Жанр: Детектив
Ночь святого распятия
...а меня, Пепе... А тебе надо ехать в
больницу...
Для меня было большим облегчением, что Алонсо рядом. Он-то все мог понять, в то
время как Арбетнот, пожалуй, считал мою печаль проявлением старомодной
сентиментальности. Подбежавший полицейский сказал, что Лусеро... хочет меня видеть.
Оставив Хуана на попечении Алонсо, я пошел к инспектору.
- Сеньор Моралес... есть ли у нас хоть какая-то надежда, что это Лажолет?
Я нагнулся над освещенным фонариком трупом того, кто убил Хуана, ранил меня и в
свою очередь погиб от пули моих коллег. Сердце у меня так и колотилось, словно вот-вот
не выдержит и разорвется. Неужто и впрямь передо мной Лажолет? Хоть я и не знал
главаря банды в лицо, но твердо надеялся, что все мое существо признает врага, с которым
мне так долго пришлось помучиться и наконец побежденного. Пуля пробила голову, и
бандит упал, так и не выпустив из руки револьвера "смит-и-вессон". Лусеро наблюдал за
моей реакцией.
- Ну?
- Этот тип известен вам лучше, чем мне, ибо перед вами тот самый Педро Эрнандес,
что пытался сбить меня машиной...
- Ну и ну! Вы хороший физиономист, сеньор Моралес... Я его даже не узнал... правда,
часть лица пуля превратила в месиво...
- Я всегда хорошо помню тех, кто пытался меня убить.
Из-за удушающей жары меня прооперировали на рассвете. И очнулся я в крошечной
палате севильской клиники. Пуля не затронула кость, и никаких страданий я не
испытывал. Да, мне повезло куда больше, чем Хуану... Однако стоило только вернуться к
действительности - и тень несчастного парня возникла перед глазами. Теперь она станет
моей постоянной спутницей очень надолго, если не навсегда... На тумбочке возле кровати
стоял будильник. Уже три часа дня. Я не настолько скверно себя чувствовал, чтобы
отвлечься от мрачных мыслей, а кроме того, мне не хотелось оставаться наедине с
воспоминанием о Хуане. Сейчас Мария уже обо всем знает. Должно быть, с ней Алонсо.
После смерти брата девушка осталась одна на свете. Совсем одна. Но, насколько я успел
узнать Марию, она сочтет своим долгом хранить верность покойному и принести себя в
жертву мертвому брату точно так же, как делала это при жизни.
Сиделка принесла апельсинового сока и с гордостью сообщила, что я чувствую себя
настолько хорошо, насколько это возможно, учитывая обстоятельства. Как будто меня это
хоть в малейшей мере волновало! Меня так накачали лекарствами, что я снова заснул и, к
счастью, без сновидений.
Ближе к вечеру сменили повязку. По словам медсестер и сиделок, они еще никогда не
видели такой отличной раны. И вдруг в палату явился Арбетнот, нагруженный пакетами и
свертками. Уж не вообразил ли здоровяк англичанин, будто я собираюсь с минуты на
минуту отдать Богу душу? Он притащил конфеты, книги, а из кармана слегка торчало
горлышко тщательно припрятанной бутылки. И, как только последняя медсестра вышла из
палаты, Чарли торжествующе достал "Джонни Уокера" .
- По-моему, старина "Джонни" скорее поставит больного на ноги, чем все врачи в мире
вместе взятые... Как вы себя чувствуете, Моралес?
- Лучше некуда.
- А знаете, вы меня чертовски напугали! Сперва никто из нас не сомневался, что вы
отошли в лучший мир... и опять-таки из-за нарушения дисциплины... и самоуправства. Что
за легкомыслие...
- А где Алонсо?
Арбетнот немного смутился.
- Ну... сами знаете... он ходил туда... Но до сих пор я его еще не видел...
- Значит... оттуда никаких известий?
- Нет.
Похоже, и в этом парне я здорово ошибался. Судя по всему, Чарли был искренне
огорчен. Как только вернусь в Вашингтон, всерьез займусь психологией...
- Моралес... Я догадываюсь, что вы сейчас чувствуете... И простите, что мне пришлось
заговорить на эту тему...
Представляю, какое неимоверное усилие над собой пришлось сделать бедняге
англичанину, чтобы коснуться "частной жизни" собеседника!
- ...но и я тоже жестоко обманулся в парне... Он был славным малым... и настоящим
смельчаком... Как, по-вашему, можно мне сказать об этом его сестре?
- Ну конечно, старина... Это скрасит ее одиночество... А как насчет Лажолета?
Чарли с раздражением пожал плечами.
- Ох уж этот тип... невозможно хотя бы узнать, где он скрывается... Как в воду канул!
Да и вообще, кто скажет, в Севилье ли он сейчас? По правде говоря, Моралес, я уже устал
за ним бегать и ужасно хочу вернуться в Лондон...
- Бросив расследование?
- А чего вы от меня хотите? Не могу же я торчать в Испании до бесконечности? В Ярде,
должно быть, подумывают, уж не решил ли я попутешествовать в свое удовольствие за
счет Ее Величества! Ну а вы что собираетесь делать дальше?
- Положа руку на сердце, сам не знаю... Во-первых, долечить плечо, а во-вторых, если
до тех пор ничего нового не произойдет, наверняка придется лететь в Вашингтон.
Вошли Лусеро и сиделка, и моя палата стала похожа на гостиную. Девушка, которой
было поручено заботиться о моем здоровье, попыталась было внушить посетителям, что
они могут меня утомить, но, не в силах совладать с нашим упорством, удалилась.
Осведомившись о моем здоровье и передав от комиссара Фернандеса пожелание
скорейшего выздоровления, Лусеро сообщил, что большинство моряков с "Каридад" уже
имели дело с полицией, а капитана, присвоившего чужое имя, разыскивали стражи закона
по крайней мере трех стран. К несчастью, невзирая на крайне суровые допросы, никаких
сведений о Лажолете так и не удалось почерпнуть - судя по всему, никто из этих людей с
ним не сталкивался. Уходя, инспектор прихватил с собой Арбетнота, причем последний
обещал завтра же снова навестить меня и выразил надежду, что к тому времени я снова
смогу упражняться с гантелями. Но тут уж он явно хватил через край.
Я не стал зажигать ночник, думая о Марии - должно быть, она тоже сейчас молилась
над телом брата в полной темноте. Оставшись один, я снова принялся размышлять о
Хуане. Не разреши я ему сопровождать меня в Уэльву, Мария в эту минуту сидела бы у
моего изголовья, и, возможно, злосчастная рана соединила бы нас навеки... А теперь...
Увидев, что моя комната погружена во тьму, Алонсо испугался, и мне пришлось
поскорее зажечь свет в доказательство того, что я жив. Без всякого сопротивления я
позволил другу осмотреть рану с нежностью наседки. Но мне не терпелось узнать, что
происходит в доме Марии.
- Надо полагать, ты и сам догадываешься, Пепе, как она это восприняла? О нет,
никаких криков... Но, Господи Боже! Я всерьез испугался, как бы девушка не последовала
за братом... Она словно окаменела, лицо покрылось мертвенной бледностью... И я не смог
выдавить из себя ни слова... Сталкиваясь с таким горем, право же, чувствуешь себя ужасно
скверно, Пепе... И я казался себе последним мерзавцем...
- Ну, ты ничуть не хуже других, Алонсо...
- Да... но Рут...
- Верно... у тебя есть Рут...
Он сразу понял, о чем я думаю, и склонился к моей постели.
- Ты мой единственный друг, Пепе... И я никогда не забываю, что ты для меня сделал,
уступив любимую девушку... В тот день я стал твоим должником навеки, и настанет
время, когда я сумею расплатиться.
- Алонсо... а Мария ничего не говорила... обо мне?
- Когда я сказал, что ее брат спас тебе жизнь, но сам при этом погиб, девушка с
удивительной простотой ответила: "Хуан правильно сделал. Это был единственный
способ доказать ему..." А потом, узнав, что ты ранен, Мария, несомненно, встревожилась.
По-моему, ты еще не все потерял, Пепе, и, если сумеешь проявить терпение...
- Ладно уж, не вешай мне лапшу на уши, бесполезно...
Он промолчал, и мои не слишком искренние возражения вдруг превратились в
непреложную истину.
- Когда похороны?
- Завтра во второй половине дня, до того как на улицы выйдут процессии...
- Ты собираешься туда?
- Само собой, и, вероятно, Чарли захочет меня сопровождать.
- Как, по-твоему, если бы я мог подняться, стоило бы...
- Слушай, Пепе, пока тебе нечего и думать о Марии... Теперь чем раньше ты уедешь,
тем лучше для вас обоих.
Алонсо вытащил бумажник и достал оттуда билет на самолет.
- Я заказал билет на Лиссабон. Рейс - послезавтра вечером. В Португалии ты
пересядешь на "Клиппер" и в субботу вечером уже доберешься до Вашингтона.
Я внимательно посмотрел на билет.
- Меня отзывают, да?
- Не болтай ерунды! Ты и так сделал больше, чем мог!
- Я обещал доставить Клифу голову Лажолета!
- Ну, пускай он и добывает ее самостоятельно!
- А ты остаешься?
- Всего на несколько дней - надо же составить отчет...
- А Лажолет в очередной раз выйдет сухим из воды...
- Между прочим, это далеко не первый из ускользнувших от нас бандитов!
Алонсо говорил правду. Я и так наделал слишком много глупостей в этой истории.
Послушай я друга с самого начала - сел бы на самолет, и тогда Хуан, возможно, остался
бы жив...
- Хорошо, Алонсо, послезавтра я улечу... Надеюсь, повязка продержится до конца
путешествия...
- Я уже поручил тебя особому вниманию стюардессы. Кроме того, тебе крупно повезло
- на том же самолете в Нью-Йорк летит врач. Так что с тобой будут тетешкаться, как с
младенцем.
Снова оставшись один, я невольно подводил итоги своего пребывания в Севилье.
Сплошные огорчения!.. Провал за провалом... Да, конечно, мы прекратили отправку
наркотиков в Штаты (по крайней мере на время), да, организации Лажолета нанесен
чувствительный удар, но любой другой на моем месте сделал бы то же самое, и у меня не
было никаких причин считать, что я заплатил за эти жалкие результаты не слишком
дорогую цену. Мария... Хуан... Хуан... Мария... Перед глазами вставали сменявшиеся,
словно на карусели, призраки и видения, в том числе и Альфонсо с Хосефой Персель.
Можно подумать, оба явились нарочно доказать мне, что победа все же - за ними, ибо я
покидаю Испанию без Марии. Я уже решил, что совсем сбрендил, когда в палату вдруг
вошел насарено, одетый в голубой с белым костюм. Однако, прежде чем я успел
опомниться от удивления, кающийся снял капюшон, и передо мной предстал хирург,
оперировавший меня накануне. Врач извинился, что не зашел раньше, но, узнав от
ординатора и сестер, что я чувствую себя вполне прилично, не особенно беспокоился на
мой счет, а день выдался очень тяжелый. Хирург принадлежал к братству "Баратильо" и
теперь собирался присоединиться к друзьям в надежде, что успеет догнать их, прежде чем
процессия доберется до Кампаны. Уходя, он что-то сунул мне в ладонь.
- Я полагаю, у человека вашей профессии сувениров такого рода больше чем
достаточно, но, во всяком случае, вот пуля, которую я извлек из вашего плеча. Сохраните
ее на память о Севилье... Желаю вам спокойной ночи и - до завтра. Ординатор сменит вам
повязку. А теперь - пора спать.
Стараясь отвлечься от мыслей о Марии, я не без отвращения стал разглядывать пулю,
едва не отправившую меня в мир иной. Подбрасывая кусочек свинца на ладони, я думал,
что, выстрели Эрнандес на долю секунды раньше, сейчас я бы уже избавился от всех забот
и терпеливо ожидал момента предстать пред очи Создателя. Я настолько погрузился в
размышления, что смотрел на пулю невидящим взглядом, а потом - как всегда, когда
внимание постепенно сосредоточивается на определенном предмете, - заметил одну
странную подробность, хотя еще и не осознавал всего ее значения. За ней последовала
другая, затем третья... Наконец я сел в постели и при свете ночника стал внимательно
изучать пулю. Именно в этом положении меня и застал дежурный врач и стал
подтрунивать над моими мрачными наклонностями, однако мне было не до шуток. Врач
заново перебинтовал рану, и я попросил сделать повязку потуже, поскольку не
исключено, что мне придется уйти раньше, чем мы снова увидимся. Дежурный возразил,
что, если моя рана в отличном состоянии, это еще не повод вести себя так неосторожно.
Во всяком случае, он, как врач, категорически возражает, а коли я действительно решился
на столь экстравагантную выходку, снимает с себя всякую ответственность. Я даже не
слушал. Когда доктор (значительно менее любезный, чем вначале) удалился, я отхлебнул
хороший глоток виски и начал одеваться. Это оказалось чертовски трудной задачей. Вопервых,
у меня немного кружилась голова, а потом, одеваться одной рукой - довольно
тяжелое испытание. Пришлось звонить медсестре. Та в свою очередь раскричалась, но в
конце концов позволила себя уговорить и, убедившись, что мое решение непоколебимо,
помогла натянуть одежду. Подписать разрешение покинуть клинику тоже было непросто -
поднялся настоящий переполох. Все эти славные люди, по-видимому, нисколько не
сомневались, что я совершаю настоящее самоубийство, а кроме того, чувствовали себя
глубоко уязвленными, что я так невежливо презрел их гостеприимство.
Слишком теплая ночь еще больше расслабляла, и я едва держался на ногах, но сила
воли взяла верх. Сначала я хотел поймать такси, но потом подумал, что пешая прогулка не
причинит особого вреда. Мне настоятельно требовалось встряхнуться. До "СесилОриента"
я добирался целый час, если не больше, поскольку приходилось избегать
слишком многолюдных улиц с их толчеей. Я быстро присоединился к последним
насарено братства "Прендимиенто" , пересек Ла Пласа и вошел в гостиницу. Раздеться
оказалось гораздо легче. Надев пижаму, я позвонил в комиссариат Фернандесу. Меня
соединили с Лусеро - его шеф уже уехал. Узнав, что я у себя в номере, инспектор, как и
врачи, обозвал меня сумасшедшим. Наконец, покончив с дружескими упреками, он все же
решил осведомиться, чем вызван мой звонок.
- Меня интересует тело Хуана... Вы уже сделали вскрытие?
- Конечно, сеньор Моралес, и, прежде чем передать сестре, малость привели парня в
порядок...
- Ну и каковы результаты экспертизы?
- Одна пуля, попав в спину, пробила сердце, а вторая угодила в затылок.
- И обе у вас?
- Да.
- Не могли бы вы мне их переслать?
По наступившему на том конце провода молчанию я понял, что мой собеседник
удивлен.
- Прямо сейчас?
- Нет... скажем, завтра утром. Ладно?
- Ничего не имею против.
- Спасибо... А кстати, попытайтесь заодно раздобыть и те, что прикончили Эрнандеса.
Я повесил трубку, прежде чем Лусеро успел забросать меня новыми вопросами.
Выключив свет, я почувствовал себя немного лучше, чем в больнице. Во всяком случае, не
таким взвинченным. Меня успокаивала мысль, точнее, уверенность, что завтра я либо
последую за Хуаном, либо смогу сказать Марии, что виновник гибели ее брата уже
расплатился за свое преступление. В глубине души я так и остался испанцем, а потому
твердо верил, что лишь кровь убийцы может успокоить душу жертвы.
СВЯТОЙ ЧЕТВЕРГ
Войдя в мой номер, Алонсо уже с порога спросил, не спятил ли я окончательно. Я
промолчал, прекрасно понимая, что, пока мой друг не выложит все, что накипело у него
на душе, мне не удастся вставить ни слова - Алонсо и слушать не станет. Не сей раз он
выдал все сразу: и о моем непонятном поведении по его приезде в Севилью, особенно с
тех пор как к нам присоединился Арбетнот, и о моем непомерном тщеславии и желании
во что бы то ни стало, невзирая на обещания, действовать в одиночку, и о недостатке
искренности, возможно повлекшем за собой невосполнимые потери (однако имя Хуана
он так и не решился произнести), наконец, о вопиющей неосторожности: вместо того,
чтобы лежать в постели и лечить рану, меня, видите ли, снова потянуло на подвиги.
Наконец, совершенно запыхавшись, Алонсо умолк, удивленный, что я и не думаю
спорить.
- Пепе... ты по-прежнему собираешься лететь завтра вечером?
- Не знаю.
И Алонсо распалился с новой силой, особенно напирая на профессиональную
ответственность перед Клифом Андерсоном и чисто дружескую - перед Рут. Кто дал мне
право не слушать никаких советов? Да за кого, в конце концов, я себя держу? Понимая,
что досада Алонсо вызвана исключительно его привязанностью ко мне, я и не думал
переживать... Воспользовавшись паузой, когда он переводил дух, я небрежно заметил:
- А вообще-то, возможно, я и улечу завтра вечером...
- Ах, все-таки - да...
- Разумеется, если к тому времени буду еще жив.
- А что это значит?
- Просто прежде чем сесть в самолет, я собираюсь встретиться с Лажолетом и не
исключено, что к тому времени, когда лайнер поднимется в воздух и направится в сторону
Лиссабона, я уже успею перебраться в мир иной.
Алонсо пришлось сесть. Не знаю отчего - то ли от моего непоколебимого спокойствия,
то ли от последнего сообщения у парня просто подкосились ноги.
- Как это понимать, Пепе? Ты бредишь?..
- Взгляни...
Я показал Алонсо пулю, извлеченную хирургом из моего плеча. Он взял ее и
внимательно осмотрел.
- Ну и что?
- По-твоему, стреляли из "смит-и-вессона"?
- По правде говоря...
- Могу заверить тебя, что эта штуковина вылетела вовсе не из "смит-и-вессона"... Меж
тем мертвый Эрнандес сжимал в руке именно это оружие... Вывод ясен?
- Ты хочешь сказать, что Лажолет был там?
- У тебя в руках его визитная карточка.
Алонсо немного помолчал.
- И что ты намерен делать? - спросил он потом.
- Как я тебе уже сказал, встретиться с Лажолетом.
- Но, черт побери! Ты ведь понятия не имеешь ни кто он, ни где?
- Не имеет значения. Лажолет сам меня найдет.
- Зачем?
- Из-за этой истории с пулями - она ведь неизбежно приведет нас к нему: и меня, и
испанскую полицию.
- Но откуда Лажолет узнает о твоем открытии?
- А я вовсе не собираюсь делать из этого тайну, даже наоборот... Для начала схожу в
комиссариат, кстати, я уже говорил с тамошними ребятами по телефону, а поскольку с
самого приезда в Севилью каждый мой шаг старательно передают нашему врагу...
- Пепе... Ты думаешь, Лусеро...
- Как знать...
- И Фернандес - тоже?..
- Нет... только не Фернандес...
- Ладно... в таком случае, жду твоих приказаний, большой босс!
- Приказаний! Как мы уже договорились, ты составишь компанию Марии, а уж я сам
решу свои проблемы.
- В чем дело, а, Пепе?.. Ты больше не хочешь работать со мной в одной упряжке?
- Конечно, хочу, балбес! Но есть еще Рут...
- А какое ей до этого дело?
- Ты нужен Рут и "сеньору" Хосе - тоже... А я совершенно одинок!.. И у меня нет
никакого права заставлять тебя рисковать, особенно если я нарываюсь на неприятности
добровольно...
Алонсо опять пришел в ярость.
- Либо я работаю, либо - нет! И прошу тебя, оставь Рут в покое, это не ее заботы. И
вообще, мне осточертело взирать, как ты корчишь из себя героя!
- У меня всего один шанс из десяти остаться в живых.
- Тем более я обязан пойти с тобой!
- Нет.
Алонсо помолчал и некоторое время пристально смотрел на меня.
- Пепе... - наконец мягко заметил он. - Поклянись мне, что ты не задумал покончить
счеты с жизнью из-за... Хуана и Марии?
- Клянусь, что в первую очередь меня занимает поручение Клифа, но готов признаться,
что, коли мне суждено проиграть партию, я не стану испытывать особых сожалений...
- В таком случае я не отойду от тебя ни на шаг!
- Но ты же обещал помочь Марии, верно?
- Тем хуже!
Я понял, что от Алонсо так просто не отделаешься. Пришлось схитрить. Противно,
конечно, обманывать друга, но я не мог не думать о Рут и о своем крестнике. Ради них
обоих я и принялся сочинять. Сделав вид, будто Алонсо довел меня до ручки, я вдруг
уступил:
- Ладно, твоя взяла... Сегодня вечером вы с Чарли составите мне компанию...
Предупреди его... В конце концов, для нас главное - прикончить Лажолета, а втроем у нас
куда больше шансов справиться с этим делом... Днем я полежу в постели... Зайдите сюда в
восемь вечера, и мы вместе решим, каким образом лучше поступить...
Я немного сомневался, что мне удалось провести Алонсо. Во всяком случае,
складывалось впечатление, что он почуял какую-то хитрость.
- Ты готов дать мне слово? А, Пепе? - недоверчиво спросил мой коллега.
- Да.
Но и это его не убедило.
- Почему ты так быстро передумал?
- Во-первых, из-за Марии... Я не хочу, чтобы в такой момент она оставалась одна... А
потом, все это я тебе наговорил скорее для очистки совести... У меня нет никакого
желания сообщать Рут, что она стала вдовой... Но, уж коли ты так настаиваешь, могу
честно признаться: знать, что ты рядом, для меня будет большим облегчением.
В эту минуту я, честно говоря, сам у себя вызывал глубокое омерзение, но зато
настолько вошел в роль, что последние сомнения Алонсо исчезли.
- Так ты и вправду вообразил, идиот несчастный, будто я позволю тебе в одиночку
сражаться с Лажолетом, да еще с больной рукой? Даже если допустить, что тебе и в
самом деле удастся столкнуться с ним нос к носу...
Алонсо склонился над моей постелью, и мне захотелось плакать.
Когда друг ушел, я проглотил таблетку снотворного, предварительно поставив
будильник на шесть вечера. Мне не хотелось бодрствовать в тот момент, когда Хуана
понесут на кладбище, иначе я, не выдержав, побежал бы туда.
В шесть часов, едва зазвенел будильник, я тут же проснулся. Умывание и бритье заняли
довольно много времени. Но завязать галстук и надеть башмаки без посторонней помощи
я не смог. Пришлось звать коридорного. Однако щедрая подачка избавила его от
искушения задавать лишние вопросы. Потом я вызвал такси и поехал в клинику. В машине
я развернул пакет, который Лусеро с утра оставил для меня у портье. В каждом из двух
конвертов лежала пара пуль, извлеченных из трупов Хуана и Эрнандеса. Посылка Лусеро
лишь подтвердила мои догадки. Теперь так или иначе все закончится очень быстро. Ни
страха, ни даже легкой тревоги я не испытывал. Ничего, кроме полного равнодушия.
Сегодня Хуан впервые проведет ночь под землей, а Мария - в полном одиночестве.
Остальное не имело ни малейшего значения.
В клинике меня встретили более чем холодно, и, по-моему, врачи и сестры с большой
неохотой признали, что рана - в отличном состоянии. Так или иначе, из их милосердных
рук я вышел в превосходной форме и с совершенно нормальной температурой. Теперь я
мог без опаски ступить на избранный путь.
Разумеется, я вовсе не собирался на свидание с друзьями. Представляю, в какое
бешенство придет мой Алонсо, сообразив, что я его провел! По правде говоря, никакого
определенного плана я еще не составил. Я лишь надеялся (и, думаю, не без оснований),
что люди Лажолета уже идут за мной по пятам и скоро покажется он сам. После этой
истории с пулями он никак не мог оставить меня в живых, меж тем главаря банды уже
наверняка предупредили. Время от времени я пытался проверить, не следят ли за мной, но
всякий раз с досадой убеждался, что либо никому нет дела до моей особы, либо же
подручные Лажолета прекрасно знают свое дело.
По каким бы кварталам города я ни шел, всюду сталкивался с семействами,
завершающими ритуальный обход церквей, чтобы помолиться перед алтарем, в каждой
получить отпущение грехов и благословение. На Санта-Каталина я тоже заглянул в храм
Спасителя помолиться Господу, дабы помог мне справиться с Лажолетом, а к Святой
Деве я обратился со страстной мольбой убедить Марию в искренности моих чувств. Когда
я выходил из церкви, уже сгущались легкие сумерки, наступал один из тех чудесных
вечеров, какие можно увидеть лишь в Севилье. Я радовался, что сейчас не испытываю
ничего, кроме полной отрешенности. В густой толпе, запрудившей северные и южные
улицы города, предназначенные для официальных процессий, кто угодно мог ударить
меня ножом. Но я даже не думал об этом. Я наслаждался Севильей, словно Всевышний
позволил мне прогуляться здесь в последний раз.
Время встречи с Алонсо и Чарли давно миновало. Я закурил сигару, будто какойнибудь
праздный турист, и вышел на авенида Примо де Ривера поглядеть, как входят в
собор члены братства "Дель Сантисимо Кристо де ла Коронасьон де Эспина" ""Христа,
увенчанного терновым венцом". - Примеч. перев.", последняя из всех процессий, за
которой в окружении свиты следовал его превосходительство губернатор. Нимало не
тревожась о будущем, я восхищался тремя платформами: на первой возвышался
увенчанный терновым венцом Христос, на другой. Он же в окружении Святых женщин
сгибался под тяжестью креста и, наконец, на третьей красовалось изображение Пресвятой
Девы дель Валле. Все три платформы окружали кающиеся в фиолетовых облачениях.
Обойдя собор, я оказался у выхода в тот момент, когда оттуда появилась процессия
братства "Ла Квинта Ангустиа", ""Пяти скорбящих", очевидно, по числу ран Христовых. -
Примеч. перев." и, не торопясь, направился к садам Мурильо, где и опустился на лавочку.
Издали до меня доносилась музыка сопровождавших процессии оркестров. В сравнении с
толчеей, откуда я только что выбрался, удивительное безмолвие деревьев (даже ветерок не
колебал ни единой веточки) казалось почти нереальным, словно принадлежало совсем
иному миру. Я был в полном одиночестве. Если Лажолет хочет покончить со мной -
лучше места не придумаешь.
Я почувствовал их присутствие, прежде чем успел заметить. В первую минуту я не
обратил внимания на двух насаренос в черном, приближавшихся ко мне справа. И лишь
когда они оказались всего в нескольких шагах, почуял опасность. Не желая сдаваться без
боя, я выхватил револьвер и вскочил. Оба остановились, и в этих неподвижных черных
фигурах, чьи лица плотно закрывала маска с прорезями для глаз, чудилось нечто
удивительно впечатляющее. Слегка повернув голову, я увидел еще двух кающихся в
черном. Свободным оставался только один путь - к небольшой площади Санта-Крус. Туда
я и бросился.
Преследователи спокойно шли следом. Я миновал улицу Лопе де Руэда. Кающиеся шли
всего в нескольких шагах позади. Чего ради они так медлят? Внезапно впереди появились
еще два черных силуэта, двигавшихся навстречу. Во избежание стычки мне пришлось
повернуть налево, на улицу Реинозо. Я надеялся добраться до площади Лос Венераблес,
где всегда множество народу, но еще двое в черном, преградив дорогу, снова заставили
меня изменить маршрут. Теперь все стало ясно. Эта свора решила прикончить меня в
каком-то заранее намеченном месте или, что еще вероятнее, вела к Лажолету. У меня не
оставалось выбора - либо немедленно вступить в борьбу, либо, словно загнанный зверь,
подчиниться навязанной бандитами игре. Все эти мелкие сошки меня не интересовали, и,
уж коли мне суждено погибнуть эт
...Закладка в соц.сетях
