Жанр: Детектив
Скачки тринадцати (смерть Хейга)
...ды, и все будет в порядке.
Мона кое-как доехала обратно до Болингброков и сообщила диагноз своему
помощнику.
- Иди в постель, - сказал конюх. - Лошадьми я сам займусь.
Мона с радостью переоделась в теплую ночную рубашку и заползла под одеяло.
Поездка на велосипеде ее доконала. Она вспомнила, что надо бы принять аспирин,
но аспирина у нее не было. Мона задремала, с улыбкой вспоминая безупречное
выступление Оливера на Европейском конном Гран-при.
Старый конюх стеснялся заходить к Моне - ее кровать стояла всего футах в шести
от входной двери. Он только приоткрывал дверь и разговаривал с ней через щелочку
два раза в день, утром и вечером. Прошло три дня, а Моне лучше не стало. Тогда
конюх сам поехал к доктору.
- Миссис Уоткинс? Ну, грипп так быстро не проходит, знаете ли...
Доктор полистал тощенькую карточку.
- Вот тут, в графе "Близкие родственники", написано, что у нее есть дочь. Миссис
Джоанн Вайн. Давайте попросим ее помочь.
Доктор был добрый человек. Он сам позвонил Джоани, чтобы избавить старого конюха
от лишних расходов.
- Грипп! - воскликнула Джоанн. - Ну, я уверена, что с Моной все в порядке, раз
ее лечите вы.
Доктор нахмурился.
- За ней просто нужно поухаживать. Менять простыни. Заваривать чай. Поить
апельсиновым соком или даже пивом. Понимаете? Главное, чтобы она побольше пила.
Если вы можете...
- Не могу! - перебила Джоанн. - Я весь день занята в комитете. И отложить свои
дела я не могу.
- Но ваша мать...
- Это все ужасно некстати! - решительно заявила Джоанн. - Извините...
И повесила трубку. Доктор покачал головой, написал телефон Джоанн на своей
визитке и передал его старому конюху.
На следующий день конюх сам позвонил Джоанн и сообщил, что Моне не стало ни
хуже, ни лучше, но помощь дочери ей бы не помешала.
- А что ж Кассиди Болингброк за ней не смотрит? - осведомилась Джоанн. - Мона ей
так нравится!
Конюх объяснил, что миссис Болингброк должна вот-вот вернуться из Америки, но ее
не будет еще дня два.
- Всего два дня? Ну, тогда все нормально! - заявила Джоанн и бросила трубку. Она
испытала немалое облегчение. При одной мысли, что ей придется ухаживать за
матерью, прикасаться к ее старческому телу, Джоанн едва не стошнило.
Мона не чувствовала себя несчастной. Она лежала бревном в своей постели. Ни
есть, ни пить ей не хотелось. Наверно, скоро ей полегчает. А пока - спать...
Когда вернулись Болингброки, Кассиди первым делом зашла к Моне. В комнате было
жарко, душно и воняло. Опухшая Мона временами приходила в себя, потом снова
проваливалась в забытье. Кассиди сделала для нее все, что могла. Встревоженные,
они послали за доктором. Доктор приехал тотчас же, осмотрел Мону и вызвал
"Скорую". В ожидании "Скорой" он то и дело повторял:
- Но ведь я же ей говорил! Я говорил, что надо побольше пить! А она говорит, что
целую неделю ничего не пила. У нее просто не было сил вскипятить себе чаю!
В голосе доктора звучало отчаяние.
- Мне надо предупредить миссис Вайн, что положение очень серьезное... Можно от вас
позвонить?
Джоанн, разумеется, не сочла это поводом для паники и сказала, что уверена - ее
мать в надежных руках. Доктор возвел глаза к небу. Врачи сделали все, что могли,
но, несмотря на "искусственную почку", капельницу и молитвы Кассиди, Мона
окончательно впала в забытье и тихо скончалась той же ночью в больнице от острой
почечной недостаточности.
Из больницы позвонили не Болингброкам, а Джоанн Вайн. Оливеру сообщил доктор.
- Такая бессмысленная смерть! Бедная старушка... Если бы она пила побольше
жидкости! Люди недопонимают опасности обезвоживания...
"Он оправдывается, - подумал Оливер. - Впрочем, Мона наверняка не обратила
внимания на его совет".
Оливер и Кассиди сидели на кухне и оплакивали безвременную кончину дорогого им
человека.
Но когда старый конюх рассказал им, что они с доктором два раза звонили Джоанн,
и все без толку, печаль Болингброков обратилась в гнев.
- Джоанн убила ее! - Кассиди яростно стиснула кулаки. - Джоанн ее попросту
убила!
Оливер, более объективный, подумал, что Джоанн поступила так не нарочно. Она
просто не знала, что все так обернется. Ни один суд не обвинит ее даже в
непредумышленном убийстве. Суд даже не станет рассматривать это дело.
Оливер внезапно вспомнил про незамысловатое завещание Моны и решил сразу
спросить у ее соседки, что делать со "старьем", которое Мона доверила Кассиди.
Может, соседке оно пригодится... Оливер оставил взбудораженную и расстроенную
Кассиди дома и поехал на своем "Рейнджровере" в городок. Перед коттеджиком Моны
красовался фургон фирмы Перегрина, и рабочие в комбинезонах деловито выносили из
дома жалкое барахлишко и мебель Моны.
Соседка Моны, в бигуди, домашних шлепанцах и цветастом фартуке, стояла на
тротуаре, дрожа на ноябрьском ветру, всем своим видом выражая бессильный
протест.
Оливер остановил исход и заговорил с соседкой.
- Со смерти Моны не прошло и шести часов, - возмущенно сказала соседка, - а
Джоанн уже лично заявилась и принялась рыться в вещах матери! По-моему, она не
нашла того, что искала. Пошвыряла все на пол и уехала, злая, как собака. Потому
они и бросились вывозить все подряд. Как шакалы, ей-богу! Понимаете, Мона
оставила мне свою расчетную книжку и деньги, платить за квартиру, на то время,
пока она жила у вас. Может, они деньги и ищут? Но там же совсем мало! И как
теперь насчет квартплаты?
Оливер пообещал, что разберется и с квартплатой, и со всем прочим. Он достал
свой мобильный телефон, позвонил Перегрину и сообщил о существовании и
содержании завещания Моны.
- Так что прошу вас, передайте, пожалуйста, вашим людям, чтобы они разгружали
фургон, - сказал он вежливо, но непреклонно.
Перегрин немного поразмыслил и послушался. Он отправил фургон по настоянию
Джоанн, а Джоанн не объяснила, почему она так торопится. Вещи Моны никакой
ценности для нее не представляли, скорее наоборот.
- Знаете ли, Джоан временами попадает вожжа под хвост, - признался Перегрин
Оливеру, как мужчина мужчине. Про себя Перегрин подумал, как разъярится Джоанн,
когда узнает, что Мона оставила все свое барахло кому-то чужому.
- И насчет похорон Моны, - сказал Оливер. - Мы с Кассиди тоже хотели бы
присутствовать. Она была нам очень дорога, знаете ли.
Перегрин спросил, какой день их устроит.
- Любой, кроме среды, - ответил Оливер. - В среду Кассиди улетает на концерт в
Шотландию, а у меня деловой ленч, отменить который я никак не могу.
- Мона сама виновата, что умерла! - внезапно сказал Перегрин. Видимо, он тоже
чувствовал себя виноватым. - Джоан ведь предлагала приехать и поухаживать за
ней, а Мона отказалась. Несколько раз звонила й говорила, чтобы Джоан не
приезжала. Джоан ужасно обиделась.
- Но ведь в комнате, где лежала Мона, телефона не было, - задумчиво сказал
Оливер. - А на дворе, видимо, было очень холодно. И до дома идти довольно
далеко, а дом стоял нетопленый, пока нас не было...
- Что вы имеете в виду?
- Откуда же Мона вам звонила?
Перегрин умолк, довольно надолго, а потом сменил тему и заговорил о детских
фотографиях Джоан. Если найдутся фотографии...
- Я уверен, что Кассиди отдаст Джоанн все, что Мона хотела бы ей передать, -
мягко заверил его Оливер.
- Значит, похороны назначим на любой день, кроме среды, - закончил Перегрин
почти дружелюбно. - Я вам сообщу.
Когда Оливер вернулся домой, Кассиди сидела уже не на кухне за столом, а в
гостиной за фортепьяно, и изливала свои чувства в музыке.
Оливер тихо присел на лестнице, откуда он мог слушать, не будучи замеченным.
Кассиди пела новую песню. Безыскусную, немногословную и печальную.
Однажды Кассиди сказала Оливеру, что все хорошие песни - о любви, утрате или
печали. В новой песне Кассиди звучало и то, и другое, и третье.
Она внезапно оборвала песню и встала из-за фортепьяно. Обнаружила на лестнице
Оливера и села рядом на ступеньки.
- Ну как? - спросила она.
- Блестяще.
- Я еще не придумала названия, но...
- Но написала ты ее для Моны, - закончил Оливер.
- Да.
На следующий день Кассиди вместе с Оливером отвезла еще не обработанную мелодию
своим музыкантам. Ее меланхоличный текстовик был очарован и написал слова,
проникнутые вселенской печалью и вселенской надеждой. Кассиди спела ее тихо, но
проникновенно, и все присутствующие подумали, что стали свидетелями рождения
нового платинового альбома.
На обратном пути Кассиди, всегда дико устававшая на репетициях, спала в
лимузине, положив голову на плечо Оливеру. А Оливер убивал время, придумывая
планы возмездия, которые Мона наверняка бы не одобрила. А когда они въехали во
двор, лимузин укатил, и Кассиди, зевая, удалилась спать, старый конюх - теперь
уже не временный - сообщил Оливеру, что, как он слышал, Мону должны кремировать
через два дня, в среду. И намерения Оливера сделались тверды, как скала.
- Как - в среду! - воскликнул он. - Вы уверены?
- Так в пабе говорили.
Оливер обзвонил три похоронных бюро и наконец нашел то, которому была поручена
Мона.
- Миссис Уоткинс? Да, на среду.
Оливер принялся расспрашивать. Ему ответили, что похороны будут "по низшему
разряду". Да, вполне можно было назначить и на любой другой день - церемония
много времени не занимает, - но ближайшие родственники настояли, чтобы похороны
состоялись в среду.
И медленно разгоравшийся план Оливера вспыхнул ярким пламенем.
Джоанн лишила свою покойную мать даже последней чести - присутствия на ее
похоронах знаменитостей, на которых она работала.
Оливер с Кассиди послали большой венок из лилий. Соседка Моны потом рассказала
им, что Джоанн отложила его в сторону. Немногим присутствующим Джоанн сообщила,
что Болингброки попросту не потрудились приехать.
Прах Моны был развеян над розовой клумбой в саду крематория. Памятную табличку
устанавливать не стали. Джоанн втайне радовалась своему освобождению. Наконец-то
она сможет заново выдумать себе свою неотесанную матушку и изъявлять почтение
"обаятельной лощаднице старой школы", как выразился Перегрин.
Хотя Оливер с Кассиди предпочитали вести частную жизнь, оба, конечно, сознавали,
что для публики они звезды. Оба немало потрудились ради того, чтобы достичь
статуса звезды, и намеревались оставаться звездами как можно дольше. И после
нищенских похорон Моны Оливер решил воспользоваться своей огромной властью, не
задумываясь о том, одобрила бы это Мона или нет.
Заручившись согласием Кассиди, Оливер отправился к устроителям большого
ежегодного конного фестиваля, пятидневного "Рождественского шоу" в "Олимпии".
Пять представлений утром, пять вечером.
Помимо соревнований по конкуру, в которых Оливер в любом случае должен был
принимать участие, он, как победитель соревнований на Европейский конный Гранпри
и Спортсмен Года, должен был возглавлять финал каждого из десяти
представлений в престижном Параде чемпионов. Какой же парад без Спортсмена Года!
Короче, Оливер был силой, с которой организаторы не могли не считаться. И Оливер
предложил дополнить все десять представлений еще одним номером.
Организаторы его выслушали. Удивились. И наконец кивнули.
Оливер пожал им руки. Потом вернулся домой и терпеливо принялся учить старого
серого умницу новым трюкам.
Менеджер Кассиди десятками составлял новые контракты. Музыканты добивались
кристальной чистоты звука. Фабрики готовились записывать диски. Новая песня
Кассиди о любви, утрате и печали получила признание нации.
Оливер пригласил Джоанн Вайн принять участие в телепередаче, посвященной ее
матери. Джоанн едва не захлебнулась истерикой. Перегрин пытался помешать проекту
Оливера, но не сумел найти повода. "Судьба Моны" заняла страницы глянцевых
журналов, где публиковали фотографии Джоанн в бальных платьях. Теперь фотографии
Джоанн соседствовали с фотографиями ветхого коттеджика. Над Перегрином
посмеивались, хотя и исподтишка.
На первом из пяти представлений весь огромный стадион "Олимпия" был заполнен. На
ступеньках сидели безбилетники. Слухи разлетелись. Билеты на все десять
представлений были распроданы.
Притушили свет, наступила тишина, и голос Оливера объявил, что это представление
дается бесплатно и посвящается его конюху, Моне Уоткинс, простой валлийке из
долин. Ее заботливость и умение подготовить к соревнованиям лошадь европейского
класса не знали себе равных.
- Я многим ей обязан, леди и джентльмены. А потому сейчас моя жена, Кассиди
Ловлас Уорд, выступит в память нашего общего друга с "Песней для Моны".
И внезапно темнота наполнилась музыкой из мощных динамиков, расставленных по
краю арены. Зазвучала нежная и пронзительная тема, которую все присутствующие
уже знали. Песня успела стать любимой и знакомой.
Загорелся единственный прожектор, рассекший звенящую мелодией тьму. У выхода на
арену неподвижно застыл большой серый конь. Верхом на коне сидела Кассиди в
серебристом кожаном костюме в ковбойском стиле, в юбке-амазонке с блестящей
бахромой, в серебристых перчатках и широкополой белой шляпе. Этот трюк,
вызывавший ликование на Миссисипи, заставил взорваться аплодисментами и
лондонскую публику.
Кассиди верхом на сером коне проехала по кругу. Прожектора всех цветов радуги
заставляли серебро и стеклярус вспыхивать разноцветными бликами. Через каждые
несколько шагов серый вставал на дыбы и делал пируэт, весьма довольный собой:
старый конкурист был в своем амплуа. Толпа, знавшая из программки, кто он такой,
смеялась и аплодировала. Наконец, вернувшись вновь ко входу, Кассиди сорвала
свою огромную шляпу и встряхнула серебристо-пепельными кудряшками.
Оливер побаивался, что весь этот шик, который с таким восторгом принимали в
Теннесси, английской публике покажется пошловатым. Но бояться было нечего. Люди,
работавшие на Кассиди, - музыканты, осветители, операторы и прочие, - были
профессионалами. Они обещали создать незабываемое зрелище - и они его создали.
И наконец Кассиди выехала в центр круга и соскользнула с коня, передав повод
Оливеру, который ожидал ее в темноте. Потом Кассиди переоделась - что всегда
вызывало восхищенные вопли и топанье ногами. Она в мгновение ока сбросила с себя
свой ковбойский костюм, упавший на пол сверкающей грудой, и осталась в длинном
белом вечернем платье, вышитом блестками. И взбежала на небольшой помост, на
котором был установлен микрофон.
Кассиди взяла микрофон и запела "Песню для Моны", думая о Моне, Это была песня о
женщине, которая тосковала по утраченной любви. Кассиди пела не об одной Моне, а
обо всех одиноких людях, ищущих душевной теплоты. Кассиди повторила песню
дважды: в первый раз - тихо и жалобно, а во второй - в полный голос,
торжествующе. Ее голос заполнил собой весь стадион, взывая к судьбе и надежде.
Кассиди выдержала последнюю замирающую ноту, пока не начало казаться, что ее
дыхание вот-вот оборвется, и вот наконец наступила тишина. Белые лучи
прожекторов притухли, Кассиди сбросила с себя белое сверкающее платье и,
оставшись в черном, выскользнула из круга света, оставив на помосте лишь
блестящую кучку материи.
Кассиди ненадолго вышла на бешеные аплодисменты. Она была в черном плаще с
блестящей каймой. Певица помахала зрителям, вскинув руки, и исчезла. Старое
волшебство; которое так хорошо действовало в Нэшвилле, вновь расправило крылья и
воспарило под купол "Олимпии".
Некоторые критики обозвали шоу "сентиментальным". Но сентиментальные песни
завоевывают сердца миллионов. Так же вышло и с "Песней для Моны". После десяти
представлений в "Олимпии" берущая за душу мелодия разошлась на дисках по всему
свету. Она звучала на всех радиоволнах, завоевывая себе статус классической.
Джоанн и Перегрин, скрипя зубами, смотрели великолепное шоу по телевизору. Какая
жалость, заметил диктор в студии, что элитный аукционер Перегрин Вайн и его
обаятельная супруга Джоан, единственная дочь Моны Уоткинс, так и не смогли
побывать ни на одном из представлений!
Джоанн прикусила себе язык с досады. Перегрин задумался о том, стоит ли
переезжать в другой город и начинать все сначала. Но ведь "Песня для Моны"
звучала повсюду, от концертов до дискотек... Перегрин посмотрел на свою
себялюбивую красавицу-жену и задумался - а стоит ли она того?
Некоторое время после триумфа в "Олимпии" Оливер с Кассиди мирно обедали на
кухне. Они уже привыкли к отсутствию Моны, но все же ее дух незримо витал над
ними, призывая не ссориться и жарить яичницу вместо того, чтобы бить тарелки.
Разбирательство комиссии по наследствам закончилось, и Кассиди отдала все
"старье" Моны, включая жемчужную брошку и велосипед, завитой соседке, которая с
любовью приняла имущество Моны. Болингброки только время от времени спрашивали
себя, что же Джоанн так лихорадочно искала в то утро, когда умерла ее мать?
- Знаешь, - сказала Кассиди за яичницей с грибами, - а помнишь ту старую
коробку, в которой Мона привозила фотографии Джоанн в бальных платьях... там еще
были наши фотографии?
Оливер снял с верхней полки забытую коробку и вывалил ее содержимое на стол.
И под вырезками с фотографиями Джоанн и их самих нашлись две сложенные страницы
из местной газеты валлийского городка, ныне уже не существующего. Вырезки были
пожелтевшие, ветхие и протершиеся на сгибах.
Оливер осторожно развернул их, стараясь не порвать, и Болингброки наконец узнали
то, что так старалась скрыть Джоанн.
В центре первого листка была фотография троих людей: Мона в молодости, девочка -
явно Джоанн - и приземистый неулыбчивый мужчина. Заголовок рядом с фотографией
гласил: "МЕСТНЫЙ ЖИТЕЛЬ ПРИЗНАЛСЯ В ИЗНАСИЛОВАНИИ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНЕЙ И
ПРИГОВОРЕН К ДЕСЯТИ ГОДАМ ТЮРЕМНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ.
Идрис Уоткинс, конюх, муж Моны и отец Джоан, признался в преступлении. Приговор
вынесен без предварительного разбирательства".
На втором пожелтевшем листке фотографий не было - только заметка: "КОНЮХ ПОГИБ
НА ГАЛОПЕ.
В четверг Идрис Уоткинс, недавно досрочно выпущенный из тюрьмы, отсидевший шесть
лет из десяти, к которым он был приговорен за изнасилование несовершеннолетней,
упал с лошади и разбил себе голову. Он оставил вдову, Мону, и дочь Джоан,
тринадцати лет".
После продолжительного молчания Оливер сказал:
- Полагаю, это многое объясняет.
Он сделал ксероксы старых газетных страниц и отправил их Джоанн.
Кассиди одобрила это.
- Пусть она боится, что мы опубликуем это и погубим ее светскую жизнь.
Однако публиковать это они не стали.
Мона бы этого не одобрила.
БЕЛАЯ ЗВЕЗДОЧКА
Однажды мне пришло письмо из провинциального журнала "Чеширская жизнь". В письме
говорилось: "Напишите рассказ".
"Какой ?" - поинтересовался я.
"На три тысячи слов", - ответили мне.
Стояла зима, и мне часто приходилось ездить на машине через холм, на котором
когда-то жил в овражке бродяга. Вот я и написал про бродягу.
В этой истории рассказывается, как украсть лошадь с аукциона.
Пожалуйста, не делайте этого!
Бродяга продрог до костей.
Температура держалась на нуле, и над горизонтом угрожающе нависала желтоватая
снеговая туча. Темные сучья старых деревьев скрипели на ветру, и вспаханные поля
лежали голые и черные в ожидании снега.
Бродяге, ковыляющему по узкому проселку, было холодно и голодно, и в душе его
поднималось сильное раздражение, не направленное ни на кого конкретно. В эту
пору хорошо спрятаться в уютном логове, устроенном в овраге на склоне лесистого
холма, покрытом ветками и несколькими слоями толстого коричневого картона, лечь
на теплую мягкую постель из опавших листьев, застеленных полиэтиленом и мешками.
Бродяге нравилось, когда у порога его убежища целыми днями пылал костер и угли
теплились всю ночь напролет. В этом уютном гнездышке бродяга пережидал морозы,
метели и дожди, а весной, уходя, раскидывал свое убежище пинками.
Что ему не нравилось, так это когда его убежище раскидывают пинками другие, как
это произошло сегодня утром. Их было трое: владелец земли, где бродяга устроился
на зиму, и двое из местного муниципалитета: мужчина средних лет с холодным
жестким взглядом и чопорная решительная дама с папкой. Бродяга вспоминал их
громкие голоса, их дурацкие реплики, и его гнев постепенно разгорался.
- Я на той неделе каждый день ему говорил, чтобы он убирался с моей земли...
- Это строение является постоянным жилищем и как таковое должно быть
зарегистрировано в муниципальной комиссии по строительству...
- В городе есть ночлежка, где люди без постоянного места жительства могут
переночевать...
Мужчина из муниципалитета принялся растаскивать его картонную крышу, и двое
других присоединились к нему. Бродяга видел по выражению их лиц, что им противен
его запах, а по тому, как они брезгливо отряхивали руки, понял, что им противно
прикасаться к тому, за что брался он. В нем пробудился гнев, но, поскольку
бродяга терпеть не мог общаться с людьми и никогда не открывал рта, если этого
можно было избежать, он просто развернулся и побрел прочь, бесформенный в своих
лохмотьях, шаркая ногами в огромных, не по размеру, башмаках, бородатый, угрюмый
и вонючий.
С тех пор он успел прошагать шесть миль. Спешить ему было некуда.
Ему нужно было поесть и где-то укрыться от надвигающегося снегопада. Он нуждался
в укрытии и в огне. Его ненависть к роду человеческому нарастала с каждым шагом.
В тот же день в Лондоне директор службы безопасности ипподромов мрачно смотрел
из окна Жокейского клуба на машины на Портмен-Сквер. За спиной директора, в
уютной, ярко освещенной комнате сидел и жаловался мистер Мельбурн Смит.
Жаловался мистер Смит не первый день, а уже целых две недели, и по телефону, и
лично. Жаловался он на недостаток охраны на ноябрьском аукционе годовиков,
откуда кто-то ловко увел его только что приобретенного и чрезвычайно дорогого
жеребчика.
Мельбурн Смит вложил столько денег в развитие британского коневодства, что не
обращать внимания на его жалобы было невозможно. Хотя, разумеется, строго
говоря, это дело полиции, а вовсе не аукционеров, и уж тем более не Жокейского
клуба. Мельбурн Смит, пятидесяти лет, пробивной, делец до мозга костей, был не
менее возмущен тем, что кто-то посмел увести лошадь у него, чем самим фактом
кражи.
- Просто взяли и увели! - оскорбленно повторял он, наверное, раз в
пятидесятый. - А вы, похоже, не слишком-то торопитесь его разыскивать!
Директор вздохнул. Мельбурн Смит ему ужасно не нравился, но у директора хватало
ума скрывать свою неприязнь под добродушной улыбкой. За его усами и твидовым
костюмом скрывался тонкий и предприимчивый ум. Вот и сейчас директор мучительно
соображал, что можно сделать, чтобы найти жеребенка, кроме как молиться о чуде.
Для начала, похитителя давно и след простыл. Мельбурн Смит обнаружил пропажу
более чем через месяц после аукциона. Он, как обычно, приобрел с десяток
длинноногих жеребят, которые будущим летом должны были выступать в скачках
двухлеток. Как обычно, договорился со знакомым тренером, что жеребят переправят
к нему, приучат к узде и седлу, объездят и научат не бояться стартовых кабинок.
И, как обычно, через некоторое время заехал к тренеру посмотреть, как поживают
его новые приобретения.
Поначалу будущий призовой жеребчик просто озадачил его. Потом в Мельбурне Смите
пробудились подозрения. И наконец он все понял и разъярился. Он выложил целое
состояние за годовичка самых что ни на есть голубых кровей, а вместо этого
получил долговязого заморыша со слабой шеей. Общим у его приобретения и этого
подменыша была только масть - темно-рыжая - да большая белая звездочка на лбу.
- Это позор! - твердил Мельбурн Смит. - На следующий год я поеду со своими
деньгами во Францию!
Директор подумал о том, что скаковых лошадей воруют чрезвычайно редко и что
безопасность на торгах обеспечивается скорее за счет документов, чем за счет
запоров и засовов. И обычно документов оказывается достаточно.
Каждый чистокровный жеребенок вскоре после рождения проходит регистрацию. И в
сертификате указывается не только родословная и дата рождения, но и масть,
особые приметы и количество и расположение завитков шерсти на шкуре. Отметины и
завитки тщательно зарисовываются.
Позднее, когда жеребенок подрастает и приходит время выставлять его на скачки,
местный ветеринар заполняет вторую карту особых примет и отсылает ее в
регистрационное бюро. Если сертификат жеребенка совпадает с позднейшим, все в
порядке. Если нет, лошадь на скачки не допускается.
Сертификат жеребенка, купленного Мельбурном Смитом, совершенно не совпадал с
сертификатом подменыша. Масть та же, белая звездочка в наличии, а расположение
завитков совсем другое.
Директор поручил своему помощнику титанический труд - проверить двадцать тысяч
сертификатов жеребят, зарегистрированных в этом году. Но с сертификатом
подменыша не совпал ни один. Директор думал, что подменыш - он его видел -
скорее всего какой-нибудь гунтер-полукровка, которых не заносят в племенную
книгу и который вообще нигде не зарегистрирован.
- Проверка на воротах - это же просто смех один! - ворчал Мельбурн Смит,
Директор признался себе, что люди на воротах, которые ведут на территорию
аукциона; стоят там только затем, чтобы проверять, есть ли при лошади выходной
талон, выданный аукционерами, и совпадает ли номер, наклеенный на круп лошади, с
номером на талоне. А не затем, чтобы проверять, не переменил ли кто тайком
номера на лошадях. Так что охранники вовсе не виноваты, что жеребчик под номером
189, вышедший с талоном номер 189, оказался долговязым тонкошеим заморышем, а
вовсе не драгоценным аристократом Мельбурна Смита. И бесполезно теперь
расспрашивать их (хотя директор расспрашивал), под каким номером покинул
территорию сам аристократ. Они не могли этого знать - и, разумеется, не знали.
Директору удалось разузнать некоторые обстоятельства подмены. Остальное он
домыслил сам.
На аукционе лошадей держат в денниках. Лошадь, которая идет в каталоге под
номером один, ставится в денник номер один, и на круп ей наклеивают бумажку с
цифрой "один". Номер 189 должен был стоять в деннике номер 189, и на крупе у
него должен быть наклеен номер 189. По конюшне ходят покупатели, которые
осматривают лошадей и прикидывают, сто
...Закладка в соц.сетях
