять меня, связать, отвести на
рынок и продать, а я бы только млел. Главный ее недостаток - была она
страшная кокетка. Все, что я зарабатывал, а дела у меня шли неплохо, она
спускала на наряды. Каждое воскресенье у нее обнова - платье, бусы, чепец,
короче, всякие чертовы штучки, которые придумали торговцы на погибель
женщинам. Соседи, конечно, осуждали ее, но я считал, что все так и должно
быть. Она родила мне сына, которого мы назвали по имени моего отца Жаком, и
на его крещение я, чтоб ей угодить, одним махом потратил триста с лишком
пистолей из своих холостяцких сбережений, на которые собирался прикупить
лужок; я на него давно уже зубы точил, потому как он вклинивался между
двумя нашими участками.
Г-н Дабюрон был вне себя от нетерпения, но что он мог поделать?
- Ну, ну, - подгонял он всякий раз, когда видел, что Леруж собирается
остановиться.
- Одним словом, - продолжал тот, - все было хорошо, но как-то утром я
заметил, что около нашего дома крутится слуга графа де Коммарена, чей замок
находился в четверти лье от нас, на том конце деревни. Этот проходимец по
имени Жермен не нравился мне. Ходили слухи, будто он замешан в исчезновении
Томасины, красивой девушки из нашей деревни, которая нравилась молодому
графу. Я спросил у жены, чего нужно этому шалопаю, и она мне сказала, что
он приходил звать ее в кормилицы. Сперва я и слышать об этом не хотел. Мы
не настолько были бедны, чтобы Клодина отнимала у нашего сына молоко. Ну,
...Закладка в соц.сетях
