Жанр: Детектив
Дело вдовы леруж
...е о нашем процессе будет гудеть вся Европа.
О нем будут писать газеты, и один бог знает, какими комментариями они его
сопроводят. Если мы решимся бороться, то, как бы дело ни пошло, нашу
фамилию станут склонять все газеты мира. И если б у нас еще была надежда
победить! Но мы обречены на поражение, отец, мы проиграем. И представьте,
какой тогда поднимется вой! Подумайте, как заклеймит нас общественное
мнение!
- Я думаю об одном, - отозвался граф. - О том, что говорить, как вы,
значит не питать ни капли любви и уважения ко мне.
- Нет, отец, мой долг показать вам все беды, каких я опасаюсь,
показать, пока еще есть время избегнуть их. Господин Ноэль Жерди - ваш
законный сын. Так признайте его, удовлетворите его справедливые претензии.
Пусть он придет. Мы можем без особого шума внести исправления в записи
гражданского состояния. Можно будет заявить, к примеру, что виной всему -
ошибка кормилицы Клодины Леруж. Если все стороны придут к соглашению, не
возникнет ни малейших трудностей. А потом, кто помешает новому виконту де
Коммарену оставить Париж, уехать с глаз долой? Он может лет пять
путешествовать по Европе, а к концу этого срока все обо всем забудут, и
никто уже не вспомнит обо мне.
Однако граф де Коммарен не слушал сына, он размышлял.
- Но, виконт, можно же обойтись без процесса, можно полюбовно
договориться, - сказал он наконец. - Письма можно откупить. Чего хочет этот
молодой человек? Положения и денег? Я обеспечу ему и то и другое. Я дам
ему, сколько он пожелает. Дам миллион, а если надо, два, три, половину
того, что у меня есть. Поверьте, когда предлагают деньги, много денег...
- Пощадите его, он ваш сын.
- К несчастью. Но я, черт побери, так решил! Я потолкую с ним, и он
пойдет на соглашение. Если он не дурак, то поймет, что ему не тягаться со
мной.
Граф потирал руки. Его захватила мысль о соглашении. Это воистину
спасительный выход, и в мозгу графа уже сложилось множество аргументов в
пользу нового плана. Да, он заплатит и вернет себе нарушенный покой.
Однако Альбер, похоже, не разделял уверенности отца.
- Вы рассердитесь на меня, - печально произнес он, - но я вынужден
разрушить ваши иллюзии. Не убаюкивайте себя мечтой о полюбовном
соглашении - пробуждение будет слишком жестоким. Отец, я видел господина
Жерди, и он не тот человек, которого можно запугать. Если есть на свете
решительные люди, то он один из них. Господин Жерди поистине ваш сын, и в
его взгляде, как и в вашем, чувствуется железная воля, которую можно
сломить, но нельзя согнуть. Я до сих пор слышу его голос, дрожащий от
ожесточения, вижу его глаза, горящие мрачным огнем. Нет, с ним не
договориться. Ему нужно либо все, либо ничего, и я не стану его винить.
Если вы окажете сопротивление, он нападет на вас, и его не удержат никакие
соображения. Уверенный в своих правах, он с ожесточением вцепится в вас,
затаскает по судам и отстанет лишь после окончательного поражения или после
полной победы.
Граф, привыкший к совершенному, чуть ли не слепому повиновению сына,
был поражен его нежданным упорством.
- Ну и к чему же вы клоните? - поинтересовался он.
- К тому, что я презирал бы себя, если бы не уберег вашу старость от
величайшего бедствия. Ваше имя больше не принадлежит мне, я возьму свое. Я
ваш побочный сын и уступлю место законному. Позвольте же мне удалиться с
чувством честно и свободно исполненного долга, позвольте не дожидаться
вызова в суд, который с позором вышвырнет меня отсюда.
- Как! - изумился граф. - Вы меня бросаете, отказываетесь поддержать,
идете против меня, признаете вопреки моей воле его права?
Альбер кивнул.
- Мое решение окончательно. Я ни за что не соглашусь ограбить вашего
сына.
- Неблагодарный! - воскликнул г-н де Коммарен.
Гнев его был так велик, что его уже невозможно было излить в
проклятьях, и потому граф перешел на насмешки.
- Ну что ж, - промолвил он, - вы великолепны, благородны, великодушны.
Ваш поступок крайне рыцарствен, виконт, то есть я хотел сказать, любезный
господин Жерди, и вполне в духе героев Плутарха*. Итак, вы отказываетесь от
моего имени, моего состояния и покидаете меня. Отряхнете прах со своих
башмаков на пороге моего дома и уйдете в раскрывшийся перед вами мир. У
меня всего один вопрос: на что, господин стоик, вы намерены жить? Может
быть, вы знаете какое-нибудь ремесло, как Эмиль, описанный сьером
Жан-Жаком**? Или вы, благороднейший господин Жерди, делали сбережения из
тех четырех тысяч, что я давал вам на карманные расходы? Может быть, играли
на бирже? Ах, вот что! Вам показалось слишком тягостным носить мое имя, и
вы с облегчением сбрасываете его! Видно, грязь имеет для вас большую
притягательность, коль вы так спешно выскакиваете из кареты. А может быть,
общество равных мне стесняет вас, и вы торопитесь скатиться вниз, чтобы
оказаться среди себе подобных?
______________
* Древнегреческий писатель и историк (ок. 45 - ок. 127), оставивший
"Сравнительные жизнеописания" выдающихся греков и римлян.
** Имеется в виду герой философского романа Жан-Жака Руссо "Эмиль, или
О воспитании" (1762).
- Я и без того несчастен, а вы еще больше повергаете меня в горе, -
ответил Альбер на град издевательств.
- Ах, вы несчастны! А кто в этом виноват? И все же я возвращаюсь к
своему вопросу: как и на что вы намерены жить?
- Я вовсе не столь романтичен, как вы пытаетесь представить меня.
Должен признаться, я рассчитываю на вашу доброту. Вы так богаты, что
пятьсот тысяч франков существенно не повлияют на ваше состояние, а я на эти
деньги смогу прожить спокойно, если не счастливо.
- А если я откажу?
- Вы не сделаете этого - я достаточно вас знаю. Вы слишком
справедливы, чтобы заставить меня, одного меня, искупать ошибки, которых я
не совершал. Будь я предоставлен самому себе, у меня в этом возрасте было
бы какое-то положение. Сейчас мне уже поздно его добиваться. Тем не менее я
попробую.
- Великолепно! Просто великолепно! - прервал его граф. - Вы прямо
герой из романа, мне о таких и слышать не доводилось. Римлянин чистой воды,
стойкий спартанец. Нет, право, это прекрасно, как всякая античность. И
однако, скажите, чего вы ждете за столь потрясающее бескорыстие?
- Ничего.
- Да, скромная компенсация! - бросил граф. - И вы хотите, чтобы я вам
поверил? Нет, сударь, столь благородные поступки не совершаются ради
собственного удовольствия. Чтобы поступать так высоконравственно, у вас
должна быть какая-то скрытая причина, но я не могу найти ее.
- Нет никакой другой причины, кроме тех, что я вам изложил.
- Значит, надо понимать так, что вы от всего отказываетесь? Даже от
надежд на брак с мадемуазель Клер д'Арланж, от которого я в течение двух
лет тщетно пытался вас отговорить?
- Нет. Я виделся с мадемуазель Клер и рассказал ей об ужасной беде,
которая на меня обрушилась. Она мне поклялась, что будет моей женой, что бы
ни произошло.
- И вы полагаете, что маркиза д'Арланж отдаст свою внучку сьеру Жерди?
- Мы надеемся. Маркиза так помешана на знатном происхождении, что
предпочтет отдать внучку побочному сыну аристократа, нежели сыну почтенного
промышленника. Но если она откажет, что ж, мы подождем ее смерти, хоть и не
станем желать, чтобы она пришла поскорей.
Спокойный тон Альбера окончательно вывел из себя графа де Коммарена.
- И это мой сын? - воскликнул он. - Не может быть! Сударь, чья кровь
течет в ваших жилах? На это могла бы ответить лишь ваша достойная матушка,
если бы она только знала...
- Граф, - прервал его угрожающим голосом Альбер, - думайте, что
говорите! Она моя мать, и этого достаточно. Я ее сын, а не судья. Никому,
даже вам, я не позволю непочтительно отзываться о ней при мне. А от вас тем
более не потерплю неуважения к ней.
Граф делал поистине героические усилия, сдерживая свой гнев и не давая
ему вырваться за определенные пределы. Но поведение Альбера довело его до
крайней степени ярости. Как! Этот мальчишка взбунтовался, посмел бросить
ему вызов, посмел угрожать? Старик вскочил с кресла и кинулся к сыну,
словно намереваясь влепить ему пощечину.
- Вон! - возмущенно взревел он. - Вон отсюда! Немедля уходите в свои
комнаты и не смейте выходить из них без моего позволения. Завтра я сообщу
вам свою волю.
Альбер почтительно поклонился, но глаз не опустил и медленно пошел к
дверям. Он уже отворял их, но тут в настроении графа де Коммарена произошла
перемена, как это часто случается у вспыльчивых людей.
- Альбер, - позвал он. - Вернитесь, выслушайте меня.
Молодой человек подошел к отцу, явно тронутый новой интонацией,
прозвучавшей в его голосе.
- Подождите, - продолжал граф, - я хочу сказать все, что думаю.
Сударь, вы достойны быть наследником великого рода. Я могу негодовать на
вас, но не могу не уважать. Вы - честный человек. Альбер, дайте мне руку.
То был сладостный миг для них обоих, миг, какого, пожалуй, еще не
бывало в их жизни, подчиненной унылому этикету. Граф испытывал гордость за
сына и мысленно говорил себе, что и он был таким в его годы. А до Альбера
только сейчас стал доходить смысл того, что произошло между ними. Они долго
стояли, не разжимая рук, словно у них не было на это сил, и оба молчали.
Наконец г-н де Коммарен вновь уселся под генеалогическим древом и тихо
сказал:
- Альбер, я прошу вас оставить меня. Мне нужно побыть одному, чтобы
все обдумать и немного привыкнуть к чудовищному удару, - а когда молодой
человек затворил дверь, граф тихо проговорил, как бы отвечая своим тайным
мыслям: - Господи, что будет со мною, если он, на которого я возлагал все
свои надежды, покинет меня? И каким окажется тот, другой?
Когда Альбер вышел от графа, на его лице еще отражались следы бурных
переживаний нынешнего вечера. Слуги, мимо которых он проходил, внимательно
приглядывались к нему, тем паче что до них донеслись отзвуки особенно
бурных эпизодов ссоры.
- Ну вот, - произнес старый ливрейный лакей, три десятка лет
прослуживший в доме, - господин граф опять устроил сыну достойный сожаления
скандал. Старик прямо как бешеный.
- Я почуял недоброе уже за обедом, - сообщил графский камердинер, -
господин граф сдерживался, чтобы не начинать при мне, но глаза у него так и
сверкали.
- А с чего это они?
- Кто их знает? Ни с чего, из-за дури какой-нибудь. Господин Дени,
перед которым они не сдерживаются, говорил мне, что они, бывает, часами,
точно псы, грызутся из-за вещей, которые он даже в толк взять не может.
- Ха! - воскликнул юный шалопай, которого натаскивали, чтобы в будущем
он мог служить в комнатах. - Будь я на месте виконта, я своему папаше так
бы ответил...
- Жозеф, друг мой, - наставительно произнес ливрейный лакей, - вы
просто дурак. Натурально, вы можете послать своего папашу к черту, но ведь
вы не надеетесь получить от него даже пяти су и к тому же легко умеете
добыть себе пропитание. А вот господин виконт... Вы можете мне сказать, на
что он годен и что умеет делать? Бросьте-ка его в Париже с условием, что
единственным его капиталом будет пара холеных рук, и тогда посмотрим!
- Ну и что? У него же есть поместья, оставленные матерью, - возразил,
как истый нормандец, Жозеф.
- И потом я не понимаю, - удивился камердинер, - чем господин граф
недоволен. У него примерный сын. Будь у меня такой, мне просто не на что
было бы сердиться. Вот когда я служил у маркиза де Куртивуа, там совсем
другое дело. У маркиза были все основания каждое утро быть недовольным. Его
старший сын - он приятель виконта и несколько раз приезжал сюда - чистая
прорва в смысле денег. Свернуть шею тысячефранковому билету ему проще, чем
Жозефу выкурить трубку.
- Так ведь маркиз не больно-то богат, - вступил низенький старичок,
принятый на место недели две назад. - Сколько у него может быть? Тысяч
шестьдесят ренты, не больше.
- Потому-то он и бесится. Каждый день его старший что-нибудь
выкидывает. В городе у него квартира, он то там, то здесь, ночи напролет
пьет и играет, а уж с актрисками такое устраивал, что приходилось
вмешиваться полиции. Не говоря уж о том, что официанты сотни раз привозили
его в фиакре из ресторанов мертвецки пьяного, и мне приходилось тащить его
на себе в спальню и укладывать в постель.
- Черт! - с восторгом произнес Жозеф. - Быть в услужении у него,
наверно, не так уж плохо!
- Это как посмотреть. Выиграв в карты, он спокойно отвалит тебе целый
луидор, да только он все время проигрывает, а когда напивается, распускает
руки. Правда, надо отдать ему справедливость, сигары у него превосходные.
Одним словом, сущий разбойник. В сравнении с ним господин виконт просто
скромная барышня. Да, за упущения он спрашивает строго, но никогда не
разозлится и не изругает человека. И потом он щедр, тут ничего не скажешь.
Нет, по мне, он куда лучше многих, и господин граф не прав.
Таково было мнение слуг. А вот мнение общества было, надо полагать, не
столь благосклонным.
Виконт де Коммарен не относился к тем заурядным людям, что обладают
незавидным и не слишком лестным преимуществом нравиться всем. Мудрый
отнесется с недоверием к тем, кого в один голос превозносит молва. Стоит к
ним присмотреться поближе, и частенько обнаруживается, что человек,
пользующийся известностью и успехом, - самый обычный глупец и единственным
его достоинством является совершеннейшая заурядность. Никого не задевающая
благопристойная глупость, благовоспитанная посредственность, не способная
потревожить ничье тщеславие, - вот он, бесценный дар нравиться и
преуспевать.
Бывает, встретишь человека и начинаешь мучиться: "Знакомое лицо. Где я
его видел?" А дело в том, что это просто рядовая, ординарная физиономия. То
же самое можно сказать и о нравственном облике многих людей. Только они
заговорят, и тебе уже известен их образ мыслей, ты словно уже слышал их,
наизусть знаешь все, что они скажут. Таких всюду принимают с радостью, так
как в них нет ничего своеобычного, а своеобычность, особенно в высших
классах, возмущает и раздражает. Непохожесть ненавистна.
Альбер был своеобычен, и потому суждения о нем были крайне спорны и
противоречивы. Его упрекали за совершенно противоположные черты,
приписывали недостатки настолько полярные, что, казалось, они исключают
друг друга. К примеру, находили, что идеи у него слишком либеральные для
человека его круга, и в то же время сетовали на его спесь. Обвиняли в том,
что он с оскорбительным легкомыслием относится к наиважнейшим проблемам, и
корили за чрезмерную серьезность. Существовало мнение, что в обществе его
не любят, а между тем ему завидовали и боялись его.
В салонах у него бывал крайне хмурый вид, и в этом усматривали дурной
вкус. Вынужденный по причине своих и отцовских связей много выезжать, он
отнюдь не развлекался в свете и совершал непростительную ошибку, позволяя
догадываться об этом. Возможно, ему были противны знаки внимания и
несколько назойливая предупредительность, с какой относились к благородному
наследнику одного из богатейших землевладельцев Франции. Имея все
необходимое, чтобы блистать в обществе, он пренебрегал своими возможностями
и даже не пытался никого обворожить. И - величайший недостаток! - он не
злоупотреблял ни одним из своих преимуществ. За ним не числилось никаких
любовных похождений.
Говорят, некогда он чем-то очень задел г-жу де Прони, самую, пожалуй,
уродливую и - уж совершенно точно - самую злую даму предместья*, и это
предрешило все. Было время, матери, имеющие дочерей на выданье, вступались
за него, но вот уже два года, с тех пор как его любовь к мадемуазель
д'Арланж стала общеизвестным фактом, они превратились в его ненавистниц.
______________
* Имеется в виду предместье Сен-Жермен, аристократический квартал
Парижа в XIX веке.
В клубе посмеивались над благоразумием Альбера. Нет, он тоже прошел
через пору сумасбродств, но очень скоро охладел к тому, что принято
называть наслаждениями. Благородное ремесло прожигателя жизни показалось
ему крайне ничтожным и обременительным. Он не мог понять, что за
удовольствие проводить ночи за картами, и ничуть не ценил общества
нескольких доступных дам, которые в Париже делают имя своим любовникам. Он
имел смелость утверждать, будто для дворянина ничуть не зазорно не
выставлять себя на всеобщее обозрение в одной ложе с распутными женщинами.
И наконец, друзья так и не смогли привить ему страсть к скаковым лошадям.
Поскольку праздная жизнь тяготила Альбера, он попробовал, словно
какой-нибудь выскочка, придать ей смысл ни больше, ни меньше как трудом.
Альбер собирался впоследствии принять участие в общественной деятельности,
а так как его поражало крайнее невежество иных людей, достигших власти, он
не хотел уподобиться им. Он занимался политикой, и это было причиной всех
его ссор с отцом. Любое либеральное слово вызывало у графа корчи, а после
одной статьи, опубликованной виконтом в "Ревю де Де Монд", он заподозрил
сына в либерализме.
Но взгляды ничуть не препятствовали Альберу жить соответственно своему
положению. Он с величайшим достоинством тратил содержание, назначенное ему
отцом, и даже чуть больше того. Его жилье, которое было отделено от комнат
графа, было поставлено на широкую ногу, как и подобает апартаментам
молодого и очень богатого дворянина. Ливреи его слуг не оставляли желать
лучшего, а лошади и экипажи были предметом завистливых толков. В свете
соперничали из-за приглашений на большие охоты, которые он ежегодно
устраивал в конце октября в Коммарене, великолепном поместье, окруженном
необъятными лесами.
Любовь Альбера к мадемуазель д'Арланж, любовь глубокая и
прочувствованная, немало способствовала тому, что он отдалился от образа
жизни, который вели его элегантные и симпатичные друзья-бездельники.
Высокое чувство - наилучшее лекарство от порока. Борясь с намерениями сына,
г-н де Коммарен сделал все, чтобы эта запретная страсть стала еще глубже и
постоянней. Для виконта она оказалась источником живейших и острейших
переживаний. Благодаря ей из жизни его была изгнана скука.
Мысли его обрели четкое направление, действия - ясную цель. Стоит ли
останавливаться и глазеть направо-налево, коль в конце пути видишь желанную
награду? Виконт поклялся, что не женится ни на ком, кроме Клер; отец
решительно противился их браку; перипетии этой захватывающей борьбы
придавали смысл каждому дню жизни Альбера. В конце концов после трех лет
стойкого сопротивления он победил: граф сдался. И вот теперь, когда он
переполнен счастьем одержанной победы, является, словно неумолимый рок,
Ноэль с проклятыми письмами.
И сейчас, пока Альбер поднимался по лестнице в свои покои, мысли его
были обращены к Клер. Чем она занята? Наверное, думает о нем. Ей известно,
что сегодня вечером или, самое позднее, завтра состоится решающий разговор.
Вероятней всего, она молится.
Альбер чувствовал себя совершенно разбитым, ему было плохо. Он
находился в полуобморочном состоянии, голова словно раскалывалась. Он
позвонил и попросил принести чаю.
- Господин виконт совершенно напрасно отказались послать за врачом, -
заметил ему камердинер. - Мне не надо было слушаться господина виконта.
- Это бесполезно, врач мне не поможет, - грустно ответил Альбер и
добавил, когда камердинер уже стоял в дверях: - Любен, не говорите никому,
что я болен. Я позвоню, если почувствую себя хуже.
В этот миг ему казалось невыносимым видеть кого-нибудь, слышать чужой
голос, отвечать на вопросы. Ему нужна была тишина, чтобы разобраться в
себе.
После тягостных волнений, вызванных объяснением с отцом, Альбер даже
думать не мог о сне. Он распахнул окно в библиотеке и облокотился на
подоконник.
Погода наладилась, все было залито лунным светом. В этом мягком,
трепетном ночном полусвете сад казался бескрайним. Верхушки высоких
деревьев сливались, закрывая соседние дома. Клумбы, окруженные зелеными
кустами, выглядели огромными черными пятнами, а на аллеях, посыпанных
песком, поблескивали обломки раковин, крохотные осколки стекла и
отполированные камешки. Справа, в людской, еще горел свет, слышно было, как
там ходят слуги; по асфальту двора простучали сабо конюха. В конюшне с ноги
на ногу переступали лошади, и, напрягши слух, можно было различить, как
цепочка недоуздка одной из них трется о перекладину стойла. В дверях
каретного сарая вырисовывался силуэт экипажа, который весь вечер держали
наготове на случай, если графу вздумается куда-нибудь поехать.
Взору Альбера открывалась картина его блистательного существования. Он
глубоко вздохнул.
- Неужели все это придется оставить? - пробормотал он. - Если бы речь
шла только обо мне, я не стал бы сожалеть обо всей этой роскоши, но меня
приводит в отчаяние мысль о Клер. Я так мечтал создать для нее счастливую,
безмятежную жизнь, но без огромного состояния это невозможно.
На колокольне церкви Св. Клотильды пробило полночь, и Альбер, если бы
захотел, мог бы, чуть высунувшись, увидеть сошедшиеся стрелки на часах. Он
вздрогнул: стало прохладно.
Молодой человек захлопнул окно и сел у камина, где горел огонь.
Надеясь отвлечься от мыслей, он взял вечернюю газету - ту, в которой
сообщалось об убийстве в Ла-Жоншер, но не смог читать: строчки прыгали
перед глазами. Тогда он решил написать Клер. Он сел за стол и вывел: "Клер,
любимая..." Но дальше не двинулся: возбужденный мозг не подсказал ему ни
одной фразы.
На рассвете усталость все-таки одолела его. Он прилег на диван, и тут
его сморил сон, тяжелый, полный кошмаров.
В половине десятого утра Альбер внезапно проснулся от стука резко
распахнутой двери. Ворвался перепуганный слуга; он мчался по лестнице через
две ступеньки, запыхался и едва смог выговорить:
- Господин виконт, скорей бегите, прячьтесь, спасайтесь, здесь...
В этот миг в дверях библиотеки появился комиссар полиции,
перепоясанный трехцветным шарфом. Его сопровождало множество людей; среди
них был и папаша Табаре, старавшийся выглядеть как можно незаметней.
Комиссар приблизился к Альберу.
- Вы - Ги Луи Мари Альбер де Рето де Коммарен? - спросил он.
- Да, я.
И тогда комиссар, протянув к нему руку, произнес сакраментальную
фразу:
- Господин де Коммарен, именем закона вы арестованы.
- Я? Арестован?
Грубо вырванный из тяжелого сна, Альбер, казалось, не понимал, что
происходит. У него был такой вид, будто он спрашивает себя: "Проснулся я
или все еще сплю? Может быть, это продолжается кошмар?"
Он переводил недоумевающий, исполненный удивления взгляд с комиссара
на полицейских, с полицейских на папашу Табаре, стоявшего как раз напротив
него.
- Вот постановление на арест, - сообщил комиссар, разворачивая бумагу.
Альбер машинально пробежал глазами несколько строк.
- Клодина убита! - воскликнул он и уже тише, но не настолько, чтобы не
смогли услышать комиссар, один из полицейских и папаша Табаре, произнес: -
Я погиб.
Пока комиссар заполнял протокол предварительного допроса, который
положено производить незамедлительно после ареста, его спутники разошлись
по комнатам и занялись тщательным обыском. Они получили приказ исполнять
распоряжения папаши Табаре, и он-то и руководил ими, веля шарить в ящиках и
шкафах, перетряхивать вещи. Было изъято большое число предметов,
принадлежащих виконту документов, бумаг, толстая связка писем. Папаше
Табаре повезло обнаружить некоторые важные улики, каковые и были занесены в
протокол обыска:
"1. В первой комнате, служащей прихожей и украшенной всевозможным
оружием, за диваном найдена сломанная рапира. Эта рапира имеет особый эфес,
не встречающийся в оружейных магазинах. На нем изображена графская корона и
инициалы А.К.Рапира сломана пополам, и конец ее не обнаружен. На вопрос,
куда делся отломанный конец рапиры, г-н де Коммарен ответил, что не знает.
2. В чулане, служащем гардеробной, обнаружены брюки из черного сукна,
еще влажные, со следами грязи или, верней, земли. На наружной стороне одной
из штанин пятна, оставленные зеленым мхом, какой растет на стенах. На
штанинах следы потертостей и в области колена прореха длиной десять
сантиметров. Вышепоименованные брюки не висели на вешалке, а были засунуты,
словно с целью спрятать их, между двумя большими сундуками, где хранятся
предметы одежды.
3. В кармане вышепоименованных брюк найдена пара перчаток
жемчужно-серого цвета. На ладони правой перчатки имеется большое зеленое
пятно, оставленное травой либо мхом. Концы пальцев перчатки истрепаны от
трения. На тыльной стороне обеих перчаток следы, возможно оставленные
ногтями.
4. Две пары ботинок, одна из которых, хоть и вычищена, еще достаточно
влажная. Зонтик, недавно еще бывший совершенно мокрым, на конце которого
имеются пятна грязи беловатого цвета.
5. В большой комнате, именуемой "библиотека", обнаружена коробка
сигар, называемых "трабукос", а на камине несколько мундштуков из янтаря и
морской пенки..."
Как то
...Закладка в соц.сетях
