Жанр: Детектив
Смертельная скачка
...пока наконец Пер Бьорн Сэндвик не
заговорил, перестав сосредоточенно
изучать пол:
- Похоже, что теперь уже не докопаться до правды. По-моему, теория
Дэйвида вполне правдоподобна. Она
объясняет все факты, вернее, отсутствие фактов лучше, чем версия, которую мы
обсуждали раньше.
Они опять согласно закивали.
- Мы расскажем о вашем предположении полиции, - заговорил Бальтзерсен
теперь уже тоном председателя,
подводящего итоги собрания, - но я согласен с Пером... Прошло уже столько
времени, столько бесплодных расследований...
Видимо, нам уже никогда не узнать, что же случилось с Шерманом или с деньгами.
Мы все глубоко признательны вам за
то, что вы взвалили на себя эту ношу и приехали сюда, и после размышлений я так
же, как и большинство из нас, понимаю,
что ваше объяснение очень близко к истине.
Все собравшиеся смотрели на меня, еще сохраняя озабоченный вид, но уже
чуть улыбаясь и согласно кивая. Рольф
Торп резко прижал к пепельнице сигару, остальные ерзали на стульях, ожидая,
когда встанет Бальтзерсен.
Я вспомнил двух грациозных лебедей, утиную парочку, как спокойно они
плавают недалеко отсюда в тени,
отбрасываемой башней.
- Вы могли бы поискать его в пруду, - сказал я.
Встреча закончилась через полчаса после того, как они, не скрывая
ужаса, согласились, чтобы на следующее утро
было прочесано дно мирного маленького пруда.
Арне предстояло проверить, все ли заперто на ночь, что он и делал с
раздражающей медлительностью, а я
бесцельно слонялся вокруг, слушая норвежскую речь последних зрителей,
расходившихся по домам. После финального
заезда прошло больше часа, а все еще горели фонари и на всех дорожках
встречались люди. Здесь не так много уединенных
мест, где могло быть совершено убийство.
Я подошел к весовой и стоял между рядами декоративных кустов... Да-а,
здесь было темно, и кусты настолько
густые, что в них можно временно спрятать тело, пока опустеет ипподром. Спрятать
жокея, его саквояж и пять мешков
украденных денег. В кустах хватило бы места для всего. Из весовой падал яркий
свет, но кусты отбрасывали густую тень, и,
что лежит среди корней, разглядеть было бы невозможно.
Тут и нашел меня Арне, со страстной убежденностью заявивший:
- Ну что ты, здесь его не может быть. Здесь бы уже давно увидели.
- И почувствовали запах, - добавил я. Арне потрясение охнул и
воскликнул:
- Боже милосердный!
- Ты закончил свою работу? - Я направился к выходу.
Он кивнул, половина лица освещена, половина в тени.
- Уже пришел ночной сторож, и все в порядке. Он проверит еще раз, все
ли ворота заперты на ночь. Мы можем
ехать домой.
Он повез меня на своем надежном норвежском "Вольво" по шоссе в город и
потом по улицам, усыпанным
опавшими листьями. Кари встретила нас пылающими дровами в камине и высокими
бокалами утоляющего жажду
охлажденного белого вина. Арне, словно бык за тореадором, без отдыха метался по
квартире, включив на полную громкость
Бетховена.
- Что случилось? - прокричала Кари. - Ради бога, сделай потише.
Арне подчинился, но эта жертва явно нанесла вред его эмоциональной
безопасности.
- Сделай, как тебе нравится, - предложил я. - Пять минут мы можем
потерпеть.
Кари мрачно взглянула на меня и скрылась в кухне. Арне совершенно
серьезно поймал меня на слове. Я
безропотно сидел на софе, пока стереофонические раскаты сотрясали фундамент, и
восхищался терпением его соседей. У
человека, который жил подо мной в Лондоне, уши были точно стетоскоп, и он стучал
мне в дверь, даже если я ронял
булавку.
Стереофонический грохот продолжался не пять, а целых двадцать минут,
потом Арне перестал бегать по квартире и
выключил проигрыватель.
- Великая вещь! Великая вещь! - повторял он.
- Несомненно, - согласился я: действительно, это произведение
соответствовало бы величине помещения, равного
"Альберт-холлу".
Кари вернулась из своего убежища в кухне, снисходительно покачивая
головой. Она была ослепительна в
шелковом брючном костюме цвета меди, фантастически гармонировавшем с волосами,
кожей и глазами и отнюдь не
портившем остальное. Она наполнила бокалы и села на подушки, декоративно
брошенные на пол возле огня.
- Вам понравились скачки? - спросила она.
- Очень.
Арне немного поморгал, сказал, что ему надо позвонить, и вышел в холл.
Кари объяснила, что смотрит интересные
соревнования по телевизору, но редко ездит на ипподром.
- Я человек комнатный, - продолжала она. - Арне считает, что жизнь на
свежем воздухе здоровее, но я не люблю
холода, сырости и резкого ветра, поэтому разрешаю ему заниматься всеми этими
ужасными делами вроде лыж, плавания и
гребли, а сама жду его дома в теплой комнате.
Она усмехнулась, но у меня возникло чуть ощутимое впечатление, что,
какой бы преданной женой она ни старалась
быть, в ее сердце нет страстной любви к Арне. Где-то глубоко в сознании у нее
таится совсем не восторженное отношение к
так называемым мужским занятиям. А мой опыт говорит, что подсознательная
антипатия к деятельности почти всегда
переносится и на лицо, которое этой деятельностью занимается.
Из холла донесся голос Арне, говорившего по-норвежски.
- Он объясняет, что завтра надо проверить дно пруда, - удивленно
перевела Кари. - Какого пруда? Я рассказал ей, в
чем дело.
- Боже, бедная его жена... Надеюсь, что его нет там. Как она перенесет
это?
Легче, подумал я, чем ее теперешнее состояние, когда все думают, что он
вор и что бросил ее.
- Это только предположение, - успокоил я Кари. - Но надо проверить
пруд, чтобы убедиться.
- Арне очень высокого мнения о вас, - улыбнулась она. - Я верю, что
ваше предположение правильно. Когда Арне
вернулся из Англии, он говорил, что не хотел бы попасть под ваше расследование.
По его мнению, вы угадываете, что люди
думают. Когда председатель попросил, чтобы прислали кого-нибудь из английского
Жокейского клуба на поиски Боба
Шермана, и Арне услышал, что приедете вы, он очень обрадовался. Я была в
соседней комнате, когда он кому-то говорил по
телефону, что у вас глаза, как у ястреба, и ум, как бритва. - Кари иронически
усмехнулась, и зубы чуть сверкнули в мягком
свете. - Вы польщены?
- Да. Хорошо, если бы это было правдой.
- Конечно, правда. Вы так молоды, а занимаете такой пост.
- Мне тридцать три, - вздохнул я. - В эти годы Александр Македонский
завоевал полмира от Греции до Индии.
- Вы выглядите на двадцать пять, - заметила Кари.
- Это ужасная помеха.
- Что?
- Недостаток.
- Женщины так не считают.
Арне вернулся из холла, все еще погруженный в свои мысли.
- Все в порядке? - спросила Кари.
- А, м-м-м, ja. - Он несколько раз моргнул. - Все устроено. Завтра в
девять утра проверят дно пруда. - Арне
помолчал. - Ты будешь там, Дэйвид?
- Да. - Я кивнул. - А ты?
- Ja. - Перспектива увидеть труп совсем не обрадовала его. Но я и сам
без особого возбуждения ждал завтрашнего
утра. Если Боб Шерман действительно там, он будет выглядеть так, что каждый бы
желал никогда не сталкиваться с этой
картиной. А моя частная галерея и так уже слишком обширна.
Арне помешал дрова в камине с таким видом, будто отгонял злых духов, а
Кари предложила садиться за стол.
Она приготовила оленью ногу в густой темной подливке, а потом пообещала
морошку, которая оказалась желтокоричневой
ягодой, по вкусу напоминавшей карамель.
- У нее совсем особый вкус, - объяснил Арне, очевидно, радуясь, что
может угостить меня такой редкостью. -
Ягоды растут на болотах, и сезон всего три недели. Есть специальный закон,
устанавливающий сроки, когда можно их
собирать. Человек получает строгое наказание, если собирает ягоды раньше
разрешенного срока.
- Морошку можно консервировать, - добавила Кари, - но вкус, конечно,
совсем другой, чем у свежей. Мы ели
ягоды в почтительном молчании.
- И до будущего года их уже не будет, - вздохнул Арне, кладя ложку. -
Теперь кофе?
Кари принесла кофе и с веселым изумлением отклонила мое не вполне
искреннее предложение помочь ей убрать
посуду.
- Вы хотите убирать посуду? Честно?
- Не хочу, - признался я.
Она засмеялась. Не чуждая духу феминизма, Кари не собиралась
размахивать знаменами равенства в кухне.
Безмолвное соглашение между ней и Арне, что все в доме - ее владение, а вне дома
- его, на мой взгляд, вело к полной
гармонии. У моей сестры отсутствие такого соглашения привело к сопротивлению,
ссорам и в конце концов к разбитому
браку. Кари меньше требовала, меньшего ждала и большего добивалась.
Я долго не засиживался. Мне нравилось смотреть на Кари, но и этим
нельзя злоупотреблять. Арне при всех его
странностях все же был следователем. Сам я научился определять, куда на самом
деле люди смотрят, потому что часто их
мысли совсем не там, куда глядят глаза. Некоторые мужчины чувствуют себя
польщенными, когда другие жадными
глазами оглядывают их жен, но у многих вспыхивает ревнивая злость. Я не знал,
как будет реагировать Арне, и не ставил
себе целью узнать.
Глава 7
Утро понедельника пришло серым и тусклым. Моросило. Однако постепенно
день нехотя прояснился, и
антрацитовые облака стали похожими на серую фланель. Темно-зеленые ели и желтые
березы тихо сочились тысячами
капель, и ветер гонял по мокрому асфальту бумажный мусор, оставшийся от
воскресного дня.
В дальнем конце скаковой дорожки лошади Гуннара Холта и двух других
тренеров поочередно прыгали через
препятствия, но ближняя к нам часть, примыкающая к линии финиша, временно была
отгорожена барьером.
Дрожа скорее от хандры, чем от холода, я сидел вместе с Ларсом
Бальтзерсеном на застекленной площадке
смотровой башни и наблюдал, как внизу прочесывают пруд. С обвисшими от дождя
полями шляпы, сгорбившись и засунув
руки в карманы, Арне и рядом с ним двое полицейских стояли у самой воды, угрюмо
уставившись на маленькую лодку,
которая медленно и методически плавала взад-вперед от берега к берегу.
Пруд был более-менее круглый, приблизительно тридцать ярдов в диаметре
и футов шесть в глубину. В лодке
сидели двое полицейских с крюками. Третий, в прорезиненном комбинезоне, с
дыхательным аппаратом для подводного
плавания, в ластах, перчатках и водозащитных очках с прикрепленным к ним
фонариком, был готов в любую минуту
опуститься на дно. И дважды, когда полицейские что-то зацепляли крюками, он уже
нырял в воду, и оба раза, возвращаясь в
лодку, отрицательно качал головой.
Лебеди и утки, черная и белая, возбужденно описывали вокруг лодки
круги. Вода становилась все грязнее и
грязнее. Лодка медленно двигалась, завершая исследование. Ларе Бальтзерсен
мрачно заметил:
- Полиция считает это напрасной тратой времени.
- Но все же приехала.
- Конечно, они должны.
- Конечно, - согласился я. Мы молча продолжали следить за рейсами
лодки. Крюк за что-то зацепился. Ныряльщик
соскользнул в воду, исчез на полминуты, всплыл и покачал головой. Полицейские
помогли ему снова забраться в лодку. Он
поднял весла вверх, полицейские каждый со своей стороны опустили в воду трезубцы
крюков и медленно волокли их по
дну.
- Вначале предполагали осушить пруд, - объяснил Бальтзерсен. - Но
возникли технические трудности. Вода
хлынула бы на скаковую дорожку. Поэтому решили прочесать дно.
- Полицейские проверили каждый дюйм, - сказал я.
- Если они не найдут Шермана, - он уныло взглянул на меня, - вы
поверите, что его здесь нет?
- Да.
- Разумно, - кивнул он Так мы просидели еще час. Ныряльщик несколько
раз опускался на дно и возвращался ни с
чем. Лодка закончила свою работу, не продвинув расследование ни на дюйм. Тело не
нашли. Боба Шермана в пруду не
было.
Бальтзерсен встал, сдерживая зевоту, и чуть потянулся, отодвигаемый
стул громко заскрипел на деревянном полу.
- Все, - проговорил он.
- Да, - подтвердил я.
Я спустился следом за ним по наружной лестнице, внизу нас ждали Арне и
полицейский офицер.
- Ничего здесь нет, - сказал полицейский по-английски таким тоном,
будто другого результата и нельзя было
ожидать.
- Да, и я благодарю вас, что вы помогли убедиться в этом.
Он, Бальтзерсен и Арне поговорили по-норвежски, и Бальтзерсен пошел,
чтобы лично поблагодарить полицейских
в лодке. Они кивали, улыбались, пожимали плечами, потом принялись грузить лодку
в машину.
- Не огорчайтесь, Дэйвид, - сказал Арне, - это была полезная мысль.
- Еще одна теория пошла ко дну, - философски заметил я, - не первая и
не последняя на долгом пути.
- Вы будете продолжать искать?
Я покачал головой. Фьорды были слишком глубоки. Кто-то в кабинете
председателя остро отреагировал на мое
упоминание о воде, и если Боб Шерман был в пруду, то его переместили в более
глубокое место.
Бальтзерсен, офицер, Арне и я зашагали по скаковой дорожке к паддоку,
направляясь к машинам, оставленным у
главного входа. Бальтзерсен сердито смотрел на мусор, валявшийся повсюду,
главным образом это были входные билеты и
квитанции тотализатора, и что-то сказал Арне, тот ответил на норвежском и потом
перевел для меня:
- Директор ипподрома решил, что будет лучше, если уборщики не увидят,
как полиция прочесывает пруд.
Понимаете, такой случай... Но они придут завтра.
Бальтзерсен кивнул. Утром у него были дела на лесопильном заводе, и,
похоже, он жалел, что попусту потерял
время.
- Сожалею, что отнял у вас утро, - извинился я. Он чуть покачал головой
в знак того, что я более-менее прощен.
Усилившийся дождь вынудил нас быстрее искать укрытия. Молча мы миновали трибуны,
декоративный пруд (такой
мелкий, что проглядывалось дно), секретариат и, наверно, потому, что тишину
нарушал только звук наших шагов,
услышали плач ребенка.
За углом здания тотализатора стоял мальчик и рыдал. Лет шести,
промокший до костей, с волосами, прилипшими
ко лбу, и с острыми, как гвоздики, глазами. Офицер направился к нему, заранее
наклонившись, и ласковым голосом
произнес что-то, видимо, означавшее "Пойди сюда".
Мальчик не двигался, но сказал несколько слов, от которых мои спутники
остановились, будто пораженные
молнией. Они буквально остолбенели, точно все их рефлексы перестали действовать.
Лица потеряли всякое выражение.
- Что он сказал? - спросил я.
Мальчик повторил то, что сказал раньше, и мои спутники, казалось,
сейчас потеряют сознание. Бальтзерсен с
видимым усилием первый овладел собой и перевел:
- Он сказал: "Я нашел руку".
Когда мы направились к нему, мальчик стал испуганно озираться, словно
искал, куда бы убежать. Но слова
полицейского, похоже, успокоили его, и он ждал нас мокрый, испуганный, дрожащий.
Офицер присел на корточки рядом с ним, и они долго тихо разговаривали.
Потом взрослый протянул руку, и
ребенок схватился за нее. Держа мальчика за руку, полицейский выпрямился и
передал нам на английском содержание их
беседы:
- Мальчик пришел поискать деньги. Зрители после скачек, особенно в
темноте, часто теряют монеты и даже
купюры. Он говорит, что всегда пролезает в дырку в заборе до того, как приходят
уборщики мусора, и обычно находит
несколько монет, а иногда и бумажные деньги. Этим утром он нашел двадцать крон
до того, как пришли люди. Он имеет в
виду до того, как пришли полицейские. Но ему не полагалось быть здесь, поэтому
он спрятался. Он спрятался за трибунами,
вон там. - Полицейский кивнул головой в сторону асфальта. - Он говорит, что за
трибунами нашел руку, лежавшую на
земле.
Офицер взглянул на мальчика, который хватался за его руку, будто за
спасательный круг, и попросил Арне пойти
позвать сюда тех полицейских, которые уже уложили свое оборудование и собирались
уезжать. Арне, выглядевший
совершенно убитым, тоже посмотрел на мальчика и отправился выполнять поручение.
Бальтзерсен постепенно приходил в
себя и уже снова казался спокойным и деятельным.
Офицер с большим трудом передал ребенка на попечение одного из своих
подчиненных, мальчик никак не хотел
отпустить его руку. Потом он, двое полицейских, Бальтзерсен, Арне и я обошли
трибуны, чтобы увидеть руку, лежавшую на
земле.
Ребенок не ошибся. Восковая, бледная и ужасающая, она лежала на
асфальте, вяло вытянув пальцы навстречу
дождю. Но рука лежала там не одна. О чем мальчик не сказал. В углу между стеной
и асфальтом возвышался небольшой
бугорок, накрытый черным брезентом. Из-под брезента примерно посередине и
выглядывала кисть руки до запястья.
Без слов младший полицейский откинул угол брезента и тут же набросил
его снова. Арне только взглянул,
согнулся над ближайшим кустом и вернул все, что Кари дала ему на завтрак.
Бальтзерсен посерел и дрожащей рукой закрыл
рот. Даже полицейские выглядели так, будто их сейчас вырвет. А я добавил к
нежелательным воспоминаниям еще одно.
Фактически он был неузнаваем: следствию предстоит нелегкая работа,
прежде чем в законном порядке будет
установлена личность убитого. Но рост и одежда соответствовали данным о Бобе
Шермане, и его саквояж с четкими
черными инициалами "Р.Т.Ш." все еще лежал рядом.
Обрывок нейлоновой веревки прочно охватывал грудь и ноги, из обоих
узлов, на ребрах и под коленями, торчали
обтрепанные концы.
Один из полицейских что-то сказал своему шефу, и Бальтзерсен любезно
перевел мне:
- Это тот парень, который нырял. Он объяснил, что крюк на дне пруда
задел за цементный блок, но он не обратил на
это внимания. Вокруг блока тоже торчали обтрепанные концы веревки, и он считает,
что веревка та же самая.
Арне стоял в нескольких ярдах, вытирая лицо и рот белым платком, и, не
отрываясь, смотрел на черный брезент. Я
подошел и спросил, не плохо ли ему. Дрожь сотрясала его с головы до ног, но он с
несчастным видом покачал головой.
- Тебе надо выпить, - предложил я. - И лучше поехать домой.
- Нет-нет. - Он пожал плечами. - Такая глупость с моей стороны. Но
сейчас все в порядке. Прости, Дэйвид.
Мы вместе пошли к выходу и вскоре догнали Бальтзерсена и офицера,
которые разговаривали с мальчиком.
Бальтзерсен ловко отвел меня в сторону шага на два и тихо проговорил:
- Я не хочу снова расстраивать Арне... Ребенок объяснил, что руки не
было видно. Он поднял брезент, чтобы
посмотреть, что под ним. Знаете ведь, какие дети любопытные. Он увидел что-то
бледное и попытался вытащить наружу.
Это и была рука. Когда он разглядел, что это такое, то испугался и убежал.
- Бедный маленький мальчик, - вздохнул я.
- Он не должен был пролезать в дыру на ипподром. - Тон Бальтзерсена
свидетельствовал, что он считает - мальчик
получил урок.
- Если бы не он, мы бы не нашли Боба Шермана, - заметил я.
Бальтзерсен задумчиво разглядывал меня.
- По-видимому, тот, кто вытащил его из пруда, собирался вернуться с
транспортом и отвезти тело в другое место.
- Нет, не думаю, - возразил я.
- Но он должен был бы так сделать. Если бы он не боялся, что тело
найдут, то оставил бы его в пруду.
- О, естественно. Я только хотел сказать, зачем отвозить тело в другое
место? Почему с наступлением темноты не
бросить его обратно в пруд? Теперь там уже никогда больше не будут искать Боба
Шермана.
Бальтзерсен опять долго изучающе смотрел на меня и потом неожиданно
первый раз за все утро улыбнулся.
- Мда-а... Вы сделали все, о чем мы просили, - сказал он.
Я тоже чуть улыбнулся и подумал, понимает ли он значение проделанной
утром работы. Но ловить убийц - это
забота полиции, а не моя. А мне надо успеть на самолет, в два ноль пять
вылетающий в Лондон, и у меня времени в обрез
для еще одного дела.
- Всегда к вашим услугам, - вежливо, но равнодушно сказал я, пожал руки
ему и Арне и оставил их решать свои
проблемы. Под моросящим дождем.
Я забрал Эмму из ее отеля, как мы и договаривались, и привез к себе в
"Гранд-отель". Я собирался покормить ее
завтраком в аэропорту, но вместо этого позвонил в ресторан и распорядился, чтобы
принесли в номер горячий суп. Бренди
опять нельзя. Только с трех часов, объяснил официант. В следующий раз я привезу
с собой целый литр.
Шампанское эмоционально не подходило для новости, которую мне
предстояло ей сообщить. Поэтому я смешал
его с апельсиновым соком и заставил ее выпить. Потом со всей осторожностью, на
какую был способен, я рассказал, что Боб
умер, а не исчез. Он не вор и не бросил ее, а его убили.
На лицо вернулось то пугающее выражение отчаяния, что было раньше, но в
обморок она не упала.
- Вы.., вы нашли его?
- Да.
- Где он сейчас?
- На ипподроме.
- Я должна поехать и увидеть его. - Она встала и несколько раз
сглотнула.
- Нет, - твердо сказал я, держа ее за локоть. - Нет, Эмма, вы не
должны. Вы должны помнить его живым. Сейчас он
не так выглядит, каким вы его помните. Ему было бы неприятно, что вы увидели его
таким. Он бы попросил вас не
смотреть:
- Я должна его увидеть... Конечно, я должна. Я покачал головой.
- Вы имеете в виду, - постепенно до нее стало доходить, - что он
выглядит.., ужасно?
- Боюсь, что да. Он умер месяц назад.
- О боже!
У нее подогнулись колени, она села и заплакала. Я рассказал ей о пруде,
о веревке, о цементном блоке. Она должна
знать. Ничего не может быть хуже той душевной агонии, в которой она прожила
четыре долгие недели.
- Ох, бедный мой Боб, - причитала она. - Дорогой мой.., ох, бедный мой
дорогой мальчик...
Будто горе открыло шлюзы, и она плакала и плакала, слезы бежали
буквально ручьем. Но наконец-то это была
естественная печаль, без унизительного стыда и сомнений.
Немного спустя, все еще вздрагивая от рыданий, она проговорила:
- Мне надо позвонить, чтобы не занимали мой номер в отеле.
- Нет. Сегодня вы полетите домой в Англию вместе со мной, как мы и
планировали.
- Но я не могу.
- Нет, можете и полетите. Здесь вам совершенно нечего делать. Вы должны
вернуться домой, отдохнуть,
поправиться и позаботиться о ребенке. Здесь все необходимое сделает полиция, а я
посмотрю, что могут сделать Жокейский
клуб и Жокейский фонд, и попробую организовать что нужно с английской стороны.
Самое меньшее, чего мы добьемся, так
это привезем Боба домой в Англию, если ради этого вы собираетесь оставаться
здесь. Но если вы останетесь в Осло, вы
заболеете.
Она слушала и, по-моему, половину пропускала мимо ушей, но не
возражала. Может быть, полицию и не слишком
обрадует ее отъезд, подумал я, но она целый месяц билась во все двери и задавала
вопросы, и уже не осталось того, чего бы
она не сказала им.
Мы успели на самолет, всю дорогу домой она смотрела в окно, и слезы
непрерывно бежали по щекам. В Хитроу,
лондонском аэропорту, Эмму встретил дед, которому я позвонил из Осло. Худощавый,
сутулый и добродушный, он
поцеловал ее и все время ласково похлопывал по плечам. Эмма рассказывала, что ее
родители умерли, когда она училась в
школе, и они с братом, пока выросли, курсировали между родственниками. Она
больше всех любила вдового отца матери и
посвящала его почти во все свои заботы.
Симпатичный человек с манерами учителя, дед Эммы пожал мне руку.
- Я прослежу, чтобы все было устроено, - сказал я и дал ему свой
домашний адрес и телефон на случай, если им
понадобится помощь, помимо официальных каналов.
Утро вторника, с девяти до десяти, я провел у себя в офисе и обнаружил,
что без меня все сотрудники прекрасно
справлялись с делами и несомненно продолжали бы в таком же духе, если бы я исчез
навсегда. На столе лежали
исчерпывающие отчеты о законченных расследованиях: наши подозрения насчет
человека, якобы использовавшего имя
ушедшего в отставку жокея-стиплера в корыстных целях, подтвердились, и теперь
его ждало наказание за мошенничество;
и претендент на тренерскую лицензию из Мидлендса оказался абсолютно лишенным
данных для этой работы.
Обычное мелкое жульничество, от которого волосы не встают дыбом и не
холодеет спина. Никаких трупов,
утопленных в норвежских глубоких водах.
Остальную часть дня я провел с двумя коллегами из Нью-йоркского
скакового комитета. Мы обсуждали
возможность создания специализированной службы, охватывающей весь мир, что-то
вроде Интерпола в мире скачек. Это
была одна из многих в ряду встреч, которые я провел с представителями разных
стран. Идея очень медленно, но все же
приближалась к осуществлению. Я полагал, что мой моложавый вид, как обычно, и
был тем камнем преткновения, который
тормозил дело. Интересно, когда мне стукнет шестьдесят и из меня посыплется
песок, тогда они будут поддакивать любым
моим словам?
Я убеждал их, пока у меня не пересохло в горле, подарил горы
литературы, повел обедать в ресторан "Индиго
Джонс" и очень сомневался, что семена упали на удобренную почву. Прощаясь,
старший из двух Нью-Йоркцев задал
вопрос, к которому я тоже давно привык:
- Если вам удастся организовать эту службу, вы надеетесь стать ее
шефом?
Я улыбнулся, потому что заранее знал, если этот ребенок родится, то
окажется, что он вовсе и не мой.
- Когда мы все организуем, я уйду.
Он с любопытством взглянул на меня.
- Куда?
- Пока не знаю.
Нью-Йоркцы чуть недоверчиво переглянулись, но, когда мы садились в
такси, отвозившие нас по домам, сердечно
пожали мне руку. Я жил на Бромптон-роуд и только к полуночи добрался к себе, но,
как всегда, в квартире подо мной во
всех комнатах горел свет. Дверь парадного, если ее не придержать, хлопала так,
что дрожали стены, может быть, это и
объясняло сверхчувствительность моего нижнего соседа, человека лет пятидесяти,
седого, замкнутого, очень аккуратного и
точного. За шесть месяцев, что я жил в этом доме, наше знакомство ограничивалось
его регулярными приходами ко мне с
требованием уменьшить звук телевизора. Однажды я пригласил его на стакан вина,
но он вежливо отклонил предложение,
предпочитая одиночество в своей квартире. В нынешнем веке трудно достичь
сердечного согласия.
Я осторожно закрыл дверь парадного, тихо поднялся к себе и также
беззвучно открыл и закрыл свою дверь. Резкий
телефонный звонок, внезапно нарушивший эту благородную тишину, заставил меня
тигром кинуться к аппарату.
- Мистер Кливленд? - Голос торопливый, взвинченный. - Слава богу, что
вы наконец вернулись... Это Уильям
Ромни, дедушка Эммы. Она не позво
...Закладка в соц.сетях
