Жанр: Детектив
Простое искусство убивать (эссе) короткие повести и рассказы
Рэймонд Чандлер
Простое искусство убивать (Эссе); Короткие повести и рассказы:
Блюзы Бэй-Сити.
Засада на Нун-стрит.
Исчезновение (Мишень в шляпе) (Цена молчания).
Карандаш.
Китайский жадеит.
Человек, который любил собак.
Я буду ждать.
Рэймонд Чандлер
Простое искусство убивать
"The Simple Art of Murder" 1950
OCR Ostashko
Художественная проза в ее самых разнообразных формах всегда стремилась к
достоверности. Старомодные романы прошлого теперь кажутся нам напыщенными,
искусственными, граничащими с пародией, но их первые читатели так не считали.
Писатели вроде Филдинга и Смоллетта представляются нам реалистами в современном
понимании этого слова прежде всего потому, что создавали, как правило, характеры,
не скованные условностями и нередко оказывавшиеся в неладах с блюстителями
порядка, но и хроники Джейн Остин, изображавшие представителей сельской знати с
их многочисленными предрассудками, в высшей степени психологически достоверны.
Что касается социального - и эмоционального - ханжества, то оно процветает и
сегодня. Добавьте к нему хорошую долю псевдоинтеллектуальности, и вы услышите
родные интонации отдела прозы вашей ежедневной газеты, ощутите привычную
атмосферу литературных дискуссий маленьких клубов. Эти люди и создают
бестселлеры, которые настойчиво, хоть и в скрытой форме, апеллируют к снобам,
существуют под бережным присмотром ученых тюленей из литературно-критического
братства и взращиваются представителями тех слишком уж могущественных "групп
давления", которые, торгуя книгами, делают деньги, хотя и обожают притворяться, что
заняты только развитием культуры. Попробуйте чуть задержать оплату их счетов, и вы
сразу поймете, какие они идеалисты.
По многим причинам детектив редко заручается такой поддержкой. Он обычно
повествует об убийстве, а стало быть, лишен утонченности. Убийство - крах
отдельной личности и тем самым поражение всего человечества - может иметь (да,
собственно, и имеет) определенную социологическую подоплеку.
Но оно старо как мир и потому мало волнует охотников до сенсаций. Если
детективный роман хотя бы отчасти достоверен (что случается крайне редко), то он
должен быть написан с известной долей отстраненности, иначе разве что безумец
сможет его прочитать (или написать). У романа про убийство есть также
огорчительное свойство не совать нос в чужие дела: он решает свои собственные
проблемы и отвечает на свои собственные вопросы. Тем самым в нем нечего
обсуждать, разве что достаточно ли хорошо он написан, чтобы считаться настоящей
литературой, хотя люди, которые продают полмиллиона экземпляров такого романа,
ничего на этот счет толком сказать не могут. Определить качество произведения -
задача неимоверной трудности, даже для тех, кто занимается этим профессионально.
Детектив (пожалуй, я буду называть его именно так, ибо английская формула попрежнему
доминирует в этом жанре) создает своего читателя путем медленной
дистилляции. То, что ему это вполне удается, равно как и удается цепко его
удерживать, - непреложный факт. Но ответ на вопрос, как именно это происходит,
требует более основательного исследователя, чем я. Вряд ли необходимо доказывать,
что детектив - важная и жизнеспособная форма искусства. У искусства вообще нет
важных и жизнеспособных форм. Есть просто искусство, что само по себе немалая
редкость. Рост населения отнюдь не увеличил количество произведений искусства,
хотя и увеличил количество ловких подделок и суррогатов.
Тем не менее детектив - даже в его наиболее традиционной форме - крайне
трудно хорошо написать. Хороших детективов куда меньше, чем хороших "серьезных
романов". Второсортные вещицы в литературе "высоких скоростей" оказываются в
состоянии пережить своих собратьев; многим из них не следовало бы и родиться, но
они упрямо отказываются умирать. Они столь же долговечны, что и статуи в
общественных парках, и столь же бездарны. Это очень сердит тех, кого именуют
носителями тонкого вкуса. Им не по душе, что серьезные, глубокие творения
искусства, вышедшие несколько лет назад, стоят на особой полке в библиотеке с
табличкой "Бестселлеры прошлых лет" и никто не обращает на них внимания, разве
что изредка близорукий читатель подойдет, наклонится, окинет беглым взглядом и
поспешит прочь, в то время как у полки с детективами толчея и пожилые дамы воюют
друг с другом за право ухватить шедевры урожая того же года с названиями "Убийство
и тройная петуния" или "Инспектор Пинчботтл спешит на помощь". Эстетам не по
душе, что "действительно значительные вещи" пылятся на полках, в то время как
"Смерть носила желтые подтяжки" выброшена тиражом пятьдесят - сто тысяч
экземпляров на прилавки газетных киосков по всей стране. И, надо полагать, недолго
там залежится.
По правде говоря, мне и самому все это не по душе. В моей жизни случаются такие
малоинтеллектуальные моменты, когда я сажусь сочинять детективы, но, увы, на пути
к бессмертию оказывается слишком много конкурентов. Даже сам Эйнштейн вряд ли
сильно преуспел бы, если бы каждый год выходило в свет три сотни трактатов по его
конкретной теме, несколько тысяч других работ по физике - причем самого высокого
уровня - предлагались бы вниманию читателя и читались бы вовсю. Хемингуэй както
заметил, что настоящий писатель состязается только с покойниками. Хороший
писатель-детективист (не может быть, чтобы у нас их не было) вынужден
конкурировать не только со всеми непогребенными покойниками, но и с легионами их
здравствующих коллег. Конкурировать на равных, ибо характерная черта этой
литературы состоит в том, что мотивы, побуждающие людей браться за детективы,
никогда не выходят из моды. Из моды может выйти галстук героя, а добрый старый
инспектор порой прибывает на место происшествия в коляске, а не в седане с
завывающей сиреной, но, коль скоро он появился, он будет делать одно и то же:
возиться с обугленными кусочками бумаги, проверять, кто и где был в то время, и
выяснять, кто поломал ветки у доброго старого земляничного дерева, что цветет под
окном библиотеки.
Детективы в огромных количествах сочиняются авторами, которые зарабатывают
на этом не так уж и много и не нуждаются в похвалах критиков. Это все возможно
исключительно потому, что не требует ни грамма таланта. А посему удивленно
вскинутые брови критика и коммерческие уловки издателей представляются вполне
закономерными. Возможно, средний детектив ничуть не хуже среднего романа вообще,
но кто видел средний роман? Кто его захочет опубликовать? А вот средний (или чуть
выше среднего) детектив - пожалуйста! Его не только опубликуют, но и продадут (в
небольших количествах) платным библиотекам и его прочитают. Есть даже чудаки,
которые заплатят за него полную розничную цену - два доллара - только за то, что у
него такая яркая, завлекательная обложка, на которой изображен покойник. Но
странное дело: этот средний, если не сказать посредственный, унылый, высосанный из
пальца, неправдоподобный, кое-как скроенный опус не так уж разительно отличается
от того, что именуют шедеврами этого жанра. Он, конечно, чуть уступает в стройности
фабулы, в темпе, диалоги в нем менее колоритны, картон, из которого вырезаны
фигуры персонажей, потоньше и авторские хитрости поочевиднее. Но разница в целом
невелика. Зато хороший роман не имеет ничего общего с плохим романом. Они
говорят о совершенно разных вещах. Что же касается хорошего и плохого детективов,
то они говорят примерно об одном и том же и причем примерно в одной и той же
манере.
Мне кажется, что основная трудность, возникающая перед традиционным, или
классическим, или детективным романом, основанным на логике и анализе, состоит в
том, что для достижения хотя бы относительного совершенства тут требуются
качества, редко в совокупности своей присутствующие у одного человека. У
невозмутимого логика-конструктора обычно не получаются живые характеры, его
диалоги скучны, нет сюжетной динамики, начисто отсутствуют яркие, точно
увиденные детали. Педант-рационалист эмоционален, как чертежная доска. Его ученый
сыщик трудится в сверкающей новенькой лаборатории, но невозможно запомнить лица
его героев. Ну а человек, умеющий сочинять лихую, яркую прозу, ни за что не
возьмется за каторжный труд сочинения железного алиби. Корифей эрудиции
психологически существует в эпохе кринолинов. Тот, кто знает все, что положено
знать о керамике или египетской вышивке, ровным счетом ничего не знает о полиции.
Если вам известно, что платина выдерживает температуру до 2800 градусов по
Фаренгейту, но зато тотчас же начинает плавиться под взглядом голубых глаз, то вы
понятия не имеете, как занимаются любовью мужчины в XX веке. А если вы
приобрели достаточное представление об элегантной жизни довоенной Французской
Ривьеры, чтобы сделать ее местом действия вашей истории, то вы и не подозреваете,
что две крошечные капсулы барбитала не только не в состоянии убить человека, но
даже не могут вызвать сон, если он сам того не пожелает.
Каждый детективный автор допускает ошибки, и никто из них никогда не узнает
всего того, что должен бы знать. Конан Дойл порой ошибался так, что это начисто
убивало смысл его некоторых рассказов, но он был пионером, и его Шерлок Холмс -
это прежде всего емкий символ и несколько десятков строк незабываемого диалога. Не
он выводит меня из себя, но леди и джентльмены того периода, который Говард
Хейкрафт называет золотым веком детектива. Это было совсем недавно. Если верить
Хейкрафту, этот золотой век начался после мировой войны и завершился в начале 30-х.
Хотя, по сути дела, он еще продолжается. Две трети, а то и три четверти выходящих
сейчас детективов по-прежнему придерживаются формулы, которую гиганты этой
эпохи создавали, совершенствовали, шлифовали, а затем предлагали всему свету под
видом загадок в области логики и дедукции. Это суровые слова, но не надо
волноваться. Это лишь слова. Попробуем взглянуть на один из шедевров такой
литературы, великий образец искусства водить за нос читателя и притом на самых
законных основаниях. Называется он "Загадка Редхауза", написан А. А. Милном и
провозглашен А. Вулкогтом (весьма щедрым на эпитеты в превосходной степени)
"одним из трех лучших детективов всех времен". Такими словами не бросаются. Книга
была опубликована в 1922 году, но она совершенно не стареет: она вполне могла бы
появиться в 1939 году или - с незначительными поправками - на прошлой неделе.
Она выдержала тринадцать изданий за шестнадцать лет, причем в первоначальном
оформлении. Такое редко случается с мастерами любого жанра. Это приятная, легкая,
увлекательная, написанная с обманчивой простотой вещица.
Ее герой Марк Эблетт решает разыграть своих друзей и выдает себя за своего брата
Роберта. Марк - владелец Редхауза, типичнейшего английского сельского особняка. У
него есть секретарь, который всецело одобряет его план и всячески способствует его
претворению в жизнь. Если обман удастся, секретарь убьет Марка. Никто в Редхаузе
никогда не видел Роберта, вот уже пятнадцать лет живущего в Австралии и
пользующегося весьма сомнительной репутацией. По слухам, от Роберта приходит
письмо (которое никто не видел), где сообщается о его приезде, причем Марк дает
понять, что приятного в этом визите будет мало. Как-то днем человек, назвавшийся
Робертом, прибывает в усадьбу, его встречают двое слуг и препровождают в кабинет
хозяина, который (согласно показаниям свидетелей) должен был пройти туда к своему
гостю. Затем Роберта находят мертвым на полу, с дыркой от пули на лбу, а Марка,
разумеется, и след простыл. Прибывает полиция, высказывает подозрения, что к
убийству причастен Марк, начинается следствие.
Милн знает о наличии одного весьма серьезного препятствия и старается поскорее
его преодолеть. Коль скоро секретарь намерен убить Марка, притворившегося
Робертом, розыгрыш надо продолжать, дабы сбить с толку полицейских. Поскольку же
все обитатели Редхауза прекрасно знают Марка, тот был вынужден замаскироваться:
он достигает этого, сбрив бороду, загрубив кожу рук (ничего похожего на холеные
руки джентльмена, как показывают свидетели), говорит грубым голосом и выказывает
грубые манеры. Но этого мало. Полицейские должны будут осмотреть труп, одежду и
все, что имеется в карманах убитого. Естественно, что ничто не должно указывать на
Марка. Милн, следовательно, дабы убедить всех, что Марк настолько тщательно
продумал свою роль, что учтены все мелочи - от носков и нижнего белья (с которого
его секретарь спорол ярлыки), - ни дать ни взять исполнитель роли Отелло, который
мажет всего себя черной краской. Если читатель на это клюнет (а судя по тиражам,
клюет очень даже охотно), Милн и сам не прочь поверить в свои мистификаторские
способности. Но при том, что ткань повествования тонка до прозрачности, роман
выдается за логически-дедуктивную загадку. Если в нем нет загадки, то тогда нет и
романа. Ибо ничего другого там тоже нет.
Если ситуация фальшива, то книгу Милна нельзя назвать даже "развлекательным
романом", ибо в ней нет ничего такого, что присуще легкому жанру. Если детективная
загадка не содержит элементов достоверности и правдоподобия, если в ней лишь
видимость логики, то тут нечего разбирать и анализировать. Если оказывается, что
розыгрыш невозможен на тех условиях, что сообщены читателю, то тогда перед нами
типичный обман. Конечно, это не умышленный обман, ибо Милн не взялся бы за
роман, если бы отдавал себе отчет, на что себя обрекает. А обрек он себя на
необходимость решать проблемы, о существовании которых и не догадывался. Как не
догадывается о них и простодушный читатель, который, всей душою желая полюбить
эту историю, воспринимает ее совершенно всерьез. От читателя и не требуется знания
жизни, тут считается экспертом автор. Но вот что совершенно упускает из виду Милн:
1. Коронер и его жюри приступают к официальному осмотру трупа, не произведя
компетентного, сообразного с законом его опознания. Временами коронерам, обычно в
больших городах, приходится производить осмотр трупов, которые невозможно
опознать (в случае пожара, стихийного бедствия, подозрения в убийстве). Здесь такой
необходимости нет, и тем не менее никто не привлекается для опознания. Пара
свидетелей заявила, что покойник назвался Робертом Эблеттом, Но это лишь гипотеза,
которая нуждается в подтверждении. Опознание - необходимое условие,
предваряющее осмотр. Даже в смерти своей человек имеет право оставаться собой.
Коронер обязан, если это только возможно, охранять это право. Забывая об этом, он
нарушает свои должностные обязанности.
2. Коль скоро Марк Эблетт, числящийся пропавшим и подозреваемый в убийстве,
не может опровергнуть обвинение лично, крайне важную роль играет информация о
его передвижениях до и после убийства (равно как и вопрос, были ли у него деньги,
которые могли бы позволить ему совершить побег), но вся эта информация сообщается
человеком, способным оказаться причастным к убийству, и не получает
подтверждения. Тем самым она автоматически должна бы оказаться под сомнением,
пока ее истинность не будет доказана.
3. Полиция путем прямого опроса устанавливает, что Роберт пользовался среди
местного населения неважной репутацией. Стало быть, кто-то должен его хорошо
знать в лицо. Но никто из таких лиц не привлечен к осмотру, иначе сюжет просто
развалился бы.
4. Полиции известно, что в предполагаемом визите Роберта был элемент угрозы,
им также должно быть понятно, что тут прямая связь с убийством, тем не менее они и
не пытаются навести справки о Роберте в Австралии, о том, какой он там пользовался
репутацией, с кем общался, наконец, действительно лион уехал в Англию и если уехал,
то с кем. Наведи они такие справки, выяснилось бы, что он уже три года как умер.
5. Полицейский хирург осматривает покойника, у которого недавно сбрита борода
(под которой необветренная кожа), искусственно огрубленная кожа рук, но тело
состоятельного, изнеженного человека, к тому же давно живущего в холодном
климате. Роберт не отличался изнеженностью и пятнадцать лет жил в Австралии.
Такова информация, которой располагает хирург. Удивительно, что он не заметил тут
никаких противоречий.
6. На одежде нет личных меток, ярлыки удалены, карманы пусты. Тем не менее
человек, ее носивший, выдавал себя за конкретное лицо. Предположение, что он
совсем не тот, за кого себя выдавал, самоочевидно. Однако ровным счетом ничего не
сделано, чтобы прояснить эти необычные обстоятельства. Более того, никто даже не
счел их необычными.
7. Пропал человек, хорошо известный в округе, причем покойник в морге очень его
напоминает. Просто невероятно, чтобы полицейские сразу исключили возможность,
что покойник и пропавший одно и то же лицо. Нет ничего легче установления
тождества. Но эта мысль удивительным образом почему-то никому не приходит в
голову. Полицейские выставлены такими болванами, что зарвавшийся дилетант может
обвести всех вокруг пальца мошенническим трюком.
За расследование дела берется беззаботный субъект по имени Энтони Гиллингэм,
симпатичный и жизнерадостный обладатель изящных манер и уютной квартирки в
Лондоне. Он не является сыщиком-профессионалом, но всегда тут как тут, когда
местная полиция заходит в тупик. Английские блюстители порядка терпят его штучки
с поразительным стоицизмом, но я содрогаюсь при мысли о том, что сделали бы с ним
ребята из отдела по особо тяжким преступлениям в моем родном городе.
Бывают романы и еще более неправдоподобные. В "Последнем деле Трента"
(нередко именуемом "совершенным детективом") нам предлагается поверить в то, что
исполин международного банковского дела, малейшее неудовольствие которого
повергает всех на Уолл-Стрит в панику, задумал покончить с собой таким образом,
чтобы подвести под виселицу собственного секретаря, причем последний, когда его
загнали в угол, сохраняет аристократическое молчание старого итонца. Я, в общем-то,
знаю немного финансистов международного масштаба, но у меня складывается
впечатление, что автор этого детектива знает их и того меньше. А в истории,
сочиненной Фрименом Уиллсом Крофтсом (пожалуй, это самый разумный из всех
своих собратьев по перу, когда он не слишком увлекается), убийца с помощью грима,
сверхточного расчета времени и лихих обходных маневров выдает себя за человека,
которого он только что убил, и тем самым создает впечатление, что его видели живым
и невредимым далеко от места преступления. У Дороти Сэйерс есть роман, где
человека ночью, одного в доме, убивает хитрое механическое устройство, опуская на
него тяжелый предмет. Уловка удается потому, что он всегда в одно и то же время
включает радио и всегда наклоняется перед ним в одной и той же позе. Пару дюймов
вправо или влево - и читатели вполне могли бы требовать деньги обратно. Такие
авторы, грубо говоря, имеют Господа Бога у себя на побегушках. Убийца, который
нуждается в таких подачках от Провидения, явно занимается не своим ремеслом. У
Агаты Кристи есть роман с участием г-на Эркюля Пуаро, хитроумного бельгийца,
изъясняющегося на французском языке из школьного учебника. Изрядно помучив свои
"маленькие серые клеточки", то бишь пошевелив мозгами, он приходит к гениальному
выводу, что коль скоро никто из пассажиров некоего экспресса не мог совершить
убийство в одиночку, то, стало быть, они сделали это скопом, разбив всю процедуру на
последовательность простейших операций - конвейерная сборка машинки для
разбивания яиц! Задачка из тех, что ставит в тупик проницательнейшие умы. Зато
безмозглый осел решает ее в два счета.
Разумеется, и у этих авторов, и у их коллег из той же школы есть вещи и
поудачнее. У них, пожалуй, можно найти сюжет, который смог бы выдержать самую
серьезную проверку на прочность. Такой детектив читать одно удовольствие, даже
если и приходится постоянно возвращаться на страницу 47, дабы освежить в памяти
точное время, когда второй садовник пересадил в новый горшок бегонию-медалистку.
В этих историях нет ничего нового - и ничего устаревшего тоже. И если я называл
авторов-англичан, то потому лишь, что, по мнению наших (так называемых)
авторитетов, англичане добились в этом унылом ремесле некоторого преимущества
над остальными, в том числе и над американцами (а стало быть, даже над создателем
Фило Вэнса, похоже, самого глупого сыщика в истории жанра), которые пока что не
пробились в высшую лигу.
Итак, детектив как жанр ничего не приобрел, но ничего и не утратил. Наши
толстые журналы-еженедельники изобилуют такими богато иллюстрированными
историями, где оказывается должное почтение девственной любви и модным сортам
того, что именуется предметами роскоши. Может быть, действие в них развивается
чуть поэнергичнее и диалоги чуть поживее. Герои в них чаще заказывают
замороженный дайкири и коктейли из виски с мятным ликером, чем старый портвейн,
носят одежду из журнала "Вог", а интерьеры выполняют по картинкам из журнала
"Хаус бьютифул". Может быть, там больше шика, но не больше правды. Мы проводим
теперь больше времени в отелях Майами и летних колониях Кейп-кода и реже
прогуливаемся вокруг старых солнечных часов в елизаветинском парке. Но в основе
тот же самый аккуратный подбор подозреваемых, тот же самый невероятный способ
убийства: кто-то взял и заколол миссис Поттинггон Послтуэйт III платиновым
кинжалом как раз в тот момент, когда она пустила петуха на верхней ноте в арии из
"Лакме" в присутствии пятнадцати разношерстных гостей, - та же самая инженю в
отороченной мехом пижаме издает истошный вопль в ночи, после чего вся честная
компания начинает опрометью носиться по дому, что весьма затруднит установить чьелибо
алиби, все то же угрюмое молчание на следующий день, когда гости собираются
опять вместе, попивают коктейли и криво посмеиваются над объяснениями друг друга,
в то время как детективы в котелках ползают взад и вперед, что-то отыскивая под
персидскими коврами.
Лично мне больше нравится английский стиль. Он чуть поизящнее, и герои там
ведут себя без затей - едят, пьют, спят. У англичан правдоподобнее обстановка -
возникает даже впечатление, что очередной особняк Пудинг и впрямь существовал в
действительности, а не был скроен на скорую руку в павильоне киностудии. В
английских детективах больше прогулок на природе, а персонажи не все ведут себя
так, словно только что прошли пробы на "Метро Голдвин Майер". Англичане,
возможно, не всегда авторы лучших в мире романов, но зато они, безусловно, лучше
всех в мире пишут посредственные романы.
По поводу всех этих историй можно высказаться вполне однозначно: в них нет
интеллектуальных загадок и нет искусства. В них слишком много трюков и слишком
мало реальной жизни. Их авторы пытаются быть честными, но честность и
художественность - не одно и то же. Бедняга автор лжет, сам того не подозревая, и
даже сравнительно неплохой сочинитель может быть лжецом, потому что не знает, в
чем быть правдивым. Он считает, что хитроумное убийство, сбивающее с толку
ленивого читателя, которому неохота уточнять детали, озадачит и полицейских, хотя
они по долгу службы обязаны проверять все мелочи. Но эти ребята, что посиживают
себе, закинув ноги на стол, прекрасно знают, что легче всего разгадать убийство,
которое кто-то спланировал самым хитрым образом, зато убийство, задуманное за две
минуты до совершения, ставит их в тупик. Но если бы беллетристам вздумалось писать
о настоящих убийствах, им бы пришлось писать и о настоящей жизни. Ну а поскольку
они на это неспособны, им приходится лукавить, что они как раз так и пишут. Их
сюжеты шиты белыми нитками, и лучшие из детективных авторов прекрасно это
понимают.
В предисловии к первому тому своей "Детективной антологии" Дороти Сэйерс
писала: "Детектив как жанр не достиг и по своему определению не может достичь
уровня настоящей литературы". По ее мнению, происходит все потому, что это
"литература побега", а не "литература выражения". Я лично не знаю, что такое
настоящая литература, как не знали этого Эсхил с Шекспиром, как не знает этого
Дороти Сэйерс. Если даже отбросить все остальное (хотя это весьма рискованно), то
можно предположить, что чем значительней тема, тем значительней произведение. Тем
не менее весьма посредственные книги были написаны о Всевышнем и весьма
неплохие о том, как жить, еле сводя концы с концами, но оставаясь при этом честным
человеком. В конце концов вопрос сводится к тому, кто именно берется за перо и есть
ли у него качества, что позволяют создавать хорошую прозу.
Что же касается "литературы выражения" и "литературы побега", то это все лишь
литературный жаргон, употребление абстрактных слов так, словно они наделены
абсолютным значением. Любой писатель, наделенный силой и энергией, так или иначе
находит способ дать выход силе и энергии. Нет скучных предметов, есть скучные умы.
Что же касается читателей, то все, кто берет в руку книгу, делают это, чтобы
совершить побег от чего-то в своей жизни, в те дали, что открываются за печатным
текстом. Разумеется, качество текстов может быть поставлено под сомнение, но такое
высвобождение является жизненной необходимостью. Всем нам время от времени
необходимо совершать побег от губительного ритма наших личных раздумий. Это
важный момент внутренней жизни мыслящих существ. Это одна из тех черт, что
отличают человека от трехпалого ленивца, который, судя по всему (стопроцентной
уверенности у нас, впрочем, быть не может), совершенно счастлив, когда висит вниз
головой на ветке и не испытывает желания почитать Уолтера Линпмана. Я не
собираюсь навязывать детектив в качестве идеального отвлекающего чтения. Я просто
хотел бы подчеркнуть, что любое чтение ради удовольствия отвлекает, будь то
древнегреческий автор, математика, астрономия, Бенедетто Кроче или "Дневник
забытого человека". Утверждать противоположное - значит выказывать
интеллектуальный снобизм и инфантилизм в вопросах искусства жить.
Не убежден, что именно эти качества подвигли Дороти Сэйерс на создание
вышеупомянутого шедевра литературно-критического бесплодия. Думаю, что на самом
деле ей не давало покоя подспудное ощущение, что ее детективы строятся на
ошибочной формуле, не способной обеспечить реализации того, на что она вполне
способна. Ее детективы относятся к второсортной литературе именно потому, что
игнорируют все то, что оказывается в сфере внимания литературы высокого класса.
Если бы она обратилась к реальным людям (а она, кстати, вполне могла бы неплохо
писать о них - ее второстепенные персонажи - прекрасное тому подтверждение), им
очень скоро пришлось бы совершать неестественные поступки, чтобы как-то вписаться
в искусственные сюжетные схемы. Когда же они начинали выкидывать такие коленца,
то сразу переставали быть реальными людьми. Они превращались в марионеток - в
любовников из картона, в злодеев из папье-маше, в сыщиков-аристократов с их
абсурдными манерами.
Все это может удовлетворять лишь тех писателей, которые не имеют
представления о реальной жизни. Детективы Дороти Сэйерс свидетельствуют, что
банальная схематичность героев и ситуаций порядком раздражала самого автора,
причем наиболее слабым звеном в книгах Сэйерс как раз было то, что делало их
детективами, а наиболее сильным - то, что могло быть изъято без малейшего ущерба
для той линии, что связана с логикой и дедукцией. И все же Сэйерс не удалось или не
захотелось наделить своих героев здравым смыслом и придать им подлинную
загадочность. Для этого потребовался бы иной тип дарования, иной, более
заземленный взгляд на вещи.
В "Долгом уик-энде", представляющем собой чрезвычайно точный обзор
английской жизни и нравов того десятилетия, что наступило сразу после окончания
мировой войны, Роберт Грейвс и Алан Ходж уделили внимание и детективному жанру.
Авторы были столь же традиционными, что и украшения золотого века, и они писали
об эпохе, в которой детектив по своей популярности не уступал прочим жанрам. Эти
книги выходили миллионными тиражами, переводились на многие языки. Эти люди
разработали форму, установили каноны, а также основали Детективный Клуб -
Парнас английских детективистов. Среди членов этого клуба - все сколько-нибудь
известные мастера жанра со времен Конан Доила.
Но Грейвс и Ходж пришли к выводу, что этот период дал лишь одного
первоклассного автора. Это был американец Дэшил Хэмметт. При всей своей
традиционности Грейвс и Ходж были отнюдь не из числа восторженных ценителей
второсортного, зато они понимали, что писатели, способные создавать настоящую
прозу, не пишут псевдопрозы.
Сейчас трудно определить, насколько оригинальным был талант Хэмметта, даже
если бы это был вопрос первостепенной важности. Хэмметт - детективный писатель,
добившийся признания у критики, но не единственный автор, который писал или хотя
бы пытался писать реалистическую детективную прозу. Так, собственно, бывает со
многими литературными движениями: кто-то один выделяется и представляет всю
школу в целом, причем, как правило, это самый яркий представитель
соответствующего движения, Хэмметт был настоящим асом, хотя в его произведениях
нет ничего из того, что не содержалось бы в скрытой форме в ранних романах и
новеллах Хемингуэя. Тем не менее, Хемингуэй мог вполне кое-что перенять у
Хэмметта, равно как и у таких писателей, как Драйзер, Ринг Ларднер, Карл Сэндберг,
Шервуд Андерсон, и кое-чему научиться у себя самого. Революционный по сути своей
пересмотр художественного языка и проблематики происходит в американской
литературе уже давно. Похоже, началось это с поэзии - как это обычно и бывает. При
желании можно проследить истоки еще у Уолта Уитмена. Но Хэмметт сумел
преобразовать детективный жанр, что было сделать крайне трудно из-за того нароста
английской утонченности и американской псевдоутонченности, который превратился в
прочный панцирь. Я сомневаюсь, что у Хэмметта были сколько-нибудь серьезные
творческие амбиции, он просто попробовал зарабатывать на жизнь, описывая явления,
о которых знал по собственному опыту. Кое-что он, конечно, присочинил, так
поступают все писатели, но его проза коренилась в реальной жизни, у нее была
настоящая основа, У английских мастеров детективного жанра знание реальности
ограничивается умением воспроизводить речевые интонации обитателей Сурбитона и
Богнор-Реджиса. Если они описывают герцогов и венецианские вазы, то смыслят в
этом не больше, чем какой-нибудь голливудский богач во французских модернистах,
картины которых украшают стены его шато Белэр, или в полуантикварном
чиппендейловском столе (бывшем, возможно, верстаком сапожника), который служит
ему кофейным столиком. Хэмметт извлек убийство из венецианской вазы и
вышвырнул его на улицу. Оно вовсе не обязано прозябать там до скончания века, но
давно пора было предложить читательской аудитории нечто, не похожее на очередной
пассаж из кодекса Эмилии Пост насчет того, как благовоспитанная дебютантка должна
грызть куриное крылышко. С первых (и до последних) шагов своей писательской
карьеры он писал о людях энергичных и агрессивных. Их не пугает изнаночная
сторона жизни, они, собственно, только ее и привыкли видеть. Их не огорчает разгул
насилия - они с ним старые знакомые.
Хэмметт вернул убийство той категории людей, которые совершают его, имея на то
причину, а не для того лишь, чтобы снабдить автора детектива трупом, и пользуются
тем орудием убийства, которое окажется под рукой, а не дуэльным пистолетом ручной
работы, ядом кураре или тропической рыбой. Он изобразил этих людей такими,
какими они были в действительности, и наделил их живой речью, какая была им
свойственна. Хэмметт был прекрасным стилистом, но его читатели об этом и не
догадывались, поскольку он изъяснялся совсем не так, как положено, по их мнению,
изящному стилисту. Они думали, что имеют дело с добротной, крепкой мелодрамой,
написанной на том жаргоне, на котором, им казалось, способны говорить и они сами.
Отчасти так оно и было, но лишь отчасти. Язык всегда начинается с речи, причем с
речи простых людей, но, когда эта речь используется в литературном произведении,
она только напоминает обыденную речь, В худшие свои моменты Хэмметт был почти
таким же сухим и невыразительным, как страница из Мариуса Эпикура, зато в лучшие
он мог выразить в слове практически все, что угодно. Мне кажется, что эта манера не
принадлежит лично Хэмметту или кому-то другому, но заложена в американском
языке (а может, давно уже и не в нем одном), причем она позволяет выразить то, что
сам автор затруднялся передать, а может быть, и не ощущал даже потребности в этом.
Говорят, он не отличался сердечностью, но в его историях, где сильно выражено
личное начало, содержится хроника человеческой верности. Он писал сжато,
экономно, жестко, но снова и снова ему удавалось сделать то, на что способны лишь
самые лучшие писатели, - из-под его пера рождались сцены, которые, казалось, никто
и никогда до него не создавал.
При всем этом он не погубил классическую детективную формулу. Да это и
невозможно. Законы производства требуют наличия модели, поддающейся
воспроизводству. Реализм требует таланта, эрудиции, проницательности. Может быть,
Хэмметт в чем-то уступал коллегам, но зато во многом их превосходил. Безусловно,
сейчас все, кроме самых глупых или меркантильных авторов, гораздо острее, чем
прежде, сознают собственный схематизм. Хэмметт же продемонстрировал, что
детектив может быть настоящей литературой. Можно считать "Мальтийский сокол"
гениальным творением, можно отнестись к нему спокойнее, но жанр, в котором он
создан, вряд ли ни на что серьезное не способен "по своему определению".
Если детектив может достичь такого уровня, только педанты-зануды посмеют
отрицать, что он способен стать еще лучше. Есть у Хэмметта еще одна заслуга: он
продемонстрировал, что сочинение детективов может быть приятным
времяпрепровождением, а не унылым собиранием крохотных деталей-улик. Хэмметт
подал хороший пример - если бы не он, то, может, и не появилось бы "Дознание".
Персиваля Уайлда, детектива с четкой фабулой и сочным местным колоритом, а также
блестяще-ироничного "Вердикта двенадцати" Реймонда Постгейта, лихого и
интеллектуального "Кинжала сознания" Кеннетта Фиринга, трагикомического "Мистер
Боулинг покупает газету" Дональда Хендерсона, где убийца изображен не без
сочувствия, или развеселого голливудского триллера "Лазарь - 7" Ричарда Сейла.
Разумеется, реалистический детектив легко испортить поспешностью автора,
узостью его кругозора, неспособностью преодолеть расстояние между тем, что он
хотел бы сказать, и тем, что он способен выразить словами. Тут велика опасность
подделки, когда жестокость выдается за силу, а легкомыслие - за остроумие.
Бодряческий стиль может утомлять сильнее канцелярского, флирт с податливыми
блондинками способен навеять на читателя глубокую скуку, когда описывается
молодыми людьми, думающими исключительно о том, чтобы позанимательней
описать развлечения своих героев. Все это имеется у нас с избытком, и если герой
детектива произносит: "О'кей", то автора объявляют подражателем Хэмметта.
Есть люди, которые поговаривают, что Хэмметт сочинял не детективы, а хроники
того, что творится в мрачных закоулках, крутые истории, в которые подброшен легкий
элемент детективности, словно оливка в коктейле. Есть суматошные старые девы
(обоего пола и всех возрастов), обожающие, когда убийство в романе благоухает
магнолией, и расстраивающиеся, когда им напоминают, что это акт чрезвычайной
жестокости, даже если убийцами оказываются плейбои, преподаватели университета
или милые, добрые женщины с начинающими седеть волосами. Есть также и немало
перепуганных поборников классического детектива, которые считают, что детективом
может именоваться лишь то произведение, в котором задана ясная и четкая логическая
загадка и по полочкам разложены все улики с аккуратными ярлычками. Такие читатели
не преминут посетовать, например, что в "Мальтийском соколе" никто не проявляет
любопытства насчет того, кто же убил Арчера, партнера Спейда, что внимание
читателей постоянно отвлекают на что-то еще, хотя, мол, загадка убийства Арчера -
единственная дедуктивная проблема романа. Тем не менее, в "Стеклянном ключе"
читателю снова и снова напоминают, что главный вопрос состоит в том, кто же убил
Тейлора Генри, и достигается тот же самый эффект: динамика, интриги,
противоположные намерения сторон, а также постепенное прояснение характеров
героев, а это, собственно, и должно занимать центральное место в детективе. Все
прочее - салонные игры.
Но все же этого для меня (и Хэмметта) недостаточно. Реалист, взявшийся за
детектив, пишет о мире, где гангстеры правят нациями и почти правят городами, где
отели, многоквартирные дома, роскошные рестораны принадлежат людям, которые
сколотили свой капитал на содержании публичных домов, где звезда киноэкрана
может быть наводчиком бандитской шайки, где ваш очаровательный сосед может
оказаться главой подпольного игорного синдиката, где судья, у которого подвал
ломится от запрещенного сухим законом спиртного, может отправить в тюрьму
беднягу, у которого в кармане обнаружили полпинты виски, где мэр вашего города
может относиться к убийству как к орудию наживы, где никто не может спокойно, без
опаски за свою жизнь пройти по улице, потому что закон и порядок - это нечто, что
мы обожаем на словах, но редко практикуем в жизни, он пишет о мире, где, став
свидетелем бандитского налета и запомнив преступников в лицо, вы предпочтете
поскорее раствориться в толпе, не собираясь ни с кем делиться вашими наблюдениями,
ибо у бандитов могут оказаться друзья с длинными ножами, или же полицейским
могут не понравиться ваши показания, да к тому же любой продажный адвокатишка,
если ему заблагорассудится, будет вовсю обливать вас помоями в суде перед жюри из
отборных болванов, а не желающий конфликтов политичный судья будет лишь
символически пытаться этому воспрепятствовать.
Наш мир не благоухает магнолией, но это мир, в котором мы живем. Хорошо, что
находятся писатели, наделенные умением взирать на него отстраненно и изображать
увиденное без прикрас, предлагающие нам весьма любопытные, а порой и
увлекательные картинки с натуры. Вовсе не смешно, когда убивают людей, но порой
смешно, что их убивают за сущие пустяки и что смерть эта - разменная монета того,
что мы именуем цивилизацией. Но это еще не самое главное.
В том, что имеет право именоваться искусством, всегда присутствует
искупительное начало. В высокой трагедии это может быть чувство трагического. Это
могут быть жалость и ирония, это может быть громкий смех сильного человека. По
нашим мерзким улицам должен пройти человек, который выше этой мерзости,
который не запятнан и не запуган. Таким человеком является детектив-расследователь.
Он - герой, он - все. Он простой смертный, и в то же время он не такой, как все, это
настоящий человек. Это должен быть, если вспомнить избитую формулу, человек
чести, по своей природе, по неизбежности, и, уж конечно, не размышляющий об этом
вслух. Лучший из лучших в нашем мире и не из последних в лучшем из миров. Меня,
признаться, мало интересует его частная жизнь, хотя, безусловно, он не евнух и не
сатир. Он вполне может соблазнить герцогиню, но ни за что не посягнет на
невинность. Коль скоро он человек чести, он должен оставаться таковым во всем. Он
относительно беден, иначе ему не пришлось бы зарабатывать себе на хлеб ремеслом
сыщика. Он обычный человек, иначе он не смог бы жить среди простых людей. У него
есть характер, иначе он не смог бы стать профессионалом. Он не возьмет денег, если
не будет уверен, что их заработал, и он поставит на место хама, не теряя при этом
самообладания. Он одинок и горд, и вам придется уважать его чувства, иначе вы
горько пожалеете, что столкнулись с ним. Он изъясняется как и подобает людям его
возраста - с грубоватым остроумием, умением увидеть абсурдную сторону жизни, с
отвращением к фальши и презрением к дешевке. В основе сюжета таких детективов -
его приключения в поисках потаенной правды. Это именно приключения, ибо в нем
живет авантюрное начало. Он знает жизнь так, что это может даже кого-то напугать,
но это знание принадлежит ему по праву, иначе он не смог бы делать свое дело.
Если бы у нас было побольше таких, как он, то, мне кажется, наш мир стал бы
более безопасным, хотя и не настолько унылым местом на земле, чтобы в нем не
хотелось жить.
Рэймонд Чандлер
"Джон Далмас"
Блюзы Бэй-Сити
"Bay City Blues" 1938
OCR Денис: http://mysuli.aldebaran.ru
Самоубийство Золушки
Кажется, это все случилось в пятницу, так как из кафе "Мэншен Хауз",
расположенного рядом с моей конторой, несло рыбой, как это бывает только в рыбный
день. За исключением этого благоухания, ничто не омрачало прекрасный теплый
весенний день. Я пробездельничал всю неделю. Когда зазвонил телефон, я сидел,
задрав ноги на стол, и грел пятки в лучах теплого солнышка. Почесал затылок и зевнул
вместо ответа.
- Как не стыдно, Джонни Далмас! - раздался укоризненный голос. - Я все
слышу. Знаком с делом Остриэна?
Звонил Фиалка Макги, отличный парень, детектив из отдела по расследованию
убийств конторы шерифа. Единственной его дурной привычкой было, что он
постоянно сплавлял мне дела, в которых шишек я зарабатывал немало, а денег обычно
хватало лишь на подержанный корсет.
- Нет.
- Это в Бэй-Сити . Говорят, в этом городишке выбрали нового пройдоху-мэра.
Ходят сплетни, что игорный синдикат выложил тридцать штук на выборы своего
человека. Но в Бэй-Сити живет шериф. Поэтому мы стараемся вести себя хорошо,
чтобы не причинить боль его ранимой душе.
Я опять зевнул.
- Я уже слышал это! - пролаял Макги. - Если тебе не интересно, я просто не
стану вмешиваться. Но парень говорит, что у него есть немного бабок.
- Какой парень?
- Мэтсон. Это он нашел труп.
- Какой труп?
- Ты что, ничего не знаешь об остриэнском деле?
- Я ведь тебе уже сказал, что не знаю.
- Ты еще ничего не сказал - только зевал и спрашивал: "Какой?" До сих пор мы
не вмешивались. Но сейчас, когда он в Лос-Анджелесе и ему угрожают, можно
заняться этим дельцем.
- Кто угрожает Мэтсону?
- Если бы он знал, то ему не нужно было бы нанимать ищейку. Кстати, Мэтсон
тоже занимался сыскным делом, пока они его не выперли. Сейчас парень зарылся и не
высовывается, опасаясь ребят с пушками.
- Ладно, приезжай, - сказал я. - У меня рука устала держать трубку.
- Я на службе.
- Я как раз собирался спуститься в аптеку и купить кварту шотландского виски.
- О'кей. Ты и глазом не успеешь моргнуть, как я постучу в дверь, - пообещал
Макги.
Действительно, не прошло и получаса, как в дверь постучал этот здоровяк с
приятной физиономией, серебристой сединой, ямочкой на подбородке и маленьким
ротиком, созданным для того, чтобы целовать детей. Макги явился в хорошо
отглаженном синем костюме, с лосиным зубом на золотой цепочке и в начищенных
туфлях с квадратными носками.
Он очень аккуратно пристроился на краешке стула, как обычно садятся толстые
люди, открутил пробку с бутылки и осторожно понюхал божественный напиток, как
часто делают в барах. Успокоившись, Макги плеснул в стакан изрядную порцию
виски, погонял ее по рту и обшарил контору глазами.
- Не удивительно, что ты сидишь без работы, - торжественно объявил он. -
Сейчас для того, чтобы заманить клиента, нужен приличный фасад.
- Пощади меня! - взмолился я. - Лучше расскажи о Мэтсоне и деле Остриэна.
Макги прикончил первую порцию виски и налил вторую, но не такую большую.
Он молча наблюдал за моими манипуляциями с сигаретой.
- Жена доктора Остриэна, - наконец начал Фиалка Макги, - отравилась
угарным газом. Доктор Остриэн из Бэй-Сити все ночи напролет мотается по
окрестностям, чтобы спасти голливудское отребье от ломки. Так что блондинка была
предоставлена сама себе. В ту ночь она гуляла в клубе Вэнса Конрида. Знаешь эту
забегаловку?
- Угу. Бывший плавательный клуб с самым лучшим пляжем и самыми лучшими
женскими ножками в Голливуде переделали в игорный дом. Она забавлялась там
рулеткой?
- Если бы в нашем округе существовали игорные заведения, - ответил Макги, -
то я бы ответил, что девчонка там играла в рулетку. Поговаривают, что она заигрывала
и с Конридом. Эта любительница острых ощущений, естественно, проигрывала. В ту
ночь она спустила все и закатила страшный скандал. Конрид отвел ее в свой кабинет и
позвонил в городскую поликлинику, чтобы за ней приехал муж. Когда док...
- Только не заливай с таким видом, будто есть свидетели. Ведь в игорном
бизнесе, если он, конечно, у нас существует, никто никогда ничего не видит.
- У моей жены есть братишка, - с жалостью посмотрел на меня Фиалка Макги,
- который работает в местном "горчичнике". Никакого расследования не проводили.
Когда док примчался в берлогу Конрида, ему пришлось, чтобы успокоить, уколоть
жену. Остриэн не смог сам отвезти ее домой, так как ему нужно было мчаться в
Брентвуд Хайте по срочному вызову. Поэтому Вэнс Конрид отправил миссис Остриэн
в своей машине, а доктор позвонил медсестре и попросил ее присмотреть за женой.
Служанка тоже завалилась спать. Все это произошло примерно в полночь или чуть
позже.
Да, так вот, около двух часов ночи этот Гарри Мэтсон проезжал мимо дома доктора
Остриэна. Гарри руководил сторожевой службой и в ту ночь решил совершить обход.
Парень услышал шум мотора в темном гараже и решил проверить, в чем дело. На полу
гаража, рядом с выхлопной трубой работающего автомобиля он нашел блондиночку в
одной тоненькой пижаме и ночных шлепанцах с уже почерневшими от сажи волосами.
Макги отхлебнул виски и еще раз оглядел мою контору. Из окна уже исчезло
солнце, и в комнате начало темнеть.
- Ну и что, по-твоему, сделал этот остолоп? - спросил Фиалка, вытирая тубы
шелковым платком. - Он решил, что девчонка мертва. Может, так оно и было, но при
отравлениях газом никогда не бывает полной уверенности, что это конец, особенно
сейчас, когда спасают даже безнадежных...
- Ради бога! - не выдержал я. - Что сделал Мэтсон?
- Он не стал тревожить фараонов, - строго ответил полицейский. - Мэтсон
выключил мотор и уехал домой - он живет в нескольких кварталах от доктора. Затем,
опомнившись, парень позвонил Остриэну, и они встретились в гараже. Доктор
Остриэн сказал, что его жена мертва, и послал Мэтсона в дом позвонить шефу
полиции. Через некоторое время прискакал шеф с парой шавок, а ещё чуть позже
приехали ребята из похоронного бюро, управляющий которым в ту неделю исполнял
обязанности заместителя коронера . Какой-то тип из лаборатории произвел анализ
крови и объявил, что в ней полно угарного газа. Коронер разрешил кремировать тело, и
дело закрыли.
- Ну и в чем загвоздка?
Фиалка Макги прикончил второй стакан и стал подумывать о третьем. Но сначала
он решил закурить сигарету марки, которой у меня нет. Слегка огорченному детективу
пришлось закурить свою.
- Я простой коп, - он спокойно смотрел на меня через клубы дыма, - и поэтому
я не знаю. Только слышал, что у Мэтсона забрали лицензию, выгнали из городка и
хорошенько припугнули.
- Пусть катятся ко всем чертям! Со мной такие фокусы не проходят! - заявил я.
- Правда, в последний раз, когда я вломился в одну похожую деревню, отделался
проломленным черепом. Как связаться с Мэтсоном?
- Я дам ему твой телефон, и он позвонит.
- Ты хорошо его знаешь?
- Достаточно хорошо, чтобы можно было назвать тебя. Конечно, если что-нибудь
выплывет, мне придется...
- Конечно, конечно, - прервал я. - Я буду держать тебя в курсе. "Бурбон" или
хлебная водка?
- Иди к черту! - ответил Макги. - Будто не знаешь, что я пью только
шотландское виски.
- Как выглядит Мэтсон?
- Среднего сложения, рост - пять футов семь дюймов, вес - сто семьдесят
фунтов, волосы пепельного цвета.
Фиалка допил виски и ушел.
В течение следующего часа я выкурил немало сигарет, и в горле у меня пересохло.
Начало темнеть, а телефон продолжал молчать. Я включил свет, вымыл руки, выпил
немного виски и спрятал бутылку. Наступило время ужина.
Я надел шляпу и вышел. В коридоре встретил мальчишку-посыльного из "Грин
Физерс", изучающего номера на дверях. Он искал мою контору. Я расписался в
получении маленького, неправильной формы свертка, завернутого в полупрозрачную
желтую бумагу, которой пользуются в прачечных. Перерезав бечевку, выложил на стол
еще один сверток и конверт с запиской и ключом.
"Знакомый из конторы шерифа считает вас человеком, которому можно
доверять. Я вел себя, как кретин, и попал в переплет. Приходите, пожалуйста, когда
стемнеет в "Теннисон Армс Эпартментс", номер 524. Если меня не будет, откройте
дверь и подождите. Остерегайтесь управляющего Пэта Рида. Я не доверяю ему.
Туфельку, пожалуйста, спрячьте в надежное место.
Р. S. Ума не приложу, почему его называют Фиалкой?"
Я знал причину - Макги жевал таблетки, освежающие рот, с запахом фиалок. Под
показавшейся мне немного нервной запиской подписи не оказалось. Я развернул
оберточную бумагу и нашел женскую ночную туфельку из зеленого бархата,
отделанную белой кожей. На пятке отчетливо виднелись золотые буквы "Вершойль", а
рядом, там, где должен был находиться размер, несмываемыми чернилами написано -
С 465. Я знал, что это не размер, а, очевидно, закодированный номер покупателя, так
как "Вершойль" делает обувь только по индивидуальному заказу с одноразовых
колодок.
Откинувшись на спинку стула, я вновь закурил и несколько минут напряженно
думал. В конце концов в телефонном справочнике нашел номер фирмы. После
нескольких гудков ответил жизнерадостный голос.
- Мне нужен мистер Вершойль. Это Петерс из бюро по розыску краденых вещей,
- сказал я, не уточнив, из какого именно бюро.
- Мистер Вершойль ушел домой - мы работаем до полшестого. Я Прингл,
бухгалтер. Не могу чем...
- Ваши туфли числятся в списке краденых вещей. Номер "С, четыре, шесть, пять".
Вам эти цифры ничего не говорят?"
- Конечно, говорят. Это номер нашего клиента в каталоге. Проверить?
- Будьте добры.
Мистер Прингл скоро вернулся.
- Да, это номер миссис Леланд Остриэн, 736 Алтар-стрит, Бэй-Сити. Она была
нашей постоянной клиенткой. Около двух месяцев назад мы сделали для нее две пары
зеленых бархатных туфель. Какая жалость!
- Что вы имеете в виду?
- Вы что, не знаете, что она покончила жизнь самоубийством?
- Значит две пары?
- Да, абсолютно одинаковые. Нам часто заказывают по две пары обуви таких
нежных цветов. Знаете, они легко пачкаются...
- Большое спасибо, - я повесил трубку.
Я снова внимательно осмотрел совершенно новую ночную туфельку. Интересно,
для чего она понадобилась Гарри Мэтсону? Заперев ее в сейф, я отправился ужинать.
Неожиданное убийство
"Теннисон Армс" оказался восьмиэтажным зданием в форме буквы "О" из
потемневшего от времени красного кирпича. Внутри находился двор с пальмами,
фонтаном и цветочными клумбами. Над дверью, выполненной в готическом стиле,
висели фонари. Пол фойе устилал красный плюшевый ковер. Кроме канарейки,
скучающей в позолоченной, размером с бочку, клетке, в огромном холле никого не
было. "Теннисон Эпартментс" напоминал меблированные комнаты, в которых живут
на страховку не очень молодые вдовы.
На лифте с автоматически закрывающимися дверьми я поднялся на пятый этаж.
Никого не увидев, ничего не услышав, не почувствовав никаких запахов, прошел по
устланному темно-бордовой ковровой дорожкой узкому коридору. В здании, как в
министерском кабинете, царила тишина. На негромкий стук в дверь 524-го номера
никто не ответил, и я вошел с помощью присланного мне ключа.
На противоположной стене от входа блестело зеркало. Два окна были наполовину
закрыты шторами, и слабый свет из квартиры напротив освещал тяжелую массивную
мебель десятилетней давности и сверкающие медные дверные ручки. Я плотно закрыл
шторы и при помощи карманного фонарика вернулся к двери. Найдя выключатель,
зажег люстру с электрическими свечами, придававшую комнате вид кладбищенской
часовни. Люстра мне не понравилась, я включил красный торшер и принялся
внимательно изучать комнату.
В маленькой гардеробной стоял комод с черной расческой, на которой виднелись
волосы пепельного цвета. Еще на верху комода лежали баночка талька, фонарик,
скомканный мужской носовой платок, стопка писчей бумаги, ручка и пузырек с
чернилами на промокашке. В ящиках - рубашки из магазинов Бэй-Сити, на вешалке
- темно-серый костюм, на полу черные спортивные туфли. В ванной комнате лежали
безопасная бритва, тюбик крема для бритья, несколько лезвий, три бамбуковых зубных
щетки в стакане и еще какая-то мелочь. На фаянсовом бачке валялась книга в красной
обложке "Почему мы ведем себя, как человеческие существа?" Дорси. Открыв закладку
на 116-й странице, я прочитал что-то очень умное об "Эволюции Земли, жизни и
секса". В этот миг зазвонил телефон.
Выключил свет в ванной и вернулся в комнату. Когда телефон прозвонил восьмой
раз, пожав плечами, снял трубку.
- Пэт? Пэт Рид?
Я не знал голоса Пэта Рида, поэтому фыркнул в ответ.
- Пэт? - переспросил хриплый и одновременно резкий голос уж очень
решительного мужчины.
- Конечно, - ответил я.
После некоторой паузы собеседник представился:
- Это Гарри Мэтсон. Чертовски жаль, что я не смог вернуться. Надеюсь, я не
очень нарушил ваши планы?
- Конечно.
- Что?
- Конечно.
- Вы что, кроме "конечно", ничего не знаете?
- Я грек.
На другом конце провода довольно рассмеялись.
- Какими зубными щетками вы пользуетесь, Гарри?
- Что? - испугался Гарри.
- Зубные щетки. Чем вы чистите зубы?
- Идите к черту!
- Встретимся по пути.
- Слушай, ты, сообразительная обезьяна! - разъярился мой собеседник. - Не
вздумай что-нибудь выкинуть! Мы знаем, как тебя зовут и твой телефон. Если будешь
совать нос не в свое дело, пожалеешь! Гарри там больше не живет. Понял?
- Вы убрали его?
- А ты что думаешь, отвели в кино?
- Жаль. Боссу это не понравится.
Я положил трубку и почесал шею. Затем вытащил из кармана ключ, вытер его
платком и осторожно положил на стол. Отодвинув штору, выглянул во двор, где не
обнаружил ничего подозрительного.
Я выключил свет, вытер дверную ручку и тихо открыл дверь. Моим глазам
открылось поразительное зрелище. За дверной косяк скрюченными, белыми, как воск,
пальцами держалось нечто, недавно являющееся человеком. Глубокие, голубые,
широко раскрытые глаза, серые волосы, от крови ставшие лиловыми, стекающая на
подбородок с превращенного в месиво виска струйка крови. Единственный не белый
палец до второго сустава разбит в лохмотья. Из разорванного мяса торчали осколки
кости. Словно осколок стекла, блестело что-то, недавно бывшее ногтем.
На мужчине был коричневый костюм с тремя оторванными и висящими под
разными углами накладными карманами, из-под которых виднелась темная альпаковая
подкладка . Живой труп едва дышал - его дыхание было чуть слышно, как далекие
шаги по опавшим листьям. Из открытого, как у рыбы, рта пузырилась кровь. Коридор
за ним был пуст, как свежевырытая могила.
Внезапно скрипнули резиновые подошвы, пальцы оторвались от двери, колени
подогнулись и, словно пловец на волне, тело нырнуло на меня.
Сцепив зубы, я с трудом затащил тяжелую ношу в комнату и осторожно опустил на
пол. Немедленно запер дверь, затем опять включил свет и направился к телефону.
Не успел я еще снять трубку, как парень откинулся. Послышался хрип, за которым
последовало молчание. Пальцы на уцелевшей руке слабо дернулись и замерли.
Вернувшись к нему, пощупал сонную артерию - никакого пульса. Целую минуту
продержал у его рта маленькое зеркальце, которое носил в бумажнике, но и на его
поверхности не появились следы дыхания. Итак, Гарри Мэтсон вернулся домой с
прогулки.
В замок вставили ключ, но когда входная дверь открылась, я уже спрятался в
ванной с револьвером в руке. Мужчина вошел быстро, как сообразительные кошки
проходят через распашные двери. Его глаза метнулись к люстре, затем опустились к
полу, а грузное тело замерло. Незнакомец уставился на труп.
Это был крупный мужчина в расстегнутом плаще, как будто он только что терялся
с прогулки. Он сдвинул на затылок серую фетровую шляпу, показав густую светложелтую
шевелюру. На широком розовом лице, как у крупного политикана,
нахмурились мохнатые брови. Рот постепенно кривился, будто в улыбке, хотя сейчас
улыбаться было нечему. На физиономии незнакомца не дрогнул ни один мускул,
только слышно было, как он причмокивал, гоняя во рту сигарету.
Здоровяк спрятал в карман связку ключей и несколько раз тихо повторил: "О,
боже". Затем он медленно и неуклюже опустился на колени. Незваный гость потрогал
огромными пальцами шею бедного Гарри, покачал головой и неторопливо обвел
глазами комнату. После осмотра в его глазах ничего не изменилось.
- Мертвее не бывает, - чуть громче сказал он.
Верзила медленно поднялся. Люстра ему нравилась не больше, чем мне, и он
выключил ее, включив торшер. Незнакомец достал спички и аккуратно раскурил
потухший окурок, поворачивая его в пламени. Затем задул спичку и спрятал ее в
карман. Все это было проделано медленно. При этом он не сводил глаз с трупа.
Здоровяк подошел бочком к дивану и опустился на краешек. Раздался ужасный
скрип пружин. Он протянул, не глядя, руку к телефону. В этот миг телефон зазвонил.
Мужчина испуганно вздрогнул, затем улыбнулся, снял трубку и сказал низким,
мелодичным голосом:
- Алло... Да, это Пэт.
С другого конца провода до меня донеслось неразборчивое ворчание, и я увидел,
как лицо Пэта Рида медленно наливается кровью. Скоро оно приняло цвет коровьей
печенки. Большая рука яростно тряхнула телефон.
- А, так это вы, мистер Большой Подбородок! - заорал он. - Знаешь что, олух
царя небесного? Труп лежит передо мной на полу... Как он сюда попал? Откуда мне,
черт побери, знать! Значит, ты решил грохнуть его здесь? Это будет тебе дорого
стоить, понятно? У меня никогда не было никаких убийств. Я выдал тебе парня, а ты
укокошил его прямо у меня под носом, черт бы тебя побрал! Я возьму штуку и ни
центом меньше. Ты сейчас же приедешь и заберешь его, ясно?
Большой Подбородок стал что-то ворчать. Пэт Рид слушал, не перебивая. Его глаза
приняли почти сонное выражение, физиономия побледнела. Он произнес
извиняющимся тоном:
- О'кей. Я просто пошутил... Позвони мне вниз через полчаса.
Он опустил трубку и встал. Рид не смотрел в сторону ванной, он вообще никуда не
смотрел. Управляющий начал что-то насвистывать. Он почесал подбородок и сделал
шаг к двери, остановился и опять почесал затылок. Большой Подбородок велел ему
что-то делать, и он собирался исчезнуть. Управляющий "Теннисон Армс" неожиданно
передумал у самой двери.
- А, черт! - громко воскликнул он. - Этот ненормальный кретин собирается
провести меня.
Он быстро обвел глазами комнату. Пэт Рид опустился на колени рядом с мертвым
Гарри Мэтсоном, перекатил тело и низко нагнулся над головой трупа. Рид недовольно
покачал головой, встал и схватил Мэтсона под мышки. Он бросил взгляд в сторону
ванной комнаты и медленно поволок тело, тяжело при этом дыша.
Управляющий "Теннисон Армс Эпартментс" все еще находился в полусогнутом
положении, когда я неслышно вышел из ванной. Может, в последний момент Рид и
услышал меня. Я переложил револьвер в левую руку, а в правой держал маленькую
карманную дубинку, которой нежно приложился к черепу здоровяка, за правым ухом.
Пэт Рид рухнул прямо на труп, головой между ног мертвеца. С его котелка
медленно скатилась шляпа. Рид не шевелился. Я переступил через тело незадачливого
управляющего и вышел из комнаты.
Я знакомлюсь с прессой
На Вестерн авеню я нашел телефонную будку и позвонил в контору шерифа.
Фиалка Макги уже собирался домой.
- Как зовут брата твоей жены, который работает в горчичнике Бэй-Сити?
- Малыш Кинкейд. Они называют его Куколка Кинкейд.
- Где его можно найти?
- Он обычно слоняется около городского муниципалитета. Надеется первым
раскопать какую-нибудь сенсацию у фараонов. А что?
- Я видел Мэтсона, - ответил я. - Знаешь, где он остановился?
- Нет. Он мне звонил.
- Сделаю для него все, что смогу. Ты вечером будешь дома?
- Почему бы и нет? Послушай, в чем дело?
Я промолчал об убийстве Мэтсона. Сел в машину и отправился в Бэй-Сити, куда
добрался около девяти. Полицейское управление занимало с полдюжины комнат в
городском муниципалитете. Я протолкался в комнату дежурного через кучку
неотразимых суперменов, затянутых в форму. В углу за столом с АКС сидел
здоровенный полицейский.
Когда я облокотился на стойку, мужчина в штатском, но с кобурой размером с
деревянную ногу, едва оторвал глаза от газеты, спросил: "Ну?" и сплюнул в
плевательницу, почти не повернув головы.
- Я ищу Куколку Кинкейда.
- Ужинает, - равнодушно ответил он.
- Благодарю. У вас есть комната для прессы?
- Ага. Еще у нас имеется туалет. Не желаете взглянуть?
- Не стоит так горячиться. Я не собираюсь осматривать достопримечательности
вашего славного городка.
- Комната прессы рядом с холлом, - брюнет опять плюнул в плевательницу. -
В ней никого нет. Куколка вот-вот вернется, если, конечно, не захлебнется в чашке
кофе.
В комнату вошел небольшого роста юноша с нежным лицом розового цвета и
невинными глазами. В левой руке он держал недоеденный сэндвич. Шляпа, словно
снятая с пройдохи-репортера из боевика, была сдвинута на затылок маленькой
белокурой головы, воротник рубашки - расстегнут, а галстук - сдвинут в сторону.
Парень отличался от киношного журналиста лишь тем, что не был пьян.
- Что-нибудь стряслось, ребята? - с деланным равнодушием поинтересовался он.
Рослый черноволосый полицейский в штатском еще раз сплюнул и заявил:
- Говорят, что мэр поменял кальсоны, но это только слухи.
Юноша механически улыбнулся и отвернулся.
- Этот парень разыскивает тебя, Куколка.
Кинкейд начал жевать бутерброд и с надеждой посмотрел на меня.
- Я друг Фиалки. Где мы можем поговорить?
- Пошли в комнату прессы, - предложил родственник Макги.
Когда мы выходили из дежурки, черноволосый фараон продолжал изучать меня
глазами человека, который хочет с кем-нибудь подраться и думает, что нашел
подходящую кандидатуру.
Мы вошли в комнату с длинным голым столом, покрытым шрамами от сигарет. В
комнате находились четыре стула, на полу лежала куча газет. На краю стола стояли два
телефона. Прямо в центре каждой стены висели засиженные мухами портреты
Вашингтона, Линкольна, Горация Грили и какого-то незнакомца. Кинкейд закрыл
дверь и уселся на угол стола. Он стал болтать ногой и сунул в рот остатки сэндвича.
- Я Джон Далмас, частный детектив из Лос-Анджелеса. Как насчет того, чтобы
съездить со мной на Алтар-стрит, номер 726 и рассказать, что вам известно о деле
Остриэна? Если хотите, позвоните Макги, чтобы он представил меня. - Я протянул
свою визитную карточку.
Юноша с невинными глазами соскочил со стола, спрятал визитку в карман, даже не
взглянув на нее, и прошептал мне на ухо:
- Подождите.
Он подкрался к картине Грили, слегка отодвинул ее и показал на микрофон,
спрятанный за полотном. Кинкейд оглянулся и подмигнул. Я кивнул в ответ. Он
вернул картину на место и отошел к столу.
- Микрофон, - прошептал парень. - Конечно, я не знаю, кто и когда слушает, и
вообще, работает ли эта чертова штука.
- Горацию Грили понравился бы такой фокус, - заметил я.
- Еще бы. Сегодня что-то тихо. Здесь, похоже, делать нечего. В случае чего. Ал
Диспейн потом сообщит, - уже громко произнес Куколка Кинкейд.
- Здоровый черноволосый коп ?
- Он самый.
- Чем он недоволен?
- Его понизили до обычного патрульного. Сегодня Ал выходной и околачивается
в управлении от нечего делать. Он такой заводной парень, что потребовался бы весь
личный состав городской полиции, чтобы вышвырнуть его из дежурки.
Я взглянул на портрет Грили и предостерегающе поднял брови.
- Ничего страшного, - тихо пояснил Куколка Кинкейд. - Надо же время от
времени подбрасывать им что-нибудь.
Он подошел к грязному умывальнику, вымыл руки и вытер платком. Когда юноша
прятал носовой платок, в комнату быстро вошел маленький седой мужчина среднего
возраста и равнодушно посмотрел на нас.
- Добрый вечер, шеф, - поздоровался Кинкейд. - Чем могу служить?
Шеф молча, без особого удовольствия разглядывал меня глазами цвета морской
волны. У него были упрямый рот, нос, как у хорька, и нездоровая кожа. Начальник
полиции Бэй-Сити не дотянул до необходимого для фараонов роста. Коротышка слегка
кивнул и спросил:
- Кто твой друг?
- Это знакомый моего шурина, частный детектив из Лос-Анджелеса. Его зовут...
- парень сунул руку в карман за моей визиткой. Он даже не запомнил моего имени.
- Что случилось? - резко произнес начальник полиции. - Частный детектив?
Какое у вас здесь дело?
- Я не сказал, что я у вас по делу, - ответил я.
- Очень рад это слышать. Доброй ночи.
Он быстро вышел, захлопнув за собой дверь.
- Шеф Андерс - замечательный парень, - громко проговорил Куколка Кинкейд.
- Лучше не бывает.
Он смотрел на меня, как испуганный кролик.
- Да, лучше не бывает, особенно в Бэй-Сити, - так же громко согласился я.
Несколько секунд я думал, что мальчишка вот-вот грохнется в обморок. Мы вышли
из здания муниципалитета и сели в мою машину.
Я остановился на Алтар-стрит, как раз напротив дома доктора Остриэна. Ветер
стих, и луна спряталась за легким туманом. С океана доносился слабый приятный
запах солоноватой воды и бурых водорослей. В бухте светились огоньки яхт и
дрожащие огоньки трех пирсов. Далеко в море, на большой барже, судя по обилию
света, что-то отмечали.
В этом месте улица заканчивалась высоким железным забором, ограждавшим
большой участок. Дома стояли только на одной стороне улицы. Со стороны океана -
узкий тротуар с низкой стенкой, за которой начинался крутой спуск к пляжу.
Куколка Кинкейд забился в угол. В тишине только светилась красная точка его
сигареты. В доме Остриэна над одной дверью горела маленькая лампочка. Короткая
бетонная дорожка вела к гаражу. На стене, рядом с воротами висела бронзовая
табличка с именем владельца: "Леланд М. Остриэн, доктор медицины".
- Ладно, прервал я молчание. - Что необычного в деле Остриэна?
- Ничего, - медленно ответил Кинкейд. - Разве что, благодаря вам, я попал в
переплет.
- Почему?
- Должно быть, кто-то слышал по микрофону, как вы упомянули адрес Остриэна.
Поэтому шеф Андерс и примчался посмотреть на вас.
- Может, Диспейн признал во мне коллегу и доложил шефу?
- Черта с два! Диспейн ненавидит Андерса. Еще на прошлой неделе Ал служил
лейтенантом-детективом, а сейчас он простой патрульный. Андерс не хочет, чтобы
кто-нибудь совался в дело Остриэна. Он, кстати, и нам не позволил написать о нем ни
строчки.
- Отличная у вас здесь пресса.
- У нас здесь отличный только климат, а пресса - всего лишь стая шавок.
- О'кей. Твой шурин работает детективом у шерифа. Все лос-анджелесские
газеты, за исключением всего лишь одной, поддерживают его. Однако шериф живет в
вашем городке и, как большинство людей, не может содержать свой двор в чистоте.
Значит, ты испугался?
Куколка Кинкейд выбросил сигарету в окно. Я наблюдал, как она падает по
небольшой дуге и слабо краснеет на узком тротуаре. Я нажал на педаль стартера.
- Извини, - произнес я. - Больше не буду тебя беспокоить.
- Я не трус! - резко произнес Кинкейд. - Что вас интересует?
Я выключил мотор, но не снял руки с руля.
- Во-первых, почему Мэтсон лишился лицензии. Он мой клиент.
- А... Мэтсон. Болтали, что он пытался шантажировать доктора Остриэна. Они не
только отобрали у него лицензию, но и выставили из города. Однажды пара
костоломов с пушками затолкала его в машину и велела держаться подальше от БэйСити.
Мэтсон обратился в полицию, но там над ним так смеялись, что хохот можно
было слышать в другом конце Бэй-Сити. Лично я не думаю, что ему угрожали
фараоны.
- Знаешь, кто такой Большой Подбородок?
- Нет, - после некоторого раздумья ответил Кинкейд. - У мэра есть шофер,
тупица по имени Мосс Лоренц. Он имеет подбородок, на котором можно разместить
пианино, но я никогда не слышал, чтобы его называли Большим Подбородком. Лоренц
раньше работал на Вэнса Конрида. Слышали о Конриде?
- Конечно, - ответил я. - Если бы этот Конрид вдруг захотел избавиться от
какого-либо надоедливого человека, особенно здесь, в Бэй-Сити, лучше Лоренца
исполнителя не найти. Ведь мэр всегда будет защищать его, до определенной степени,
конечно.
- Избавиться от кого? - переполошился Куколка.
- Они не только выперли Мэтсона из Бэй-Сити. Они еще и выследили его в
меблированных комнатах в Лос-Анджелесе, и над ним поработал некий Большой
Подбородок. Наверное, Мэтсон до последней минуты ковырялся в деле Остриэна.
- О господи, - прошептал Кинкейд. - Я об этом ничего не слышал.
- Когда я уезжал из Лос-Анджелеса, местные фараоны тоже ничего не знали о
смерти Гарри Мэтсона. Ты знал его?
- Чуть-чуть.
- Как, по-твоему, он был честным парнем?
- Ну, честным, как... да, по-моему, он был в порядке. Господи, неужели от него
избавились?
- Честный, как обычно бывают частные детективы? - пошутил я.
От неожиданного известия и шока Куколка Кинкейд захихикал, но в его смехе не
слышалось веселья. В квартале от нас остановилась машина, из которой никто не
вышел.
- Как насчет доктора Остриэна? Где он находился в ночь, когда убили его жену?
- О господи! Кто вам сказал, что ее убили? - подпрыгнул парень.
- Думаю, что это пытался сказать Мэтсон. Но еще сильнее, вероятно, он пытался
получить деньги за молчание. В любом случае бедняга Гарри не снискал любви
населения Бэй-Сити. Выбранный путь закончился для него знакомством с куском
свинцовой трубы. Скорее всего, это дело рук Конрида. Он, конечно, не любит
оплачивать счета. С другой стороны, убийство миссис Остриэн мужем было бы для
клуба Конрида чуть лучше, чем ее самоубийство из-за того, что она спустила все в
рулетку. Да, если бы убийцей оказался доктор, для Конрида это было бы чуть лучше.
Поэтому непонятно, почему Вэнс Конрид отделался от Мэтсона, если тот считал
убийцей доктора. Наверное, Гарри болтал еще кое о чем.
- Ну и куда привели вас эти рассуждения? - вежливо поинтересовался Куколка.
- Никуда. Просто я люблю размышлять вечерами, делая перед сном маску. А
теперь расскажите о человеке из лаборатории, который сделал анализ крови. Кто он?
Кинкейд закурил и уставился на машину, которая медленно двинулась в нашу
сторону с потушенными фарами.
- Его зовут Греб, - ответил юноша. - У него маленькая комнатушка в
городской поликлинике.
- Он числится в штате полиции?
- Нет, у них вообще нет лаборатории. Чему тут удивляться, если в Бэй-Сити нет
даже постоянного коронера, и его обязанности по очереди выполняют владельцы
похоронных бюро. Начальник полиции делает тут все, что хочет.
- Зачем ему это нужно?
- Ну, он, например, мог получить приказ от мэра, которому намекнули члены
игорного синдиката, на них работает Вэнс Конрид, или это был сам Вэнс. Может,
Конрид просто не хочет, чтобы боссы узнали о его связи с покойной миссис Остриэн.
Ведь такая популярность может сослужить незавидную службу клубу.
- Верно, - согласился я. - Этот водитель, наверное, заблудился.
Машина продолжала ползти к нам навстречу с черепашьей скоростью.
- Пока я еще здоров и при памяти, - добавил Куколка Кинкейд, - вам, может,
будет интересно также узнать, что медсестра доктора Остриэна когда-то состояла в
законном браке с Мэтсоном. Эта рыжая бабенка не пропускает ни одного мужика. Она
не красавица, но фигура что надо!
- Ну-ка, перебирайся побыстрее на заднее сиденье. Лежи тихо, как мышь, -
приказал я.
- Что...
- Делай, что я сказал! - рявкнул я. - Быстрее!
Малыш выскользнул из машины и нырнул в заднюю дверь. Я оглянулся и увидел
темную массу на полу. Затем я скользнул вправо, опять открыл дверцу и вывел на
узкий тротуар.
Машина подъехала уже близко. Неожиданно ее фары вспыхнули, и я мгновенно
пригнулся. Фары вспыхнули и тут же погасли. Машина остановилась.
Это был небольшой черный двухместный автомобиль. Примерно через минуту из
автомобиля вылез коренастый мужчина и направился в мою сторону. Я сунул
револьвер за пояс и пошел ему навстречу.
Незнакомец остановился, как вкопанный, когда увидел меня.
- Полиция, - кратко представился он. Изо рта у него торчала сигара, а правая
рука медленно поползла к бедру. - Отличная ночь, не правда ли?
- Чудесная ночь, - подтвердил я. - Легкий туман, но мне нравится туман. Он
смягчает воздух и...
- Где второй? - прервал меня незнакомец.
- Какой второй?
- Не шути со мной, чужак. Я видел огонек сигареты на правом сидении твоей
колымаги.
- Это был я. Просто я не знал, что запрещается курить на правом сидении.
- А, сообразительная макака. Кто ты и что тебе здесь нужно? - на его сальной
физиономии отражался едва пробивающийся сквозь туман лунный свет.
- О'Брайен из Сан-Матео. Совершаю маленькое путешествие.
Рука полицейского находилась почти у бедра.
- Водительское удостоверение, - он подошел почти вплотную.
- Сначала покажите то, что дает вам право требовать водительское
удостоверение, - заявил я.
Правая рука незнакомца сделала резкое движение, но мой револьвер уже смотрел
ему в живот. Рука замерла, словно превратилась в глыбу льда.
- А вдруг вы грабитель, - объяснил я. - Такие фокусы проделывались
неоднократно.
Коренастый мужчина стоял, будто парализованный, и едва дышал.
Затем он хрипло сказал:
- Есть разрешение на пушку?
- На каждый день недели. Покажите значок, и я спрячу оружие.
Через минуту незнакомец посмотрел по сторонам, словно надеясь, что появится
подмога. За своей спиной я слышал дыхание. Не знаю, услышал ли его коренастый
тип. Его собственное дыхание было достаточно горячим, чтобы можно было высушить
рубашку.
- Брось дурачиться! - с неожиданной яростью прорычал крепыш. - Ты всего
лишь вшивая двухдолларовая ищейка из Лос-Анджелеса.
- Мои ставки уже повысились, - возразил я. - Сейчас я беру два доллара
тридцать центов.
- Иди к черту! Нам не нравится, что ты тут что-то разнюхиваешь, ясно? Это
первое и последнее предупреждение.
Он направился к своей машине и уже поставил ногу на подножку. Затем его
толстая шея медленно повернулась и в лунном свете сверкнула сальная физиономия.
- Иди к черту! - добавил он. - А не то мы отправим тебя туда в ящике...
- Пока, сальная рожа, - попрощался я. - Очень приятно познакомиться.
Полицейский прыгнул в машину, рванул с места и быстро скрылся из вида.
Я погнал за ним. Когда он повернул направо, на бульвар Аргуэлло, а находился
всего в квартале от его тачки и свернул налево. Куколка Кинкейд сел и положил голову
на сиденье рядом с моим плечом.
- Знаете, кто это был? - прокаркал репортер. - Триггер Уимз, правая рука шефа
Андерса. Он мог запросто пристрелить вас.
- Если бы, да кабы, во рту выросли в грибы, - возразил я.
Через несколько кварталов я остановился, чтобы парень мог пересесть вперед.
- Где твоя машина? - поинтересовался я.
Он снял измятую репортерскую шляпу, хлопнул ею по колену и водрузил на
прежнее место.
- Около муниципалитета, на полицейской стоянке.
- Жаль. Придется тебе ехать в Лос-Анджелес на автобусе. Тебе не мешало бы
хоть изредка навещать сестру. Сегодня прекрасная возможность нанести визит.
Рыжая
Дорога извивалась, ныряла в каньоны и взлетала на холмы. Отсюда три пирса
казались очень далекими - тонкими линиями света на черном бархате моря. В
каньонах клубился туман, пахло зеленью. Но на холмах тумана не было.
Я проехал мимо маленькой, едва освещенной заправки, нырнул в очередной
широкий каньон и с полмили поднимался вдоль дорогого проволочного забора,
ограждающего невидимую с дороги виллу. Дома встречались все реже и реже. За
домом с круглой белой башней я свернул налево и проехал между единственными на
всем шоссе фонарями к большому оштукатуренному зданию. Сквозь задернутые
занавеси окон просачивался свет, слабо освещая колоннаду и скопление машин на
стоянке.
Это был клуб Конрида. Я не знал точно, зачем сюда приехал, но клуб казался
одним из мест, которые следовало посетить. Доктор Остриэн все еще был у пациентов.
В регистратуре городской поликлиники ответили, что он обычно возвращается около
одиннадцати, а сейчас только десять пятнадцать.
Я припарковался на свободном месте и направился вдоль колоннады.
Шестифутовый негр в форме южноамериканского фельдмаршала из комической оперы
открыл широкую дверь и сказал: "Вашу карточку, пожалуйста, сэр".
Я вложил доллар в коричневую ладонь. Огромные пальцы накрыли бумажку, как
ковш экскаватора. Другая рука смахнула нитку с моего левого плеча и незаметно
сунула металлический жетон в нагрудный карман.
- Новый босс строг, - прошептал негр. - Спасибо, сэр.
Я вошел в фойе, похожее на декорации "Бродвейской мелодии", снятой на МГМ .
Размером оно было не меньше площадки для игры в поло. Ноги утопали по щиколотку
в ковре. У стены были хромированные ступени, сделанные в виде корабельного трапа
и ведущие в главный зал. У входа стоял старший официант-итальянец с застывшей
улыбкой, двухдюймовой атласной полосой на штанах и пачкой позолоченных меню
под мышкой.
На второй этаж, где располагалось казино, вела лестница с белыми
эмалированными перилами. На потолке сияли звезды. За входом в бар, в котором, как
в зыбком кошмаре, царил фиолетовый полумрак, стояло огромное круглое зеркало,
украшенное египетским головным убором. Перед зеркалом расчесывала серебряные
волосы леди в зеленом наряде. Ее вечернее платье имело такой глубокий вырез на
спине, что открывалось значительно больше, чем обычно показывают женщины.
Гардеробщица в пижаме цвета персиков с маленькими черными драконами взяла
мою шляпу и с неодобрением посмотрела на костюм. Ее глаза были такими же
черными, блестящими и невыразительными, как кончики кожаных туфелек. Вместе со
шляпой я вручил ей четвертак. По сходням спустилась продавщица сигарет с
подносом, на котором могла бы поместиться пятифунтовая коробка с леденцами. Из
волос торчали перья, а одежды на девушке было как раз столько, чтобы прикрыть
трехцентовую марку. Одну прекрасную, длинную, голую ногу она выкрасила в золотой
цвет, другую - в серебряный. На лице продавщицы застыло холодное, презрительное
выражение дамы, у которой так много кавалеров, что она дважды подумает, прежде
чем отправиться на свидание к сногсшибательному магарадже с корзиной рубинов под
мышкой.
Я вошел в нежные фиолетовые сумерки бара, где тихо звенели стаканы и
раздавался приглушенный шум голосов. В углу дребезжало пианино и женоподобный
тенор выводил "Мой маленький ковбой" так же сокровенно, как бармен смешивает
"Мики Финн" . Понемногу я стал различать предметы. В баре сидело немало
посетителей, но свободные места были. Неожиданно раздался чей-то громкий смех, и
пианист выразил недовольство, пробежав пальцем по клавишам в стиле Эдди Дачина.
Мне удалось отыскать пустой столик у покрытой мягкой обивкой стены. Глаза
привыкли к фиолетовому полумраку, и теперь я даже разглядел певца-ковбоя. Его
волнистые рыжие волосы, вероятно, были выкрашены хной.
За соседним столиком сидела женщина тоже с рыжими волосами, разделенными
посередине пробором и зачесанными назад. Огромные, черные, голодные глаза, не
очень правильные черты лица и полное отсутствие косметики, за исключением
пылающего, как неоновая вывеска, рта. Под пиджак со слишком широкими плечами
она надела оранжевую блузку. Из робингудовской шляпы торчало черно-оранжевое
перо. Женщина улыбнулась, показав маленькие острые зубы. Но я не улыбнулся в
ответ.
Опустошив стакан, она постучала им по столу. Откуда-то выпорхнул официант в
белоснежном пиджаке и замер передо мной.
- Виски с содовой! - рявкнула рыжая голосом, в котором слышались пьяные
нотки.
Официант едва взглянул на нее и в ожидании уставился на меня.
- Бакарди с гренадином , - заказал я.
- Тебя стошнит от этой дряни, медведь.
Я даже не посмотрел в ее сторону.
- Значит, не хочешь играть, - слегка заплетающимся голосом заявила она. Я
закурил и выпустил кольцо дыма в мягкий фиолетовый воздух. - Тогда вали отсюда!
- дружелюбно добавила рыжая соседка. - Я могла бы подцепить с дюжину таких,
как ты, обезьян на каждом перекрестке Голливудского бульвара. Там шатаются толпы
безработных актеров и блондинок с рыбьими мордами, которые не откажутся
опохмелиться.
- При чем тут Голливудский бульвар? - спросил я.
- При том - только мужик с Голливудского бульвара не ответит вежливо
оскорбившей его девушке.
Сидящие за соседним столиком мужчина и женщина посмотрели в нашу сторону.
Мужчина с симпатией улыбнулся мне.
- Это относится и к тебе, - заверила его любительница шотландского виски.
- Вы меня еще не оскорбили, - возразил он.
- Меня опередила природа, красавчик.
Вернулся официант с подносом. Сначала он дал мне бакарди. Рыжая громко
возмутилась:
- О, эти официанты настоящие джентльмены. Они всегда пропускают даму
вперед.
- Прошу прощения, мадам, - ледяным тоном извинился официант и поставил на
ее столик бокал виски с содовой.
- Ничего страшного. Забеги как-нибудь, и я сделаю тебе маникюр, если раздобуду
тяпку. Этот парень платит за меня.
Официант посмотрел на меня, получил деньги, отдал сдачу, оставив чаевые, и
растворился между столиков.
Женщина пересела ко мне, не забыв захватить стакан с виски. Она поставила локти
на стол и положила подбородок на ладони.
- Вот это транжира. Я и не знала, что таких рыцарей еще делают. Я тебе
нравлюсь?
- Еще не понял, - ответил я. - Говори тише, а то тебя вышвырнут отсюда.
- Конечно! Пока я не начну бить зеркала, никто меня не трогает. Кроме того, я и
их босс вот так, - она крепко сжала два пальца и рассмеялась, отхлебнув виски. -
Где я тебя могла видеть?
- Да везде.
- А где ты меня видел?
- Тоже везде.
- Ага, - согласилась рыжая женщина. - Сейчас девушке трудно сохранить свою
индивидуальность.
- Конечно, она так легко растворяется в бутылке, что потом днем с огнем не
найдешь, - заметил я.
- Черта с два. Я могла бы назвать тебе с миллион людей, которые храпят с
бутылкой под головой вместо подушки, и им приходится кое-что впрыскивать, чтобы
они, проснувшись, не откинули копыта от белой горячки.
- Хм? - усомнился я. - Алкаши из кинобизнеса?
- Угу. Я работаю у парня, который колет их за десять баксов , а иногда берет
двадцать пять или даже пятьдесят.
- Чудненький бизнес, - позавидовал я.
- Конечно, если только он не прерывается очень быстро. Думаешь, он длится
долго?
- Чего бояться? Когда вас отсюда выставят, всегда можно переправиться куданибудь
с Палм Спринг.
- Кто собирается кого и откуда выставлять?
- Не знаю, ответил я. - О чем мы вообще говорили?
Привлекательностью эта рыжая девчонка не отличалась, но у нее были изгибы в
нужных местах. И, кроме того, она работала у человека, который колол пьяниц.
Я облизнул губы.
В бар вошел рослый брюнет и остановился в дверях, ожидая, когда его глаза
привыкнут к слабому свету. Затем он начал, не спеша, разглядывать посетителей.
Наконец его взгляд наткнулся на нас, и он направился в нашу сторону.
- Ого! - воскликнула рыжая. - Смотри, вышибала. Ты ведь с ним справишься?
Я не ответил. Она гладила щеку бледной рукой и искоса поглядывала на меня.
Пианист провел рукой по клавишам и завыл "Мы все еще можем мечтать, не так ли?"
Рослый мужчина остановился у нашего столика. У парня были черные блестящие
волосы, холодные серые глаза, словно нарисованные карандашом брови,
очаровательный рот и перебитый, но нормально сросшийся нос. Он спросил, почти не
разжимая губ:
- Давно вас здесь не видел или меня подводит память?
- Не знаю, - ответил я. - Все зависит от того, что вы пытаетесь вспомнить.
- Ваше имя.
- Не стоит напрягаться, - посоветовал я. - Мы не встречались.
Я вытащил из нагрудного кармана металлический жетон, визитку и бросил их на
столик.
- Этот билет мне подарил полковой барабанщик, который стоит на воротах. А на
карточке мое имя, возраст, вес, рост, отличительные приметы, количество судимостей
и дело, по которому я пришел к Конриду.
Черноволосый франт проигнорировал жетон, дважды прочитал визитку и даже
посмотрел на обратную сторону. Он одарил меня слащавой улыбкой. На рыжую
женщину этот любознательный тип не обращал ни малейшего внимания. Брюнет
постучал ребром карточки по столу и фыркнул, как очень молодая мышь. Моя соседка,
уставившись на потолок, притворилась, что зевает.
- Значит, вы один из этих частных сыщиков, - сухо проговорил он. - Какая
жалость, что Мистер Конрид первым утренним самолетом улетел на север в
небольшую деловую поездку.
- Должно быть, днем на Сансете я видела его двойника в сером "корде" , -
вмешалась рыжая пьянчужка.
- У мистера Конрида нет серого "корда".
- Он вешает тебе лапшу на уши, - объявила рыжая. - Держу пари, Конрид
сейчас наверху мухлюет за рулеткой.
Брюнет по-прежнему не смотрел на нее. Это подчеркнутое игнорирование
производило большее впечатление, чем пощечина. Ее лицо медленно побледнело.
- Ну что же, спасибо за разъяснение. Может, как-нибудь в другой раз, -
предложил я.
- Конечно, но мы не пользуемся услугами частных детективов. Какая жалость.
- Скажешь еще "какая жалость", и я закричу, - предупредила рыжая пьяница.
Брюнет сунул визитку в карман и встал.
- Надеюсь, вы понимаете, - туманно пояснил он. - Так что...
В этот момент девчонка фыркнула и выплеснула виски ему в лицо. Парень
отскочил от столика, достал накрахмаленный белый платок и, тряся головой, быстро
вытер лицо. Когда он отнял платок, на воротнике осталось большое пятно.
- Какая жалость, - извинилась рыжая скандалистка. - Я приняла вас за
плевательницу.
- Забирай ее отсюда, - промурлыкал брюнет. - И чем быстрее, тем лучше.
Он быстро вышел из бара, прижав платок ко рту. К нашему столику подошли два
официанта. Все посетители бара наблюдали за нами.
- Первый раунд прошел в неинтересной борьбе, - прокомментировала рыжая. -
Оба боксера действовали в осторожной манере.
- Не хотел бы я находиться рядом с тобой, когда ты разозлишься по-настоящему,
- заметил я.
Ее голова неожиданно дернулась, и мертвенно-бледное лицо с ярко-красными
губами прыгнуло на меня. Она прижала руку ко рту и закашляла, словно больная
туберкулезом. Рыжая любительница острых ощущений потянулась к моему стакану,
проглотила бакарди с гренадином, и ее начало трясти. Затем для чего-то открыла
сумочку и, закрывая столкнула ее на пол. Под мой стул упал позолоченный портсигар.
Для того, чтобы достать его, пришлось встать и отодвинуть стул. Один из официантов,
стоящий у меня за спиной, вежливо поинтересовался:
- Помочь?
Когда я нагнулся, со столика упал пустой стакан. Поднимая портсигар, случайно
увидел небольшую фотографию крупного брюнета, украшавшую крышку. Я опустил
портсигар в сумочку, взял рыжую за руку, а официант, предлагавший помощь, - за
другую. Девчонка непонимающе смотрела на нас, крутя шеей, будто та затекла.
- Мамусик чуть не откинулась, - хриплым голосом проговорила она, когда мы
выходили из бара. Рыжая так шаталась, словно пыталась доставить мне как можно
больше хлопот. Мы выбрались из фиолетовых сумерек в ярко освещенное фойе.
- Женский туалет, - официант кивнул на дверь, не уступающую великолепием
боковому входу в Тадж-Махал. - Там сидит тяжеловес, который может справиться с
кем угодно.
- Черта с два женский туалет! - гнусавым голосом возразила рыжая женщина. -
И отпусти мою руку, мажордом. Меня отлично отвезет мой дружок.
- Он не ваш дружок, мадам. Он даже не знает вас.
- Брось, макаронник. По-моему, ты не очень-то вежлив с дамой. Смойся, прежде
чем я забуду о своем воспитании и плюну в тебя.
- О'кей. Я справлюсь сам, - заверил я официанта. - Она пришла одна?
- Да, - официант отошел от нас.
Я вытолкнул новую подругу на холодный, туманный воздух и повел ее вдоль
колоннады, чувствуя, как с каждым шагом походка женщины становится все
увереннее.
- Ты отличный парень, - простодушно заявила она. - А я отлично вас всех
разыграла. Вы прекрасный парень, мистер. Я и не надеялась выбраться оттуда живой.
- Почему?
- Мне пришла в голову дурацкая идея, как добывать деньги. Пусть лучше она
пылится вместе с другими такими же кретинскими идеями, которые постоянно
возникают в моем котелке. Как будем выбираться? Я приехала на такси.
- Кстати, как тебя зовут?
- Хелен Мэтсон.
Я не подпрыгнул, так как давно догадался, что имею дело с медсестрой доктора
Остриэна.
Пока мы шли по мощеной дорожке к парковочной стоянке, Хелен опиралась на
мою руку. Я открыл дверь своей колымаги. Она упала на сиденье и откинула голову.
Перед тем, как закрылась дверь, я поинтересовался:
- Не расскажешь мне еще кое-что? Что это за физиономия на крышке портсигара?
Кажется, я его где-то видел.
- Старый дружок, - она открыла глаза, - который мне осточертел. Он... - ее
глаза в ужасе широко раскрылись, челюсть отвисла.
Я едва услышал слабый шорох у себя за спиной.
В лопатку уперлось что-то твердое, и приглушенный голос любезно сообщил:
- Тихо, приятель. Ограбление.
Револьвер переместился к моему уху, и в моей голове вспыхнул огромный розовый
фейерверк. Затем волнами появилась темнота, которая скоро поглотила меня.
Горькое пробуждение
Я почувствовал запах джина. Не такой, как обычно после нескольких рюмок, а
словно я выкупался в Тихом океане, состоящем из чистого джина. Джин был везде -
на волосах, на бровях, на физиономии, на рубашке. Я лежал без плаща на чьем-то
ковре и смотрел на фотографию в рамке, стоящую в углу камина.
По мнению хозяина, снимок, очевидно, должен претендовать на высокий
художественный вкус. Однако на меня фото не произвело впечатления. С фотографии
смотрело вытянутое, несчастное лицо. В углу виднелась неразборчивая надпись.
Я дотронулся до виска, и меня от головы до пяток пронзила боль. Застонал, но
потом мне показалось неприличным стонать. Я медленно и осторожно перекатился на
живот. При этом с груди скатилась пустая бутылка из-под джина. Кто бы мог
подумать, что в одной бутылке может оказаться столько джина!
Я подтянул под себя колени и некоторое время стоял на четвереньках,
принюхиваясь, как собака, которая не может закончить обед, но и не хочет бросать его.
Осторожно покрутил головой, и боль немедленно вернулась. Кое-как встал и
обнаружил, что я босой.
Я находился в уютной квартире - не очень дешевой, не очень дорогой. Обычная
мебель, обычная лампа с абажуром-барабаном, обычный ковер. На кровати в
желтовато-коричневых шелковых носках лежала женщина, вся исцарапанная, из
глубоких ран сочилась кровь. На животе лежало толстое банное полотенце, скрученное
почти в веревку. Открытые глаза смотрели в потолок, рыжие волосы разделены
посередине и зачесаны назад.
На левой груди - ожог размером с ладонь, в центре которого виднелось пятнышко
яркой крови. На боку засох ручеек крови.
Рядом валялась одежда, в основном ее. Тут же, на кровати, лежал мой плащ, а на
полу лежали наши туфли. Я сделал к кровати несколько осторожных шагов, словно
шел по тонкому льду. Взял плащ и проверил карманы - все на месте. В кобуре под
мышкой, конечно, пусто. Я обулся и напялил плащ, затем нагнулся над мертвой Хелен
Мэтсон и поднял полотенце. Под ним лежал мой револьвер. Я стер пятна крови с дула,
зачем-то понюхал его и быстро спрятал в кобуру.
В коридоре раздались тяжелые шаги, голоса и нетерпеливый стук. Я посмотрел на
дверь и подумал: "Интересно, когда они попробуют открыть ее?" В этот миг кто-то
дотронулся до ручки, но дверь оказалась заперта. Мне стало так смешно, что я чуть не
рассмеялся вслух.
Я заглянул в ванную комнату - на полу лежали два коврика, а под самой ванной
- аккуратно сложенная подстилка. Примерно в метре над ванной находилось окно. Я
тихо закрыл дверь, встал на край ванны и выглянул в окно. Квартира находилась на
шестом этаже. Рядом располагалось окно, до которого при желании можно было
дотянуться. Вдруг оно незаперто и у меня хватит времени выбраться из квартиры.
В дверь застучали настойчивее.
- Откройте или мы взломаем дверь.
Подумаешь - обычные фараонские разговоры. Они не станут ломать дверь, так
как у портье можно достать ключ. К тому же, выламывать дверь без топора, одними
ногами - не такое уж легкое дело.
Я снял с вешалки полотенце и опять вышел в комнату, чтобы прочитать надпись на
фотографии - "С любовью, Леланд".
Ну и болван же этот доктор Остриэн. Я схватил фотографию, закрылся в ванной и
спрятал ее в шкафчик под полотенца. Даже если они окажутся хорошими фараонами,
что маловероятно (ведь это Бэй-Сити), у них уйдет немало времени, прежде чем они
найдут карточку. Я почему-то был уверен, что нахожусь в Бэй-Сити. Уверенность,
наверное, вызвал морской воздух.
Высунувшись из окна, я ударил ногой в соседнее окно. Раздался грохот, который,
кажется, был слышен за милю. Во входную дверь продолжали монотонно стучать.
Обернув левую руку полотенцем, я открыл задвижку. Наивно рассчитывать, что
после меня не останутся отпечатки. Естественно, бесполезно доказывать, что я не был
в квартире Хелен Мэтсон. Я только хотел, чтобы мне поверили, как я туда попал.
Внизу какой-то мужчина садился в машину. Он даже не взглянул наверх. В
квартире, куда я хотел залезть, по-прежнему было темно. Мне кое-как удалось
забраться в соседнее окно. Ванна оказалась завалена битым стеклом. Собрал все
стекло, завернул его в полотенце и спрятал. Затем другим полотенцем вытер
подоконник и край ванны, на котором стоял, вытащил револьвер и открыл дверь.
Я попал в более просторную, чем у Хелен Мэтсон, квартиру. В комнате никого не
было. На стенах висели розовые пыльные коврики, в углу стояла двуспальная кровать.
Из спальни я перешел в гостиную с зашторенными окнами и запахом пыли. Зажег
торшер, пробежал по ручке кресла рукой - на пальце осталась пыль. На стуле стояло
радио, рядом - этажерка и книжный шкаф, забитые книгами. На высоком комоде из
темного дерева я заметил сифон, графин и четыре перевернутых стакана. Я отхлебнул
немного виски из графина. Голове стало хуже, но в общем мое самочувствие
улучшилось.
Не выключив свет, вернулся в спальню и стал рыться в шкафах. В одном висела
мужская одежда с именем владельца - "Джордж Тальбот". Его одежда показалась мне
немного малой, но я все же нашел подходящую пижаму, халат, тапочки и разделся.
После душа запах джина почти исчез. Стук в дверь соседней квартиры прекратился
- значит, полиция уже там. Я надел пижаму, халат, тапочки мистера Тальбота,
побрызгал на волосы его одеколоном и причесался. Надеюсь, мистер и миссис
Тальботы отлично отдыхают и не очень торопятся домой.
Вернувшись в гостиную, отхлебнул из графина, закурил сигару Тальбота и открыл
дверь. На лестничной площадке кашлял маленький, белокурый полицейский с
пронзительным взглядом. Складка на голубых брюках была острой, как нож. Парень
имел вид опытного, сообразительного фараона.
- Что происходит, сержант? - зевнул я.
Он уставился на меня проницательными красновато-коричневыми глазами с
золотистым оттенком, который редко встречается у блондинов.
- В соседней квартире маленькое ЧП. Ничего не слышали? - поинтересовался он
с легким сарказмом.
- Это у Морковки, что ли? Ха, ха. Очередная пьянка, да?
Фараон не сводил с меня внимательных глаз. Затем он позвал:
- Эй, Ал!
Из открытой двери квартиры Хелен Мэтсон вышел брюнет шестифутового роста,
весом примерно с двести фунтов, с глубокими невыразительными глазами. Это был Ал
Диспейн, с которым я совсем недавно имел содержательную беседу в полицейском
управлении Бэй-Сити.
Маленький полицейский объяснил:
- Это жилец из соседней квартиры.
Диспейн подошел ко мне вплотную и заглянул в глаза. Он спросил почти шепотом:
- Фамилия?
- Джордж Тальбот, - с большим трудом мне удалось ответить нормальным
голосом.
- Слышали какой-нибудь шум до нашего приезда?
- Около полуночи, кажется, они поссорились, как обычно, - я показал пальцем
на соседнюю квартиру.
- Вот как? Знакомы с дамой?
- Что вы! Я не дружу с подобными дамами.
- Теперь, если даже захотите, ничего не получится. Ее грохнули.
Он очень нежно толкнул меня в грудь здоровенной лапой. Не убирая руку,
обшарил меня взглядом с ног до головы. Затолкав меня в квартиру мистера Тальбота,
он бросил через плечо:
- Заходи и не забудь закрыть дверь. Коротышка.
Полицейский закрыл дверь. Его глаза заблестели.
- Прекрасная сказка, - равнодушно проговорил Диспейн. - Держи его на
мушке. Коротышка.
Коротышка выхватил полицейский револьвер и облизнул губы.
- Здорово, - прошептал он. - Вот это класс!
Наполовину вытащив наручники, парень воскликнул:
- Как ты догадался. Ал?
- О чем догадался? - Диспейн не сводил с меня глаз. Он нежно спросил: - Ты
что, собирался спуститься за газетами?
- Конечно, он и есть убийца! - заверещал Коротышка. - Он пробрался сюда
через ванную и надел одежду владельца квартиры. Хозяева отсутствуют - смотри,
какой слой пыли, окна закрыты, спертый воздух.
- Коротышка у нас ученый коп, - мягко заметил Диспейн. - Но не переживай
- и на старуху бывает проруха.
- Почему же он носит форму, если он такой ученый? - поинтересовался я.
Маленький полицейский покраснел, а Ал Диспейн сказал:
- Поищи его одежду и пушку, да поторопись. Если мы будем действовать быстро,
то можем записать арест на свой счет.
- Ты же еще официально не знаешь об этом деле, - осторожно заметил
Коротышка.
- Мне нечего терять.
- А я могу лишиться и этой формы.
- Воспользуйся случаем, мальчик. Этот идиот Рид не может поймать даже мухи.
Полицейский скрылся в спальне. Мы с Диспейном стояли, не шевелясь. Он только
снял руку с моей груди.
- Только ничего не говори, - слегка растягивая слова, попросил он. - Я хочу
догадаться сам.
Из спальни донесся звук, напоминающий лай терьера, обнаружившего крысиную
нору. В гостиную вернулся Коротышка. В одной руке он держал мою пушку, а в другой
- бумажник.
- Из этой штуки стреляли, - он осторожно держал револьвер платком. - И этого
типа зовут вовсе не Тальбот.
Диспейн даже не шелохнулся. На его непроницаемой физиономии не шевельнулся
ни один мускул. Брюнет только слегка улыбнулся уголками большого и довольно
грубого рта.
- Не может быть. Не может быть, - и оттолкнул меня стальной лапой. -
Одевайся, милок. Только не возись очень долго с галстуком. Нам нужно кое-куда
съездить.
Ко мне возвращается револьвер
Мы вышли на лестничную площадку. Дверь в квартиру Хелен Мэтсон была
открыта. Там все еще горел свет, а изнутри доносились спорящие голоса. Около двери
курили двое мужчин с носилками.
Мы спустились в холл, в котором собрались с полдюжины жильцов - три
заспанные женщины в халатах, лысый мужчина, похожий на редактора, еще двое
стояли в тени. Около входной двери, что-то насвистывая, прохаживался полицейский в
форме. Он не обратил на нас ни малейшего внимания. На тротуаре толпилась кучка
зевак.
- Веселенькая ночка для нашего тихого городка, - прокомментировал Ал
Диспейн.
Мы подошли к черному автомобилю без полицейских эмблем. Диспейн устроился
за рулем и дал мне знак сесть рядом. Коротышка забрался на заднее сиденье. Он давно
спрятал револьвер, но кобуру не застегнул и держал руку рядом.
Ал Диспейн рывком тронулся с места. Взвизгнув шинами, мы свернули за
ближайший угол, успев заметить быстро мчавшуюся большую черную машину с двумя
красными мигалками.
Диспейн сплюнул в окно и, растягивая слова, произнес с презрением:
- Шеф опоздает даже на собственные похороны. Здорово мы ему утерли нос.
- Еще неизвестно, кто кому, - донесся с заднего сиденья противный голос. -
Скорее всего, получим бессрочный отпуск.
- Если не будешь свистеть, попадешь в уголовку.
- Нет уж, лучше я буду носить форму, но спать спокойно.
Диспейн промчался несколько кварталов, затем сбавил скорость.
- Это не дорога в управление, - встревожился Коротышка.
- Не будь ослом, - посоветовал Ал Диспейн.
Он свернул на тихую улицу с хвойными деревьями и маленькими аккуратными
домиками за такими же маленькими аккуратными лужайками. Диспейн мягко
остановил машину и выключил мотор. Он повернулся к малышу-фараону.
- Думаешь ее укокошил этот парень, Коротышка?
- Стреляли из его револьвера, - осторожно ответил малыш.
- В кармашке лежит фонарик. Посмотри на его затылок.
Коротышка фыркнул, что-то щелкнуло, и сзади загорелся фонарик. Я почувствовал
его дыхание на затылке. Парень нажал на больное место, и я охнул. Фонарик погас, и
нас вновь окутала темнота.
- Кажется, его оглушили, - неуверенно произнес Коротышка.
- Так же, как и девчонку, - равнодушно добавил Диспейн. - На ней, правда, это
не очень сильно заметно. Ее вырубили, чтобы раздеть и оставить следы когтей, прежде
чем застрелить. Хотели, чтобы все выглядело, как обычное изнасилование. Девку
грохнули из револьвера, завернутого в банное полотенце. Поэтому никто не слышал
выстрела. Кстати, кто позвонил в полицию?
- Откуда мне, черт побери, знать? Часа в два, минут за пять до твоего прихода,
когда Рид еще искал фотографа, позвонил какой-то тип с хриплым голосом.
- О'кей. Если бы ее грохнул ты, как бы ты выбирался из ее берлоги?
- Просто бы вышел через дверь. Почему бы нет? Эй, ты! - рявкнул он на меня.
- Почему ты не ушел?
- У меня есть маленькие секреты, - ответил я.
- Ты ведь не полез бы в вентиляционную шахту, Коротышка, так ведь? Ты бы не
вломился в соседнюю квартиру и не стал бы притворяться, что живешь там, правда? И
уж, конечно, никогда бы не сообщил фараонам, да?
- Черт! - воскликнул Коротышка. - Если бы я совершил убийство, я бы,
естественно, не стал вести себя, как последний идиот.
- Убийцы очень редко бывают последними идиотами, - согласился Ал Диспейн.
- За исключением нашего. Он почему-то позвонил.
- Да, никогда не знаешь, что ждать от этих сексуальных маньяков, -
нравоучительно произнес Коротышка. - А что, если их было двое, и второй вырубил
нашего красавчика, чтобы смыться?
- Привет, сексуальный маньяк, - хрипло рассмеялся Ал Диспейн и ткнул меня в
ребра твердым, как дуло револьвера, пальцем. - Надо же, сидит себе и смотрит, как
мы балбесы, рискуем работой и спорим, а сам ведь все знает, но молчит. Мы даже не
знаем, кто эта девчонка.
- Я снял эту рыжую в клубе Конрида, - объяснил я. - Вернее, она меня сняла.
- Знаешь, кто она?
- Нет, она была не очень-то разговорчива. Я помог выбраться ей на свежий
воздух, и дама попросила меня отвезти ее домой. Когда я грузил девчонку в машину,
кто-то двинул мне по черепу. Очнулся я на ковре в квартире рыжей девки, а сама
хозяйка уже была холодной.
- Что ты делал в клубе Конрида? - спросил Диспейн.
- Подстригался. Что люди делают в барах? Эта рыжая скандалистка, похоже,
была чем-то напугана. Она плеснула виски в физиономию боссу, и мне стало немного
ее жаль.
- Мне тоже всегда жалко рыжих, - согласился Ал Диспейн. - Парень, который
вырубил тебя, должен обладать силой слона, если он затащил твою тушу на шестой
этаж.
- Тебя когда-нибудь оглушали? - поинтересовался я.
- Нет, - ответил Ал. - А тебя. Коротышка?
Коротышка противным голосом сообщил, что его тоже не оглушали.
- Так вот, - объяснил я, - это похоже на сильное опьянение. Ты думаешь, я
очухался в машине, и у этого типа была пушка, которая не позволила мне шуметь? Он
заставил нас с девчонкой подняться наверх и там опять вырубил меня. Только я ничего
не помню, что происходило между двумя отключениями.
- Я слышал о подобных случаях, - произнес Диспейн, - хотя и не верил, что
такое возможно.
- Так как убийца не мог без посторонней помощи затащить меня на шестой этаж,
значит, такое возможно.
- Я бы сумел поднять тебя. Я таскал ребят и потяжелее, - сказал черноволосый
полицейский.
- Ладно. Тебе все же придется признать, что он оттащил меня наверх. Что будем
делать дальше? - поинтересовался я.
- Не пойму, зачем ему понадобилось все усложнять? - спросил Коротышка.
- Оглушить человека - раз плюнуть, - объяснил Ал Диспейн. - Ну-ка, дай его
пушку и бумажник.
Коротышка неохотно повиновался. Ал Диспейн понюхал револьвер и небрежно
опустил его в правый карман плаща. Он раскрыл бумажник, проверил его содержимое
при свете лампочек приборного щитка и спрятал. Диспейн завел машину и выехал на
бульвар Аргуэлло. Там он остановился у освещенного красной неоновой вывеской
бара, открытого даже в такой час.
- Позвони отсюда. Коротышка, - бросил через плечо бывший лейтенантдетектив.
- Скажи дежурному, что мы напали на горячий след и отправляемся за
обвиняемым в убийстве на Брайтон-авеню. Пусть он передаст шефу, что тот опять
лопухнулся.
Коротышка вылез из машины, закрыл заднюю дверь и хотел что-то сказать, но
передумал и быстро направился в бар.
Ал Диспейн рванул с места и через несколько секунд мы уже мчались со скоростью
сорок миль в час. Он хрипло рассмеялся. Еще через квартал стрелка спидометра
достигла цифры "50". Однако у школы Диспейн остановился.
Когда он тормозил, я выхватил из кармана его плаща свой револьвер. Парень сухо
рассмеялся и сплюнул в открытое окно.
- О'кей. Для чего, думаешь, я его сунул в правый карман? Я разговаривал с
Фиалкой Макги. Они там, в меблированных комнатах нашли Мэтсона и сейчас
обрабатывают управляющего.
Я отодвинулся в угол, опустив револьвер.
- Учти, мы за пределами Бэй-Сити, - предупредил я. - Что сказал Макги?
- Он сказал, что вывел тебя на Мэтсона, но он не знает, встречались вы с ним или
нет. Управляющий меблирашками - не знаю, как его зовут - пытался сплавить труп
в каком-то темном переулке, когда его засекла патрульная машина. Макги объяснил,
что если ты встретился с Мэтсоном, то обязательно очутишься в какой-нибудь
передряге в Бэй-Сити и, наверняка, очухаешься после отруба рядом с каким-нибудь
трупом.
- Я не встречался с Мэтсоном, - произнес я.
Я чувствовал, что Ал Диспейн пристально смотрит на меня из-под густых черных
бровей.
- Все равно, твое положение дрянь! - безапелляционно заявил он.
Левой рукой, так как правая была занята револьвером, я вытащил сигарету и
прикурил от зажигалки на приборном щитке.
- Зачем ты вывез подозреваемого за пределы города? - поинтересовался я.
- Наверное, чтобы меня облили ведром грязи, если не успею быстро распутать это
дело.
- Похоже, я и есть это ведро грязи, - признался я. - Наверное, нам нужно
объединиться, чтобы раскрыть три убийства.
- Три?
- Да. Хелен Мэтсон. Гарри Мэтсон и жена доктора Остриэна. Все они связаны
между собой.
- Я решил избавиться от Коротышки, - спокойно объяснил Ал Диспейн, -
потому что он малыш, а шеф любит маленьких полицейских. Коротышка потом может
все свалить на меня. Итак, с чего начнем?
- Можно начать с розысков Греба, который работает в лаборатории городской
поликлиники. Вполне вероятно, что он подменил образец крови миссис Остриэн. Тебя
не будут разыскивать?
- Едва ли. Наши фараоны не привыкли ловить своих.
Диспейн завел мотор.
- Можешь вернуть мой бумажник. Тогда я спрячу револьвер.
Он опять хрипло рассмеялся и вернул мне бумажник.
Большой подбородок
Греб жил на Десятой улице на противоположной стороне города. Бунгало какой-то
неправильной формы, большие пыльные кусты гортензии и других маленьких чахлых
растений производили впечатление, что хозяин дома всю жизнь напрасно пытался
сделать что-то из ничего.
Диспейн выключил свет и предложил:
- Понадобится помощь, свистни. Если появятся фараоны, прорывайся на
Десятую. Я тебя там подберу. Не думаю, что они прискачут. Сегодня все наши
фараоны околачиваются на Брайтон авеню.
Посмотрев по сторонам, я направился к дому и нажал звонок. Тишина. Позвонил
еще раз и потянул ручку, но дверь оказалась запертой.
Затем спустился с маленького крыльца, обогнул дом и подошел к гаражу. На
воротах висел амбарный замок, который свалится, если на него хорошенько дунуть. Я
посветил под ворота и увидел колеса автомобиля. Вернувшись к дому, принялся
громко колотить в дверь.
Внутри скрипнула дверь, и раздался тихий голос:
- Да?
- Мистер Греб?
- Кто же еще?
- Мне необходимо поговорить с вами по важному делу.
- А мне необходимо спать, мистер. Приходите завтра утром.
Его голос очень напоминал голос, который я слышал по телефону в "Теннисон
Армс Эпартментс".
- Хорошо, я приду завтра в лабораторию. Кстати, где она находится?
- Ну-ка убирайтесь отсюда! - после некоторой паузы донесся сердитый голос. -
Пока я не вышел и не отделал вас.
- Так дела не делаются, мистер Греб, - заявил я. - Вы уверены, что не можете
уделить мне несколько минут, ведь все равно вы встали.
- Угомонитесь, а не то разбудите больную жену. Если я выйду...
- Спокойной ночи, мистер Греб, - попрощался я.
Вернувшись к машине, объяснил Алу Диспейну:
- Это работа для двоих. В доме сидит какой-то отвязный парень. По-моему, это
тот тип, которого называют Большой Подбородок.
- Ого. Так ведь это он убил Мэтсона, - Ал Диспейн пересел на мое место,
высунулся из окна и плюнул прямо в пожарный кран, до которого было не меньше
восьми футов. Я промолчал.
- Если парень, которого ты называешь Большим Подбородком, Мосс Лоренц, то я
его знаю. Нужно пробраться в дом. Может, узнаем что-нибудь важное.
- Захват дома, как в боевиках?
- Сдрейфил?
- Я? Конечно, сдрейфил. В гараже стоит машина. Так что скорее всего он держит
Греба в доме... и пытается решить, что делать.
- Если это Мосс Лоренц, то у него совсем нет мозгов, - проворчал Диспейн. -
Лоренц - первосортный идиот. Он ведет себя разумно только в двух случаях: когда
сидит за рулем и когда у него в руках пушка.
- И еще, когда держит кусок свинцовой трубы, - добавил я. - Я хотел сказать,
что Греб мог исчезнуть, оставив машину в гараже, и этот Большой Подбородок...
Диспейн нагнулся посмотреть на часы на приборном щитке.
- По-моему, Греб пустился в бега. В противном случае он был бы уже дома. Ему
кто-то, наверное, посоветовал смыться.
- Ты пойдешь со мной или нет? - не выдержал я. - Кто мог посоветовать Гребу
скрыться?
- Тот, кто уговорил его подменить образцы крови, если это действительно
произошло. - Ал Диспейн открыл дверцу, выскользнул из машины и огляделся по
сторонам. Он расстегнул плащ и поправил кобуру под мышкой. - Может, мне удастся
обдурить Лоренца. Только держи руки все время на виду и, ради бога, не хватайся за
револьвер. Это наш единственный шанс.
Мы вернулись на крыльцо.
- Что нужно? - проворчали из-за зеленой шторы.
- Привет, Мосс, - поздоровался Диспейн.
- Кто это?
- Ал Диспейн, Мосс. Я тоже участвую в игре.
Последовало долгое молчание. Затем голос из дома спросил:
- Кто с тобой?
- Парень из Лос-Анджелеса. С ним все в порядке.
- В чем дело? - после очередной паузы.
- Ты один?
- С дамой, но она не слышит тебя.
- Где Греб?
- В самом деле, где этот придурок? В чем дело, легавый? Выкладывай.
Ал Диспейн разговаривал таким спокойным голосом, словно сидел у себя дома и
слушал радио.
- Мы работаем на одного и того же человека, Мосс.
- Ха, ха, - раздался недоверчивый смех.
- В Лос-Анджелесе нашли труп Гарри Мэтсона, и городские детективы уже
поняли, что это убийство связано со смертью жены Остриэна. Действовать необходимо
быстро. Босс устроил себе алиби, уехав на север, а нам что делать?
- Что за труха? - с сомнением пробормотал Лоренц.
- Да, от всего этого что-то дурно пахнет. Похоже, из тебя решили сделать козла
отпущения. Открой дверь. Ты же видишь, у нас против тебя ничего нет.
- К тому времени, когда я открою дверь, у вас обязательно что-нибудь появится,
- заявил Большой Подбородок.
- Я думал, что ты мужик, а ты ведешь себя, как баба, - стал издеваться Диспейн.
Окно закрылось, и моя рука метнулась к карману.
- Не будь идиотом, - проворчал Ал. - Этот тип наш единственный шанс. Он
нужен нам целый и невредимый.
Внутри раздались тихие шаги. Дверь открылась, и в проеме показалась фигура с
огромным кольтом в руке. Да, эту обезьяну не зря назвали Большим Подбородком. С
его рожи, словно огромный плуг, торчала здоровенная челюсть, Лоренц оказался
намного крупнее Диспейна.
- Ну, выкладывай, в чем дело? - рявкнул Мосс Лоренц.
Не обращая никакого внимания на кольт. Ал Диспейн с пустыми руками шагнул
вперед и без малейших раздумий неожиданно ударил правой ногой бандита в пах.
Большой Подбородок согнулся и попятился назад, пытаясь спрятаться в доме, но
мы насели на него с двух сторон. От неожиданности Лоренц не успел нажать курок.
Диспейн нанес ему страшный удар по голове, - а я - по правой руке. Меня, как
магнит, притягивала его челюсть, но в правой руке бандит держал пушку, поэтому
пришлось выбрать руку. Револьвер вылетел из лапы Мосса Лоренца, он упал на
колени, но тут же вскочил, и как разъяренный бык, бросился на нас. Мы достойно
встретили громилу. Он рухнул, и мы упали на него сверху.
Диспейн поднялся, перекатил почти потерявшего сознание Лоренца на живот и
защелкнул браслеты.
Мы вошли в дом. В левой комнате на столе стояла накрытая газетой лампа. Ал
Диспейн снял газету, и мы увидели женщину, лежащую на кровати. По крайней мере,
он не убил ее. Женщина лежала в одной тонкой пижаме, широко открыв обезумевшие
от страха глаза. Ее руки и ноги в щиколотках и коленях были крепко связаны, рот
заклеен пластырем, а из ушей торчала вата. Из-под пластыря доносился какой-то тихий
булькающий звук. Диспейн слегка нагнул лампу, и мы увидели, что лицо женщины все
в пятнах. У нее было тонкое лицо, крашеные белые волосы с темными корнями.
- Я из полиции, - объявил Ал Диспейн. - Вы миссис Греб?
Женщина дернулась, с мольбой глядя на него. Я вытащил из ее ушей вату и
предложил:
- Попробуй еще раз.
- Вы миссис Греб?
Она кивнула.
Ал сильно дернул пластырь. Он стоял, нагнувшись над кроватью с куском
пластыря в руке. У этого большого, невозмутимого полицейского, судя по всему,
нервов было не больше, чем у бетономешалки.
- Обещаете не кричать? - спросил он.
Миссис Греб с трудом кивнула, и Ал снял руку с ее рта.
- Где Греб? - спросил он.
Она сглотнула, вытерла лоб рукой с красными ногтями и покачала головой.
- Не знаю. Он не вернулся с работы.
- Как эта горилла проникла в дом?
- Он позвонил, я открыла, и негодяй схватил меня, - тупо ответила хозяйка. -
Затем этот зверь связал меня и спросил, где муж. Я ответила, что не знаю. Тогда он
начал бить меня по лицу. Через некоторое время эта скотина, кажется, поверила. Он
только спросил, почему машина дома. Я ответила, что муж всегда ходит на работу
пешком. Он уселся в углу и замер, как истукан. Подлец ничего не говорил, он даже не
курил.
- Звонил кто-нибудь? - поинтересовался Диспейн.
- Нет.
- Видели его раньше?
- Нет.
- Одевайтесь, - велел полицейский. - Проведете остаток ночи у друзей.
Она медленно села на кровати и взлохматила волосы. Затем ее рот раскрылся, но
Ал успел зажать его.
- Тихо, - резко произнес он. - Мы не знаем, что с ним случилось, но нужно
быть готовым ко всему.
Миссис Греб оттолкнула его руку, подошла к комоду и достала бутылку виски. Она
открутила пробку и отхлебнула прямо из горлышка.
- Конечно, - прохрипела миссис Греб, - что можно сделать, когда приходится
подмазывать целую шайку докторов, чтобы заработать каждый медяк, а этих медяков
так мало? - Она еще раз отхлебнула из бутылки.
- Ну, например, можно подменить образцы крови, - предложил черноволосый
полицейский.
Хозяйка непонимающе посмотрела на него. Ал взглянул на меня и пожал плечами.
- А может, вся суматоха из-за наркотиков, - выдвинул он очередную версию. -
Вдруг мистер Греб приторговывал ими. Хотя, судя по тому, как он живет, в это нелегко
поверить, - Диспейн с презрением оглянулся.
Мы вышли и закрыли за собой дверь. Ал нагнулся над лежащим Большим
Подбородком, который постоянно стонал, очевидно, не совсем понимая, что
происходит. Диспейн посмотрел на пластырь и неожиданно рассмеялся. Затем он с
силой залепил им рот Лоренцу.
- Как, по-твоему, можно заставить его идти? - поинтересовался он. - Мне
чертовски не хочется тащить эту тушу на себе.
- Не знаю, - ответил я. - Я здесь случайный зритель. Куда ты собрался?
- Хочу подняться в холмы, где тихо и поют птички, - угрюмо ответил
полицейский.
Я достал из машины фонарик и осветил физиономию бандита. Света было вполне
достаточно для того, что Ал Диспейн собирался сделать с Моссом Лоренцом. В холмах
было прохладно. В небе, как куски полированного хрома, сверкали звезды. Лежащий,
казалось, далеко внизу Бэй-Сити окутал легкий туман. До городка езды было минут
десять, а казалось, что он находится в другом округе.
Диспейн снял пиджак. Короткие рукава рубашки обтягивали громадные лапы без
волос. Он бросил пиджак на землю между собой и Большим Подбородком, швырнул на
него кобуру с револьвером, рукояткой к Лоренцу.
- Попробуй еще раз, - сказал Ал Диспейн равнодушным голосом, как человек,
играющий в бильярд.
Я опять осветил кровавое месиво, которое являлось физиономией Мосса Лоренца.
Наконец Мосс, кажется, стал приходить в себя. Лоренц что-то прокаркал и внезапно
попытался схватить револьвер.
Ал Диспейн нанес ему страшный удар в лицо.
Бандит упал на землю и прижал лапы к лицу. Из-под пальцев донесся звериный
рев. Диспейн пнул его в лодыжку. Большой Подбородок завыл еще сильнее.
Полицейский вернулся на исходную позицию. Мосс Лоренц встал на колени и потряс
головой, с которой на землю падали большие темные капли. Он с трудом встал, слегка
сгорбившись.
- Я знаю, ты крутой парень. За тобой стоит Вэнс Конрид, а за ним - синдикат.
Может, тебя поддерживает и шеф Андерс. А я всего лишь вшивый фараон с билетом в
никуда. Ну что же, давай, начинай спектакль.
Большой Подбородок опять кинулся к кобуре, но Ал всем весом наступил ему на
кисть. Бандит заорал. Диспейн сошел с его руки и устало сказал:
- Тебе не кажется, что ты в плохой форме, дорогуша?
- Ради бога, остановись, - хрипло взмолился я. - Дай ему возможность чтонибудь
сказать.
- Он не хочет говорить, он не из говорунов. Это настоящий мужик.
- Тогда давай пристрелим беднягу.
- Еще чего! Я не из таких копов. Эй, Мосс, этот парень думает, что я один из тех
садистов-фараонов, которым нужно для душевного спокойствия постоянно колотить
дубинкой по головам. Ты ведь не позволишь ему считать меня садистом? У нас
справедливый поединок. Ты на двадцать фунтов тяжелее, и пушка лежит строго между
нами.
- Если я схвачу ее, - промямлил Мосс Лоренц, твой приятель пристрелит меня.
- Ничего подобного. Давай, верзила, попробуй еще раз. Ведь в тебе еще осталось
немало пороха.
Мосс Лоренц опять поднялся на ноги. Он поднимался медленно, словно человек,
взбирающийся на высокую гору. Шатаясь, громила поднялся и вытер с лица кровь. У
меня опять разболелась голова и начало тошнить.
Внезапно, как молния, мелькнула нога Большого Подбородка, но Ал Диспейн был
наготове. Он схватил ногу и стал выкручивать ее, а громила пока прыгал на свободной
ноге, пытаясь сохранить равновесие.
- Раньше, когда ты держал кольт, а я был безоружен, такой удар прошел. Ты и
подумать не мог, что я тебе врежу копытом, - равнодушно пояснил Ал. - Однако со
мной этот трюк не пройдет. Видишь, как ты ошибся?
Внезапно обеими руками он дернул ногу бандита, тело которого взлетело в воздух
и с грохотом рухнуло вниз. Но и тогда черноволосый полицейский не выпустил ногу
Большого Подбородка, продолжая выкручивать ее. Мосс Лоренц стал кататься по
земле, издавая нечленораздельные звуки. В этот миг Ал Диспейн в последний раз
дернул ногу Лоренца, который испустил вопль, напоминающий треск одновременно
разрываемых простыней.
- Ребятам, за то, что я сейчас делаю, платят денежки, и не жалкие гроши, а
настоящие бабки. Надо будет как-нибудь всерьез заняться кэтчем.
- Я буду говорить! - завопил Большой Подбородок. - Я все скажу.
Диспейн сильно раздвинул его ноги. При этом он сделал еще что-то, и Мосс обмяк.
Большой Подбородок потерял сознание, и полицейский не сумел удержать тушу. Ал
вытащил платок и вытер лицо и руки.
- Тьфу, какой рыхлый, - разочарованно заметил он. - Слишком много пива, а
производит впечатление сильного парня.
Он пнул Большого Подбородка в ребра. Только после третьего пинка раздался
стон, и веки Лоренца задрожали.
- Вставай, - приказал Диспейн. - Я тебе больше ничего не сделаю.
Большой Подбородок поднялся на ноги. Вставал он целую минуту. То, что
осталось от его рта, было открыто в молчаливом крике. Я вспомнил рот другого парня
и перестал жалеть Мосса Лоренца. Он замахал руками, словно пытаясь найти какуюнибудь
опору.
- Мой приятель считает, что ты крут только когда у тебя пушка. Не хочу, чтобы
такого сильного парня считали слабаком. Бери мой револьвер, - он легко подтолкнул
револьвер к ногам громилы.
Сгорбив плечи, так как его шея почти не гнулась, Большой Подбородок неловко
посмотрел вниз.
- Я буду говорить, - пробормотал он.
- Никто не просит тебя говорить. Я велел тебе взять револьвер. Не заставляй меня
опять сгибать тебя вдвое для этого. Ну, бери!
Большой Подбородок, шатаясь, опустился на колени и медленно взял кобуру.
Диспейн наблюдал за ним с бесстрастным лицом.
- Молодец, - похвалил он. - Теперь ты опять с пушкой, теперь ты опять крутой
парень. Сейчас ты можешь грохнуть еще нескольких девчонок. Вытащи револьвер.
Очень медленно, с огромным усилием Мосс Лоренц вытащил револьвер, и рука с
тяжелой пушкой повисла между ног.
- Что, неужели ты больше не собираешься никого убивать? - продолжал
издеваться бывший лейтенант-детектив.
Большой Подбородок выронил револьвер и зарыдал.
- Эй, ты! - пролаял Диспейн. - Засунь пушку туда, откуда ее взял. Я не хочу,
чтобы она испачкалась. Я всегда держу оружие в чистоте.
Мосс Лоренц нащупал револьвер и медленно затолкал его в кожаную кобуру. Эта
работа отняла у него последние силы, и он рухнул лицом на землю.
Ал Диспейн перекатил его на спину и вытащил из-под него кобуру. Он вытер ручку
полицейского револьвера, повесил кобуру на место и надел пиджак.
- А сейчас мы дадим ему возможность выговориться, - заявил он. - Я не верю
ребятам, которые говорят по принуждению. Есть сигарета?
Я вытащил левой рукой пачку, вытряхнул сигарету, вставил в его протянутые
толстые пальцы и щелкнул зажигалкой.
- Не надо, - брюнет достал спички, закурил и глубоко затянулся. Он смотрел на
раскинувшееся вдали море. - Здорово здесь.
- Прохладно, - возразил я, - даже летом. Я бы не отказался выпить.
- Я тоже, - согласился Ал Диспейн.
Встреча с доктором Остриэном
Ал Диспейн остановился перед городской поликлиникой и посмотрел на
освещенное окно на шестом этаже.
- Слава богу! Мы застали его, - удовлетворенно произнес Ал. - Этот парень,
похоже, никогда не спит. Посмотри на ту колымагу.
Перед темной аптекой, находящейся рядом со входом в поликлинику, на
парковочной стоянке стоял длинный черный автомобиль. Его поставили аккуратно,
строго на отведенное ему место, словно сейчас был час пик, а не три часа утра. Рядом с
номером виднелась докторская эмблема - чаша Гиппократа с обвившейся вокруг
змеей. Я посветил вовнутрь фонариком и вернулся к Диспейну.
- Откуда ты узнал, что это его окно? И что он делает в поликлинике в такое
время?
- Заряжает шприцы, - ответил полицейский. - После смерти его жены я
немного пас доктора. Поэтому и знаю.
- Следил? Зачем?
Он молча посмотрел на меня, затем оглянулся на заднее сиденье.
- Как дела, дружище?
Из-под коврика на полу донесся низкий звук, очень отдаленно напоминающий
человеческий голос.
- Ему нравится кататься, - насмешливо заметил Ал Диспейн. - Все эти крутые
ребята обожают разъезжать в машинах. О'кей. Я оставлю телегу в аллее, и мы заскочим
к доктору.
Не включая фары, он завернул за угол. На другой стороне улицы, за рядом
огромных эвкалиптов находились теннисные корты. От океана пахло водорослями.
Диспейн вышел из-за угла. Мы подошли к тяжелой стеклянной двери и постучали.
Где-то в глубине холла, за большим бронзовым почтовым ящиком светился открытый
лифт. Оттуда вышел старик. Он подошел к двери, держа в руках связку ключей. Ал
показал полицейский значок. Старик открыл дверь, запер ее вслед за нами, не
проронив ни слова. Он поправил лежанку из мягких стульев, погремел вставной
челюстью и спросил:
- Что вам нужно?
Наверное, с его длинной, серой физиономии никогда не сходило выражение
недовольства. На старике были брюки с потрепанными отворотами. Из одного из
черных, сильно изношенных туфель торчал скрюченный подагрой палец. Голубая
форма шла ему так же, как стойло лошади.
- Доктор Остриэн у себя? - поинтересовался Ал Диспейн.
- Я бы не удивился.
- Я и не пытаюсь тебя удивить, - произнес черноволосый фараон. - Я уже
износил свои клоунские розовые штаны.
- Да, он наверху, - кисло подтвердил старик.
- Когда ты в последний раз видел Греба, того с четвертого этажа?
- Сегодня я его не видел.
- Во сколько заступил на вахту, отец?
- В семь.
- Ладно. Подними нас на шестой этаж.
Двери с шипением закрылись, и старик поднял нас наверх. Старик вновь открыл
двери и замер, как похожая на человека коряга. Диспейн снял отмычку, висящую под
потолком.
- Эй, ее нельзя трогать! - заволновался лифтер.
- Кто сказал, что нельзя?
Старик сердито покачал головой, но промолчал.
- Сколько тебе лет, отец? - неожиданно спросил Ал.
- Шестьдесят.
- Черта с два! Тебе за семьдесят. Интересно, как тебе удалось раздобыть
лицензию лифтера?
От злости дед в ответ только щелкнул фальшивыми зубами.
- Так-то лучше, - объявил полицейский. - Держи поддувало закрытым, и все
будет тик-так. Спускайся, отец.
Мы вышли из лифта, который плавно спустился вниз.
- Слушай, - начал Ал, играя с отмычкой. - Его контора находится в конце
коридора и состоит из четырех комнат. Самую большую разделили перегородкой и
сделали две приемных для разных врачей. Кроме приемной у него еще пара маленьких
комнатушек и кабинет. Усек?
- Угу. Ты что, собираешься вломиться к нему?
- После смерти жены я некоторое время пас этого эскулапа.
- Жаль, что ты не следил за рыжей медсестрой, той самой, которую грохнули
сегодня ночью.
На физиономии фараона не дрогнул ни один мускул. На меня пристально смотрели
невозмутимые черные глаза.
- Может, и следил, насколько позволяли обстоятельства.
- Да, конечно. Ты даже не знал, как ее зовут. Пришлось тебя просветить.
- Видеть ее в белом халате в приемной - одно, а голой - на кровати - совсем
другое, - после некоторой паузы объяснил он.
- Логично, - согласился я, не сводя глаз с Ала Диспейна.
- О'кей, ты постучишься в кабинет доктора Остриэна. Это третья дверь от конца.
Когда он откроет, я прошмыгну в соседнюю дверь, в приемную, и оттуда услышу все, о
чем вы будете говорить.
- Звучит, как наполеоновский план, - признался я. - Но что-то мне не по себе.
Мы прошли по коридору почти в самый конец. Я приложил ухо к двери, на
которую показал Диспейн, и услышал внутри слабое движение. Крепкая деревянная
дверь так плотно прилегала к косяку, что из-под нее совсем не пробивался свет. Я
кивнул полицейскому, который аккуратно вставил в замок отмычку, и громко
постучал. Дверь внезапно распахнулась. Уголком глаза я заметил, как Ал бесшумно
скользнул вовнутрь.
В двери стоял высокий мужчина с волосами песочного цвета, в рубашке с
короткими рукавами и плоским кожаным футляром в руках. Доктор Остриэн оказался
худым, как щепка, человеком, со светлыми бровями и печальными глазами. У него
были прекрасные длинные и изящные руки с отлично отполированными, но короткими
ногтями.
- Доктор Остриэн?
Доктор кивнул, и на тонком горле слегка шевельнулся кадык.
- Странное время для визита, не так ли? Но вас так трудно поймать! Я частный
детектив из Лос-Анджелеса, - представился я. - У меня есть клиент по имени Гарри
Мэтсон.
Или доктору Остриэну было нечего бояться, или он научился скрывать свои
чувства. Опять задвигался кадык, рука сжала футляр. Он взглянул вниз и произнес:
- Сейчас я не могу разговаривать с вами. Приходите утром.
- То же самое мне посоветовал Греб.
Упоминание имени Греба подействовало. Остриэн не вскрикнул, не грохнулся в
обморок, но было ясно, что имя лаборанта для него не пустой звук.
- Входите, - хриплым голосом пригласил он.
В комнате находился черный стол и стулья из хромированной стали. Дверь в
соседнюю комнату была приоткрыта. На смотровом столе только виднелась белая
простыня и похожие на шпоры ступеньки. Из смотровой не доносилось ни звука.
На черной стеклянной поверхности стола лежало полотенце с десятком шприцев и
отдельно кучка игл. В стерилизаторе, около стены кипятились еще иглы. Похоже, дело
процветало! Пока высокий, худой доктор усаживался за стол, я успел заглянуть в
стерилизатор.
- Как много игл! - заметил я, придвигая стул к столу.
- Какое у вас ко мне дело? - все еще хриплым голосом спросил доктор.
- Может, я смогу прояснить кое-что в деле о смерти вашей жены.
- Очень мило с вашей стороны, - спокойно произнес Леланд Остриэн. - Что
именно?
- Я могу назвать имя убийцы.
Его зубы блеснули в странной улыбке. Доктор пожал плечами и произнес
равнодушным голосом, будто мы обсуждали погоду:
- Это будет очень мило с вашей стороны. Я думал, что она совершила
самоубийство. Коронер и полиция, судя по всему, согласились со мной. Но, конечно,
частный детектив...
- Греб так не думал. Я говорю о парне из лаборатории, который подменил кровь
вашей жены на кровь, действительно отравленную угарный газом.
Из-под светлых бровей на меня смотрели печальные глаза.
- Вы не могли видеть Греба, - почти с удовольствием объявил Остриэн. - Я
знаю, что он вчера днем уехал на Восток. У Греба умер отец в Огайо.
Доктор посмотрел на ручные часы, встал и выключил стерилизатор. Сев за стол, он
открыл плоскую коробку сигарет, сунул одну в рот и толкнул коробку через стол мне.
Я взял сигарету, чуть ли не каждую секунду бросая взгляды на темную смотровую, но
там было все тихо.
- Смешно, - проговорил я. - Жена Греба не знает, что он уехал. Большой
Подбородок тоже ничего не знает об отъезде. Он сидел у Греба дома, связав миссис
Греб, и ждал хозяина.
Доктор Остриэн как-то странно посмотрел на меня. Он стал шарить по столу в
поисках спичек, затем открыл ящик, но вместо спичек достал оттуда маленький
пистолет с белой ручкой. Доктор левой рукой бросил мне спички.
- Вам не понадобится оружие. Я пришел просто побеседовать.
Леланд Остриэн вытащил изо рта сигарету и швырнул ее на стол.
- Я не курю, - объяснил он. - Сигареты держу для курящих пациентов. Рад
слышать, что пистолет мне не понадобится. Но я предпочитаю держать его под рукой и
не использовать, чем не иметь под рукой, когда он понадобится. А теперь, перед тем,
как я позвоню в полицию, объясните, кто такой Большой Подбородок и что еще
важного вы собираетесь рассказать мне.
- Сейчас я расскажу, зачем пришел к вам. Ваша жена много играла в рулетку в
клубе Вэнса Конрида и проигрывала деньги быстрее, чем вы их зарабатывали с
помощью шприцев. Кроме того, болтают, что Конрид был ее дружком. Вполне
вероятно, что вам все равно, чем занималась женушка. Вы отсутствовали по ночам, и у
вас не хватало времени на исполнение обязанностей мужа. Но скорее всего, вам было
далеко не наплевать на деньги, потому что вы сильно рисковали, зарабатывая их. К
этому я еще вернусь.
В ту ночь с вашей женой у Конрида случилась истерика. Послали за вами. Чтобы
успокоить ее, вам пришлось сделать укол. Домой миссис Остриэн отвез Конрид, а вы
позвонили своей медсестре Хелен Мэтсон, бывшей жене Гарри Мэтсона, чтобы она
приехала к вам и присмотрела за вашей супругой. Позднее Мэтсон нашел миссис
Остриэн мертвой в гараже и позвонил вам. Сообщили начальнику полиции, и фараоны
подняли такой шум, от которого бы позеленел от зависти самый скандальный сенаторюжанин.
Мэтсон, первым появившийся в гараже, кое-что нашел. С вами ему не
повезло, так как вы по-своему довольно смелый человек. К тому же, наверное, ваш
друг шеф Андерс сказал, что эта вещь не является уликой. Поэтому Мэтсон оставил вас
в покое и попытался подоить Конрида, считая, что если дело дойдет до Большого
Жюри, то оно обязательно заинтересуется клубом и быстренько его прикроет, за что,
естественно, ребята из синдиката не погладят Вэнса по головке.
Итак, Конриду очень не понравился шантаж, и он велел костолому по имени Мосс
Лоренц, теперешнему шоферу мэра, но когда-то работавшему вышибалой в клубе (это
и есть парень, которого я назвал Большим Подбородком), заняться Мэтсоном. Сначала
бедняга теряет лицензию, затем его вышибают из Бэй-Сити. Но парень тоже был посвоему
смел. Он залег в меблированных комнатах в Лос-Анджелесе и не оставил
попыток подзаработать. Управляющий меблированными комнатами каким-то образом
узнал, кто такой Мэтсон, и выдал его Большому Подбородку, который сегодня вечером
убрал бедного Гарри.
Я замолчал, пристально разглядывая худого и высокого мужчину с непроницаемым
лицом. В кабинете воцарилась тишина. Как я ни прислушивался, так и не услышал
дыхания Диспейна из смотровой.
- Мэтсон мертв? - медленно переспросил доктор. - Надеюсь, вы не думаете,
что я замешан в его убийстве?
- Не знаю. Греб являлся слабым звеном в цепи, и кто-то заставил его покинуть
город вчера днем, еще до убийства Мэтсона, если только он действительно уехал.
Вероятно, этот кто-то дал ему на дорогу денег, потому что дом Греба не похож на дом
человека, у которого водятся деньги.
- Конрид, черт бы его побрал! - неожиданно взорвался доктор Остриэн. - Он
позвонил мне утром и велел отправить Греба из города. Я дал ему на дорогу, но... - он
замолчал и уставился на пистолет.
- Но вы не знали, что произошло. Я вам верю, док, в самом деле верю. Может,
хоть на время спрячете пистолет?
- Продолжайте! - натянутым голосом приказал Леланд Остриэн.
- О'кей, я только начал. Лос-анджелесская полиция нашла тело Гарри Мэтсона, но
здесь они раньше завтрашнего дня не появятся, во-первых, потому что уже поздно, а
во-вторых, потому что они едва с большим удовольствием вломятся в курятник
шерифа. Клуб Конрида находится в пределах Лос-Анджелеса, и суд, о котором я уже
говорил, с радостью воспользуется этим обстоятельством. Они возьмут Мосса Лоренца
и упрячут его на несколько лет в Квентин . Такие дела проходят по сценарию
фараонов. Следующий момент - как я узнал, что сделал Большой Подбородок. Он сам
рассказал нам. Мы с приятелем отправились к Гребу и нашли там Лоренца и связанную
миссис Греб. Мосса отвезли в холмы, слегка обработали, и он заговорил. Мне немного
даже жаль этого дурака. Ему не заплатили за два убийства ни цента.
- Два убийства? - странным голосом переспросил Остриэн.
- Об этом я расскажу чуть позже. Сейчас давайте поговорим о вас. Через
несколько минут вы расскажете мне, кто убил вашу жену. Но самое смешное - я не
собираюсь вам верить.
- Господи, - прошептал доктор. - О, господи.
Он направил на меня пистолет и быстро опустил, так что я даже не успел начать
падать на пол.
- Я ясновидящий, я великий американский детектив, которому часто почему-то
забывают заплатить, - заявил я. - Никогда не разговаривал с Мэтсоном, хотя он
действительно нанял меня. А сейчас я поведаю, что у него было против вас, как убили
вашу жену, и объясню, почему убийца не вы. И все это прямо из маленькой кучки
пыли, ну прямо, как в кино.
Доктору Остриэну однако было вовсе не до смеха. Он глубоко вздохнул, и его лицо
внезапно постарело. Передо мной сейчас сидел старик.
- Мэтсон припрятал зеленую бархатную туфельку. Ее специально для вашей
жены сделала голливудская фирма Вершойля. Они выполнили две абсолютно
одинаковые пары. Мэтсон нашел совершенно новенькую туфельку у нее на ноге в
гараже, куда ей надо было идти и идти по бетонной дорожке. Так что миссис Остриэн
не пришла сама в гараж в абсолютно новом, ненадеванном шлепанце. Отсюда следует,
что вашу супругу убили. Тот, кто ее убил и потом обул, вероятно, не заметил, что одна
туфелька ношеная, а вторая совсем новая. Мэтсон обратил на это внимание и спрятал
туфельку. Когда вы послали его звонить в полицию, вам удалось потихоньку
прокрасться в дом, найти вторую туфлю и надеть ее на босую ногу супруги. Вы знали,
что Мэтсон прихватил с собой шлепанец. Не знаю, сказали вы об этом кому-нибудь
или нет. Ну как, все пока сходится?
Доктор Леланд Остриэн слегка опустил голову. Он задрожал, но рука, держащая
пистолет, была тверда.
- Итак, ее убили. Греб представлял для кого-то опасность, что еще раз
доказывает, что миссис Остриэн умерла не от отравления угарным газом. Ее положили
под машину уже мертвой. Ваша супруга скончалась от морфия. Согласен, это всего
лишь догадка, но догадка блестящая, потому что существует только один способ
убийства, при котором вам бы пришлось покрывать убийцу. Совершить убийство
очень легко для человека, имеющего доступ к морфию. Оставалось только вколоть
вторую, но уже смертельную дозу в то же место, куда вы сделали первый укол. Вы
возвращаетесь домой и находите ее мертвой. Вам приходится все скрывать, потому что
вы знаете, как она погибла, и не можете позволить, чтобы обстоятельства смерти
вашей супруги выплыли на поверхность. Все дело в том, что вы сами занимаетесь
наркобизнесом.
Доктор улыбнулся. Улыбка затерялась в уголках его рта, как паутина в углах
старого чердака. По-моему, он даже не почувствовал, что улыбнулся.
- Вы заинтересовали меня, - заметил Остриэн. - Скорее всего, я убью вас, но
должен признаться, вы меня заинтересовали.
Я показал на электростерилизатор.
- В Голливуде и окрестностях десятка два таких лекарей, как вы. Они рыщут все
ночи напролет с кожаными футлярами, в которых лежат заряженные морфием
шприцы. Некоторое время они помогают несчастным находиться на поверхности.
Вполне вероятно, что большинство клиентов без вашей помощи быстро бы очутились
в каталажке или психушке. Тогда они, наверняка, потеряют работу, а некоторые из них
занимают довольно высокие посты. Однако ваша "благотворительность" довольно
опасна - можно попасть в беду. Всех удовлетворить невозможно, и всегда может
найтись какой-нибудь недовольный, который натравит фараонов, а им, в свою очередь,
не составит труда отыскать болтуна. Понятно, вы пытаетесь спрятать концы в воду,
доставая большую часть морфия незаконным путем. Я думаю, что вас снабжает Вэнс
Конрид. Поэтому вам и пришлось поделиться с ним миссис Остриэн и добываемыми с
таким риском деньгами.
- Ничего не забыли? - вежливо поинтересовался доктор Остриэн.
- Зачем мне что-то скрывать? Ведь у нас откровенный разговор. Конечно, я не
могу ничего доказать. Украденная Мэтсоном туфелька хороша только для создания
версий, а в суде за нее не дадут и ломаного гроша. Любой адвокат сделает из этого
мальчишки Греба посмешище, даже если удастся уговорить его дать показания.
Однако вам придется потратить уйму бабок, чтобы сохранить медицинскую лицензию.
- И поэтому лучше сейчас передать часть из них вам? - мягко поинтересовался
мой собеседник.
- Нет. Оставьте свои деньги на страховку. Ну и последнее. Как мужчина мужчине,
вы признаете, что убили свою жену?
- Да, - просто и прямо ответил Леланд Остриэн, словно я попросил у него
сигарету.
- Я и не сомневался, что вы признаетесь, но в этом больше нет необходимости.
Миссис Остриэн убили потому, что она тратила деньги, которые мог потратить кто-то
другой. Убийце была известна тайна Гарри Мэтсона. Она пыталась доить Вэнса
Конрида - поэтому ее и пришили сегодня ночью на Брайтон-авеню. Необходимость
покрывать ее отпала. У нее на камине я видел вашу фотографию с надписью "С
любовью, Леланд" и спрятал ее. Теперь-то зачем брать чужую вину на себя? Ведь
Хелен Мэтсон мертва.
Мне удалось упасть на пол на сотую долю секунды раньше выстрела. Падая, я
пытался убедить себя, что доктор не хотел застрелить меня, но часть мозга
отказывалась верить в это. Я приземлился на руки и колени, когда раздался более
громкий выстрел.
Из смотровой показался Ал Диспейн с дымящимся полицейским револьвером в
руке.
- Вот это выстрел! - довольно воскликнул он.
Я встал и посмотрел на сидящего за столом доктора Остриэна. Левой рукой он
придерживал свою правую руку и слегка тряс ее. Пистолет валялся на полу под столом.
- Вот это класс, я даже не поцарапал его, - продолжал хвалиться Ал. - Только
выбил из руки пистолет.
- Поразительный выстрел, - согласился я. - А если бы он попал мне в котелок?
- Ты сам спровоцировал его, - улыбка сошла с физиономии полицейского. -
Почему ты мне ничего не сказал о зеленой туфельке? - проворчал Ал Диспейн.
- Мне надоело быть твоей тенью, - ответил я. - Захотелось немного поиграть
самому.
- И много в этом правды?
- У Мэтсона была туфелька, которая должна была что-то значить. Остальное -
моя догадка, но теперь ясно, что все так и произошло.
Доктор Леланд Остриэн медленно встал, и Диспейн мгновенно направил на него
револьвер. Худой, изможденный мужчина медленно покачал головой, подошел к стене
и оперся на нее.
- Я убил ее, - мертвым голосом произнес он. - Свою жену, не Хелен. Звоните в
полицию.
Лицо Диспейна искривилось. Он поднял с пола пистолет с костяной ручкой и
положил в карман.
Сунув свой револьвер под мышку, он сел за стол и придвинул телефон.
- Вот увидишь, после этого дела я стану начальником уголовки, - растягивая
слова, заметил он.
Парень с характером
Маленький начальник полиции в сдвинутой на затылок шляпе вбежал,
подпрыгивая, в комнату. Руки он держал в карманах тонкого темного плаща. Рука в
правом кармане сжимала какой-то большой и тяжелый предмет. За ним вошли два
человека в штатском. Одним из них оказался Уимз, коренастый легавый с сальной
мордой, который пытался запугать меня на Алтар-стрит. Последним вбежал
Коротышка, от которого мы с Диспейном избавились на бульваре Аргуэлло.
Шеф Андерс злобно усмехнулся.
- Я слышал, ты недурно повеселился в нашем городе. Уимз, надень на него
браслеты.
Фараон с сальной физиономией достал из левого кармана наручники.
- Ну вот, мы и опять встретились, - сладким голосом произнес он.
Диспейн прислонился к стене рядом с входом в смотровую комнату. Жуя спичку,
он молча наблюдал за происходящим. Доктор Остриэн опять уселся за стол. Он
обхватил голову руками и уставился на отполированную крышку стола, полотенце со
шприцами, маленький вечный календарик и набор ручек. Доктор сидел, не шевелясь, с
каменным, белым, как мрамор, лицом. Создалось впечатление, что он перестал
дышать.
- Не стоит спешить, шеф, - прервал молчание Ал Диспейн. - У этого парня
друзья в Лос-Анджелесе, которые сейчас занимаются делом Мэтсона. А шурин нашего
знаменитого мальчишки-репортера - фараон. Вы ведь не знали этого?
- Подожди, Уимз, - Андерс слегка повел подбородком и повернулся к Диспейну.
- Ты хочешь сказать, что в Лос-Анджелесе уже знают об убийстве Хелен Мэтсон?
Усталое лицо доктора Остриэна исказилось. Затем он снова опустил голову на руки
и закрыл лицо длинными пальцами.
- Я имел в виду Гарри Мэтсона, шеф. Его грохнули в Лос-Анджелесе сегодня,
вернее, вчера вечером. Мосс Лоренц постарался.
Андерс вздрогнул.
- Откуда ты знаешь?
- Мы с этим Пинкертоном взяли Мосса. Он прятался в доме Греба, который делал
анализ крови миссис Остриэн. Дело Остриэн, кажется, открывается настолько широко,
что мэр может принять его за новый бульвар и выйти с букетом, чтобы произнести
речь. Есть только один выход - заткнуть рот Гребу и Мэтсону. Судя по всему,
несмотря на развод, Мэтсоны работали в паре. Они собирались подоить Конрида, но
закончилось это для них плачевно.
- Подождите в коридоре! - пролаял шеф своим шавкам.
Первым вышел в коридор незнакомый мужчина в штатском. Вслед за ним после
некоторой заминки последовал Уимз. Когда за ручку взялся Коротышка, Диспейн
произнес:
- Я хочу, чтобы Коротышка остался. Коротышка - приличный фараон, не то что
те два ваших последних любимчика из отдела по борьбе с наркотиками.
Коротышка отпустил ручку, прислонился к стене и застенчиво улыбнулся. Лицо
шефа полиции слегка порозовело.
- Кто рассказал тебе об убийстве на Брайтон авеню? - прорычал он.
- Я сам все разнюхал, шеф. Я вошел в комнату детективов через несколько минут
после звонка и вышел вместе с Ридом. Он захватил еще Коротышку. Мы с
Коротышкой сегодня выходные.
Диспейн лениво улыбнулся, но в его улыбке отсутствовало веселье и радость
победителя. Ал устало усмехнулся.
Андерс выхватил из кармана револьвер длиной не меньше фута. Судя по всему,
шеф полиции знал, как надо обращаться с этой штукой.
- Где Лоренц? - напряженным голосом спросил он.
- Мы спрятали его в надежном месте. Для того, чтобы развязать ему язык,
пришлось поставить парню пару синяков. Так ведь, Шерлок Холмс?
- Он бормотал что-то, похожее на "да" или "нет", но что конкретно, понять было
трудно, - ответил я.
- Мне нравится, когда настоящие ребята говорят кратко, - заявил Ал Диспейн.
- Зря вы тратите время на эту уголовщину, шеф. Хотя понятно, ведь эти горедетективы,
которых вы пригрели, только и умеют, что вламываться в меблированные
комнаты и трясти одиноких женщин. Верните мне мое место, дайте восемь человек, и я
вам покажу, что такое настоящий сыск.
Андерс посмотрел на свое оружие, затем перевел взгляд на опущенную голову
доктора Остриэна.
- Значит, он убил свою жену, - тихо проговорил начальник полиции Бэй-Сити.
- Я не исключал такой возможности, но до самого конца не верил в нее.
- И сейчас можете не верить, - посоветовал я. Хелен Мэтсон убила жену своего
шефа, и док знает это. Он спас медсестру, а вы спасли его. Кстати, он до сих пор
желает играть роль козла отпущения. Да, Бэй-Сити как раз тот городишко, где
девчонка может совершить убийство, полиция и ее друзья будут покрывать ее, а она
затем начнет шантажировать тех самых людей, которые спасли ее от неприятностей.
Шеф закусил губу. В его глазах зажегся злой огонек, и он принялся напряженно
думать.
- Неудивительно, что ее убрали, - наконец спокойно проговорил он. - Лоренц...
- Подумайте еще немного, - посоветовал я. - Лоренц не убивал Хелен Мэтсон.
Диспейн избил его до такой степени, что он был готов признаться в чем угодно, даже в
том, что застрелил Мак-Кинли .
Ал Диспейн оторвался от стены. Он сунул руку в карманы и стоял, широко
расставив ноги. Из-под шляпы выбилась прядь черных волос.
- Что? - тихо спросил он. - Что он сказал?
- Лоренц не убивал Хелен Мэтсон по нескольким причинам. Во-первых, слишком
сложная работа для его куриных мозгов. Он бы кокнул ее и просто бросил. Во-вторых,
он не знал, что Греб по настоянию доктора Остриэна покинул город. Доктора
Остриэна, в свою очередь, предупредил Вэнс Конрид, который обеспечил себе алиби
поездкой на север. Если Мосс Лоренц знал так мало, то он вообще не знал ничего о
Хелен Мэтсон. Особенно, если учесть, что рыжая девчонка только собиралась начать
игру. Она сказала мне об этом сама. Хелен напилась достаточно, чтобы не лгать. Да
Вэнс Конрид не стал бы так глупо рисковать и избавляться от нее в ее собственной
квартире с помощью человека с такой мордой, что его запомнит любой встречный. Вот
грохнуть Гарри Мэтсона в Лос-Анджелесе - другое дело.
- Клуб Конрида находится в Лос-Анджелесе, - строго заметил Андерс.
- Формально, - согласился я. - Но по своему положению и составу клиентов он
больше относится к Бэй-Сити. И большинство из них - влиятельные горожане.
- Так не разговаривают с шефом полиции, - строго предупредил Коротышка.
- Оставь его в покое, - приказал Андерс. - Я забыл, когда в последний раз
слышал такие смелые разговоры, и уже думал, что все смельчаки вымерли.
- Спросите у Диспейна, кто убил Хелен Мэтсон, - посоветовал я.
- Ну конечно, я убил ее, - хрипло рассмеялся Ал Диспейн.
Доктор Остриэн медленно поднял голову и посмотрел на черноволосого
полицейского. Лицо доктора было таким же мертвым и равнодушным, как и
физиономия фараона. Затем доктор открыл ящик. Коротышка мгновенно выхватил
револьвер и крикнул:
- Не надо, док!
Доктор Леланд Остриэн пожал плечами и спокойно вытащил бутылочку с
широким горлышком и стеклянной пробкой. Он откупорил ее и поднес к носу.
- Нюхательная соль, - пояснил доктор.
Коротышка успокоился и опустил револьвер. Андерс смотрел на меня и кусал
губы. Диспейн улыбался, ни на кого не глядя.
- Он думает, я шучу. Нет, я серьезно. Диспейн знал Хелен Мэтсон, причем
достаточно близко, чтобы подарить ей портсигар со своей фотографией на крышке. Я
видел этот портсигар. Хелен сказала, что это снимок старого дружка, который ей очень
надоел. Я не сразу вспомнил, чья это фотография. Однако Ал Диспейн скрыл, что
знаком с ней. Он вообще этой ночью вел себя как-то странно, не как фараон.
Например, Ал спас меня от ареста и возился со мной, чтобы показаться добреньким.
Он хотел выяснить, прежде чем отвезти в управление, что мне известно. Он избил
Мосса Лоренца до полусмерти не для того, чтобы тот сказал правду, а для того, чтобы
Большой Подбородок сказал, что нужно Диспейну - например, признался в убийстве
Хелен Мэтсон, которую, вероятно, совсем не знал.
Кто позвонил в полицию и заявил об убийстве? Диспейн. Кто сразу же очутился в
управлении и принял самое непосредственное участие в расследовании? Диспейн. Кто
в приступе ревности расцарапал девчонку, потому что она поменяла его на более
перспективный вариант? Диспейн. У кого до сих пор кровь и частички кожи под
ногтями правой руки, которые многое могут сказать эксперту? У Диспейна. Можете
взглянуть. Я уже обратил внимание на его ногти.
Шеф Андерс очень медленно повернул голову, словно она сидела на шарнире, и
свистнул. Дверь распахнулась, и в комнату вбежали находящиеся в коридоре фараоны.
Диспейн даже не шелохнулся. На его лице, казалось, навсегда застыла ничего не
значащая, пустая улыбка.
- А я-то думал, что ты друг, - спокойно произнес он. - Да, тебе, Шерлок Холмс,
впору писать романы.
- Не вижу смысла, - резко сказал Андерс. - Если Хелен Мэтсон убил Диспейн,
тогда он должен попытаться повесить ее убийство на тебя, а он вместо этого спасает
тебя. Как это?
- Послушайте. Вы можете выяснить, знал ли Диспейн Хелен Мэтсон и, если знал,
то как близко. Вы можете точно выяснить, что он делал вчера вечером. Вы можете
легко выяснить, есть ли у него под ногтями кровь и кусочки кожи, и если есть, то чьи
они. Он не царапал Мосса Лоренца, так что ясно, что это кровь и кожа рыжей. У вас,
таким образом, будет все, кроме его признания, которого, по-моему, вы никогда не
добьетесь.
А что касается того, чтобы повесить убийство на меня, то могу заметить, что так он
и собирался сделать сначала. Диспейн проследил девчонку в баре Конрида или знал,
что она будет там, и сам отправился туда. Он увидел, что мы вышли вместе и что я
сажаю ее в свою машину. Это привело Ала в ярость. Он оглушил меня. Девчонка,
наверное, была так напугана, что впустила его в квартиру и помогла затащить меня
наверх. Затем они подрались, Диспейн оглушил ее и убил. У него возникла не очень
удачная мысль представить убийцу сексуальным маньяком и сделать козлом
отпущения меня. Позже он позвонил в полицию и сам явился на место преступления,
но я успел выбраться из берлоги Хелен Мэтсон.
К этому времени Диспейн понял, что совершил ошибку. Он знал, что я частный
детектив из Лос-Анджелеса и что я разговаривал с Куколкой Кинкейдом. Он также,
наверное, выяснил у Хелен, что я собирался встретиться с Вэнсом Конридом. Нетрудно
было догадаться, что меня интересует дело миссис Остриэн. Здесь он делает удачный
ход, помогая мне в моем расследовании. Затем Ал нашел более подходящую
кандидатуру на роль убийцы Хелен Мэтсон.
- Держите меня, а то я сейчас брошусь на этого парня, - равнодушно произнес
Ал Диспейн.
- Секундочку, - проговорил шеф Андерс. - Почему ты стал подозревать
Диспейна?
- Кровь и частички кожи под ногтями, зверство, с которым он обращался с
Моссом Лоренцом, и тот факт, что девчонка назвала его своим старым дружком, а он
утверждал, что не знает ее. Разве этого недостаточно?
Диспейн выстрелил через карман. Такая стрельба требует большой тренировки, а
ее у фараонов нет. Пуля вошла в стену в футе над моей головой, и я немедленно
нырнул на пол. Доктор Леланд Остриэн вскочил и плеснул Алу в лицо бесцветную
жидкость из бутылочки с широким горлышком. Физиономию черноволосого
полицейского сразу окутал пар. Любой другой человек закричал бы, но Диспейн
только взмахнул левой рукой, и его пистолет пролаял еще трижды. Доктор Остриэн
рухнул на угол стола, затем сполз на пол. Пистолет продолжал стрелять.
Все остальные упали на пол. Шеф поднял свою гаубицу и дважды нажал на курок.
И одного выстрела из этого оружия хватило бы, чтобы убить слона. Тело Диспейна
взлетело в воздух и врезалось в стену, как сейф. Шеф опустился на колени рядом с
мертвым полицейским и молча посмотрел на него. Затем он нагнулся над доктором
Остриэном.
- Этот жив! - рявкнул Андерс. - Уимз, звони в управление.
Коренастый фараон с сальной физиономией подошел к столу, придвинул к себе
телефон и стал набирать номер. В воздухе отвратительно пахло кислотой и горелым
мясом. Все уже поднялись с пола, и суровый начальник полиции Бэй-Сити мрачно
уставился на меня.
- Зачем он стрелял? - с досадой спросил он неизвестно у кого. - Мы бы
никогда не позволили тебе ничего доказать.
Я промолчал. Уимз опустил трубку и еще раз внимательно оглядел доктора
Леланда Остриэна.
- По-моему, он откинулся, - объявил он.
Шеф Андерс не сводил с меня глаз.
- Вы ужасно рисковали, мистер Далмас. Не знаю, во что вы играете, но надеюсь,
что ваши карты не крапленые.
- Я доволен исходом дела, - заявил я. - Конечно, все было бы намного проще,
переговори я со своим клиентом до его безвременной кончины. Полагаю, что я сделал
для него все, что мог. Самое ужасное - мне нравился Диспейн. У этого парня был
характер.
- Если хочешь узнать, какой у меня характер, поработай начальником полиции
маленького городка, - предложил Андерс.
- Ага. Пусть кто-нибудь повяжет платок на правую руку Ала, шеф. Вам сейчас
самому нужны улики.
В этот миг через закрытые окна с бульвара Аргуэлло донесся тихий, как вой койота
на холмах, звук сирены.
Бэй-Сити - Санта-Моника, один из пригородов Лос-Анджелеса, где некоторое
время жил Р. Чандлер.
Коронер - в некоторых странах специальный судья, выясняющий причины
смерти, происшедшей при подозрительных обстоятельствах.
Альпаковая подкладка - тонкая плотная шелковая ткань.
АКС - аппарат коммутативной станции, имеющий соединение с центральной
телефонной сетью полиции.
Гораций Грили - американский политик и журналист (1811 - 1872).
Коп - жаргонное прозвище полицейского.
МГМ - Метро Гудвин Мейер, крупная голливудская кинокомпания.
"Мики Финн" - жаргонное название напитка с подмешанным наркотиком.
Бакарди с гренадином - сорт кубинского рома, названный в честь кубинского
торговца Бакарди; гренадин - гранатовый сироп для коктейлей.
Бакс - жаргонное название доллара.
"Корд" - марка легковых автомобилей "Оберн Отомобил Компани".
Квентин - окружная тюрьма округа Лос-Анджелес.
Мак-Кинли - Уильям Мак-Кинли (1843 - 1901), двадцать пятый президент
США (1897 - 1901). Убит анархистом.
Рэймонд Чандлер
Засада на Нун-стрит
"Pickup on Noon Street" 1936
OCR Ostashko
Влюбленная парочка, обнявшись, медленно прошла мимо выцветшего щита с
надписью: "Отель Сюрприз". На нем был темно-фиолетовый костюм и шляпа на
жирных, гладко зачесанных волосах. Шел он бесшумно, ставя ноги на всю ступню.
Она - одетая в зеленую шляпку, короткое платьице и тонкие чулки, стучала по
асфальту десятисантиметровыми шпильками. От нее шел запах духов "Ночной
нарцисс".
На углу мужчина наклонился и что-то шепнул ей на ухо. Она отскочила, хихикая.
- Купи сначала бутылку, Жаворонок, если хочешь пригласить меня на хату.
- В другой раз, малышка. Сейчас я пуст. Ее голос стал жестким.
- В таком случае попрощаемся, красавчик.
- Брось шутить, - сказал он, но снял руку у нее с плеча.
Улицу они перешли по отдельности. На другой стороне мужчина схватил женщину
за руку. Она вырвалась и заверещала:
- Руки держи при себе, шулер несчастный! Отвали!
- А много капусты тебе надо?
- Много.
- Где я тебе ее возьму, если я проигрался вдрызг.
- А для чего у тебя руки? - язвительно спросила она уже тише и придвинулась к
нему. - Пушка у тебя тоже ведь есть? Скажи, есть у тебя пушка?
- Само собой. Только без патронов.
- Так ведь эти фраера не знают, есть они или нет?
- Это верно, - буркнул мужчина и вдруг остановился. - Погоди, есть идея.
Он оглянулся и посмотрел на выцветшую рекламу отеля. Девица игриво шлепнула
его перчаткой по щеке.
Он снова щелкнул пальцами и широко ухмыльнулся:
- Вытрясу... если этот алкаш все еще сшивается у Дока. Подождешь меня?
- Может быть. Только дома и если поторопишься.
- Дома, это, значит, где?
Она бросила на него оценивающий взгляд. В уголках губ заиграла усмешка.
- Апартамент Кэллион, четыре Б, Сорок восьмая Восточная, двести сорок шесть,
- назвала она адрес. - Когда придешь?
Он похлопал себя по заднему карману брюк и тихо сказал ледяным тоном:
- Подожди меня, малышка. Она кивнула:
- Не бойся, красавчик. Подожду.
Мужчина повернулся и быстро пошел к отелю. Он толкнул дверь и вошел в холл,
такой узкий, что стоящие у стены стулья почти загораживали подход к портье.
Дежурный негр, совершенно лысый, сидел развалившись на стуле и забавлялся с
защипом для галстука.
Негр в темно-фиолетовом костюме наклонился и блеснул мимолетной улыбкой. Он
был очень молод. На лице выделялись блестящие, равнодушные глаза гангстера. Негр
тихо спросил:
- Этот ослик еще здесь? Тот хрипатый, который вечером выиграл в кости?
Лысый за стойкой посмотрел на мух, сидевших на люстре.
- Я не видел, Жаворонок, чтобы он выходил.
- Я тебя не о том спрашиваю, Док.
- Да, еще здесь.
- По-прежнему в стельку?
- Наверное. Он не выходил из номера.
- Три сорок девять?
- Ты же там был, значит, знаешь.
- Он обчистил меня до цента. Я должен вытянуть из него пару бумаг.
Лысый явно стал нервничать и сказал:
- Сматывался бы ты лучше, Жаворонок. У нас клиентов не грабят.
- Док, это мой приятель. Он даст мне в долг пару сотен. Тебе я отвалю половину.
- Он протянул ладонь. Портье тяжело вздохнул, кивнул, зашел за барьер и скоро
вернулся, бросая взгляды на входную дверь. Потом он вытянул руку над раскрытой
ладонью, пальцы негра сомкнулись на универсальном ключе, и рука его исчезла в
кармане дешевого костюма. Потом Жаворонок опять блеснул улыбкой.
- Я пошел наверх, Док... а ты посматривай.
- Поспеши. Многие возвращаются раньше. А стены здесь тонкие. - Портье
взглянул на часы. Было четверть восьмого.
Худой парень еще раз улыбнулся, кивнул и направился через холл к лестнице. В
отеле "Сюрприз" не было лифта.
Едва минуло семь, как Пит Энглих, сыщик из бригады по борьбе с наркотиками,
повернулся на твердой постели и посмотрел на ручные часы. Под глазами у него были
круги, подбородок зарос щетиной. Он спустил ноги на пол, встал и напряг мышцы.
Потянулся и со стоном, не сгибая колен дотронулся пальцами до пола.
Потом подошел к старому серванту и глотнул дешевого виски из литровой фляги.
Скривился, вбил обратно пробку и пробормотал:
- Боже, как меня трясет!
Посмотрев на себя в зеркало, он увидел заросшую физиономию и широкий белый
шрам на горле. Этот шрам и хрипота остались после пули, которая повредила ему
голосовые связки. И тем не менее его голос, хоть и хрипловатый, был бархатный, как у
исполнителей блюзов.
Он разделся, пошел в темную, грязную ванную и открыл душ. Некоторое время он
стоял в струях чуть теплой воды, потом намылился, смыл мыло, помассировал мышцы.
Снял с крючка полотенце и растерся докрасна.
Вдруг он насторожился, услышав за дверью ванной, в комнате какой-то шум. Он
задержал дыхание и прислушался. Снова раздался скрип половиц, сухой треск, шелест
материи. Пит Энглих прикоснулся к двери и медленно открыл ее.
Перед сервантом стоял негр в темно-фиолетовом костюме и шляпе. В руках у него
был пиджак Энглиха. На комоде лежали два револьвера - один из них старый
заслуженный кольт Пита. Входная дверь была закрыта, около нее на ковре лежал ключ
от комнаты.
Жаворонок опустил пиджак на пол. В левой руке у него был бумажник, правой он
взял кольт и широко улыбнулся.
- Не волнуйся, белый брат. Продолжай вытираться.
Пит Энглих послушался. Он вытерся досуха и стоял голый с полотенцем в левой
руке.
Жаворонок вытряс содержимое бумажника на комод и левой рукой пересчитал
деньги. В правой он по-прежнему сжимал кольт.
- Восемьдесят семь бумаг. Приличные деньги. Часть из этого я проиграл тебе в
кости, но беру все, приятель.
- Будь человеком, Жаворонок, - прохрипел Пит Энглих. - Это все, что у меня
есть. Оставь мне пару штук. Негр блеснул зубами и потряс головой.
- Не могу, друг. Я подцепил девушку, и мне нужны деньги.
Энглих, робко улыбаясь, сделал маленький шажок вперед. Ствол кольта дрогнул.
Жаворонок боком подошел к буфету и взял бутылку виски.
- Это тоже мне пригодится. Моя малышка любит прополоскать горло, ох, любит.
То, что осталось в штанах, - твое.
Энглих прыгнул в сторону. Лицо негра исказилось от злости. Он схватился за
револьвер обеими руками, при этом выпустил бутылку, и она упала ему на ногу. Он
взвыл, дернулся и попал ногой в дыру в ковре.
Полицейский взмахнул мокрым полотенцем, целясь в глаза негру.
Жаворонок крутнулся на месте и вскрикнул от боли. Энглих схватил его за
запястье и выкрутил руку с револьвером. Левая рука полицейского опустилась вниз и
перехватила ладонь Жаворонка с кольтом. Ствол револьвера прикоснулся к боку негра.
Предательский удар коленом пришелся сыщику в живот. Его едва не вырвало. Он
инстинктивно сжал руку негра с револьвером.
Фиолетовый костюм заглушил звук выстрела. У Жаворонка глаза полезли из орбит,
рот бессильно раскрылся.
Энглих уложил его на пол. Тяжело дыша, он стоял некоторое время,
наклонившись, с посеревшим лицом. Потом нашел на полу бутылку и влил в себя
изрядную порцию виски.
Нездоровый цвет сошел с его лица. Дыхание стало нормальным. Полицейский
тыльной стороной ладони вытер пот со лба, потом наклонился, пощупал пульс.
Жаворонок был мертв. Энглих вынул у него из руки револьвер, подошел к дверям и
выглянул в коридор. Пусто. В замке снаружи торчал универсальный ключ.
Полицейский вынул его и закрыл дверь изнутри.
Он надел белье, носки и ботинки, потом поношенный костюм из поплина, завязал
галстук. Из кармана убитого вытащил пачку банкнот. Бросил одежду в дешевый
чемодан и поставил около двери.
Засунул карандашом кусок простыни в ствол своего кольта и протер его, заменил
стреляный патрон новым, поднял пустую гильзу, бросил ее в унитаз и спустил воду.
Закрыл комнату и спустился по лестнице в холл.
Лысый портье посмотрел на него и опустил глаза. Лицо у него потемнело. Пит
Энглих облокотился на барьер, раскрыл ладонь, и два ключа со звоном упали на доску.
При виде их портье вздрогнул.
- Не слышал ли ты чего-нибудь странного? - медленно спросил Энглих.
Лысый потряс головой, сглотнул слюну.
- А что, сегодня играют где-нибудь в другом месте? - сказал полицейский.
Портье с трудом пошевелил головой, покрутил шеей в ставшем тесном воротничке.
- Жаль, что нет игры. А под каким именем я вчера здесь зарегистрировался?
- Вы вообще не регистрировались, - шепотом возразил лысый.
- А может быть, меня вообще здесь не было? - тихо спросил полицейский.
- В глаза вас не видел.
- И сейчас не видишь. И никогда не увидишь... во всяком случае не узнаешь. Не
так ли, Док? Лысый кивнул, пытаясь улыбнуться. Пит Энглих вынул из бумажника
трешку.
- Я не из тех, кто уезжают, не заплатив, - спокойно сказал он. - Кажется,
парень, которому ты дал ключ, слишком крепко спит... - Он замолк и жестко
посмотрел на портье, потом задумчиво добавил: - Правда, возможно, у него есть
друзья, которые хотели бы его забрать.
На губах лысого появились пузырьки слюны.
- Он... он не...
- Конечно. А ты чего ждал? - бросил Энглих и вышел.
Посмотрев в сторону сверкающих огней Центральной Авеню, он пошел в
обратную сторону, прошел несколько деревянных домов и подошел к Нун-Стрит.
По дороге он встретил лишь темнокожую девушку в зеленой шляпке, тонких
чулках и на десятисантиметровых шпильках. Она стояла под пыльной пальмой, курила
и поглядывала в сторону "Сюрприза".
Закусочная располагалась в старом вагоне-ресторане без колес, стоящем между
механической мастерской и домом, где сдавались комнаты в наем. Название ее "Белла
Донна" было написано на всех стенах выцветшими золотистыми буквами. Пит Энглих
поднялся по двум железным ступенькам прямо в облако дыма от подгоревшего жира.
Толстый черный повар 8 белом халате стоял спиной к нему. На противоположной
стороне вагона у стойки сидела белая девушка в дешевой бархатной шляпке и
поношенной кофточке. Она пила кофе, задумчиво облокотившись на руку. Больше
никого не было.
Энглих поставил чемоданчик на пол и сел у самого входа.
- Привет, Монси!
Лоснящееся черное лицо над белым халатом повернулось к нему. Негр широко
улыбнулся.
- Что слышно? Съешь чего-нибудь?
- Яичницу из двух яиц, кофе, гренки.
- И это еда для мужика? - запротестовал Монси.
- Похмелье, - коротко объяснил Энглих.
Сидящая у стойки девушка бросила на него взгляд, потом посмотрела на
будильник, затем на свои ручные часы и снова уткнулась в чашку.
Повар разбил два яйца над сковородкой и размешал их, добавив молока. Потом
спросил:
- Клин клином?
Пит Энглих покачал головой:
- Я за рулем, Монси.
Повар ухмыльнулся от уха до уха, вытащил из-под стойки бутылку, налил в стакан
солидную порцию и поставил перед Энглихом, который схватил стакан и залпом
опустошил его, сказав:
- Кажется, за руль придется сесть в следующий раз.
Девушка встала, подошла к повару и положила на стойку десять центов. Повар
открыл кассу и выдал ей пять центов сдачи. Энглих равнодушно посмотрел на нее.
Глаза у нее были невинные, каштановые волосы волной падали на плечи. На месте
выщипанных бровей были нарисованы две дуги, что придавало ей несколько
удивленный вид.
- Вы случайно не потерялись? - спросил ее Пит мягко своим хриплым голосом.
Девушка в этот момент открыла сумочку, чтобы положить туда мелочь. Услышав
Пита, она вздрогнула и выронила сумочку, рассыпав содержимое по полу.
Пит наклонился и стал собирать вещи: дешевая пудреница, сигареты, фирменные
спички с золотой надписью на фиолетовом фоне: "Клуб Югернаут", два цветных
носовых платка, смятая долларовая бумажка и несколько монет.
Он закрыл сумочку и подал ее девушке.
- Прошу прощения, - сказал он. - Я испугал вас. Она со свистом вздохнула,
вырвала у него из рук сумочку и исчезла.
Повар проводил ее взглядом.
- Что-то не смотрится здесь эта куколка, - сказал он медленно.
Он положил яичницу и гренки на тарелку, налил кофе в чашку и поставил все
перед Энглихом.
Полицейский взял гренку и продолжил его мысль:
- Мало того, что одна, так еще спички из "Югернаута". Это ведь кабак Вальтца
Элегантного. Сам знаешь, что бывает с девушками, которые попадают ему в руки.
Повар достал бутылку, налил себе рюмку, долил виски водой и спрятал обратно.
Выпив, он сказал:
- Я никогда не забавлялся игрой в гангстеров и сейчас нет такого желания, но
такие белые, как он, всем здесь осточертели. В конце концов кто-нибудь его кокнет.
Пит Энглих пнул ногой чемоданчик, сказал:
- Наверное. Оставь это у себя, пожалуйста, Монси, - и вышел.
Был свежий, весенний вечер. Изредка проезжали машины. Тротуары были
безлюдны.
Энглих перешел улицу. Через три квартала он снова увидел девушку. Она без
движения стояла, облокотившись на стену. В слабом свете фонаря видны были шляпка,
поношенный жакет. Пит узнал знакомую из бара.
Он спрятался в подворотню и стал наблюдать за ней. Где-то неподалеку часы
пробили восемь.
Внезапно улицу залил сноп света. Из-за угла показался огромный лимузин;
водитель притушил фары. Автомобиль двигался бесшумно - темные стекла и
блестящая лаковая поверхность посверкивали.
Энглих иронически усмехнулся, не выходя из укрытия. Сработанный на заказ
дайзенберг за шесть кварталов от Центральной Авеню! Вдруг он застыл, услышав
быстрые шаги и цокот каблучков.
Девушка бежала по тротуару в его сторону. Свет фар был еще далеко и не достиг
девушки. Пит высунулся из подворотни и схватил ее за руку. Одновременно он
вытащил револьвер из-под пиджака. Девушка тяжело дышала рядом.
Дайзенберг проехал мимо. Никто не выстрелил. Шофер в униформе притормозил.
- Я не могу этого сделать. Боюсь, - выдавила девушка. Она вырвала руку и
побежала по улице в сторону от машины.
Энглих наблюдал за лимузином, который ехал уже в чернильной темноте. Вдруг
какой-то пакет вылетел из левого окна и с сухим шорохом упал на тротуар. Машина
ускорила ход и, тихо урча, исчезла в темноте.
Ничего не случилось. Предмет, выброшенный из машины, спокойно лежал на
тротуаре.
Скоро девушка вернулась. Она шла медленно, оглядываясь. Пит Энглих наблюдал
за ней.
- Что происходит? - спросил он, когда она поровнялась с ним. - Могу я чемнибудь
помочь?
Она резко повернулась, приглушенно вскрикнула, будто забыв о нем.
- А, это вы были в баре? Я вас видела... - она говорила тихо, испуганно.
- Ну, так в чем же здесь дело? Шантаж? Она утвердительно качнула головой.
- Что в этом пакете? - резко спросил Энглих. - Деньги?
- Вы мне их принесете? - чуть слышно спросила она. - Я была бы вам так
благодарна. Я была бы... Он рассмеялся:
- Принести тебе, золотце? Для тебя? Я и сам поизрасходовался. Ну так в чем тут
дело? Рассказывай.
Она попробовала вырваться у него, но он не отпускал ее руку. Он спрятал
револьвер и держал ее обеими руками.
- Он меня убьет, если я их не принесу, - прошептала она сквозь слезы.
- Кто? - спросил он холодно. - Вальтц Элегантный?
Она вздрогнула и почти освободилась из его рук. Но только почти. Послышались
чьи-то шаги. Две темные фигуры прошли мимо пакета, не останавливаясь. Шаги
приближались.
- Привет, красотка! - сказал мужчина. - Может, поменяешь партнера?
Девушка спряталась за полицейского. Один из негров рассмеялся. Второй,
присмотревшись, сказал:
- Это чужая, белая. Пошли быстрее.
Они ушли, посмеиваясь, и скоро повернули за угол.
- Ну, вот видишь, - рыкнул Энглих. - Теперь убедилась, в каком ты квартале?
Черт бы тебя побрал, стой на месте и жди, сейчас я принесу тебе твое барахло.
Он оставил девушку и, держась поближе к стенам домов, подошел к одному из
ближайших рекламных щитов. Остановился, вглядываясь в темноту. Наконец он
увидел пакет. Он был завернут в темную тряпку и отчетливо виден. Нагнувшись, он
заглянул дальше под щит, но там больше ничего не было.
Он сделал четыре шага, наклонился и поднял пакет. Пальцами он нащупал внутри
две пачки, стянутые резинками. Он стоял внимательно вслушиваясь.
Вдалеке слышался шум главной улицы. В стеклянных дверях дома напротив горел
свет, над ними виднелось открытое, темное окно.
За его спиной раздался пронзительный женский крик.
Он замер, потом круто повернулся. Луч света ударил ему в глаза. Свет падал из
открытого окна напротив и пригвоздил его к щиту. Лицо Энглиха скривилось, он
заморгал, но не шевельнулся.
Чьи-то ботинки простучали по асфальту рядом, из-за дальнего щита ударил второй
луч света, и спокойный голос сказал:
- Не стоит двигаться с места, парень. Ты окружен полицией.
С обеих сторон к нему приблизились мужчины с револьверами. Вдалеке
послышался стук каблуков, и все стихло. Не надолго. Из-за угла вылетел автомобиль с
красной мигалкой и остановился около людей, окруживших Энглиха.
- Я Энгус, лейтенант полиции, - представился человек со спокойным голосом.
- Позвольте, мистер, я позабочусь об этом пакете. А теперь протяните вперед руки...
Наручники с сухим треском защелкнулись на запястьях Энглиха.
Задержанный прислушался, пробуя уловить удаляющийся стук каблуков. Но теперь
уже вокруг было слишком шумно.
В соседних домах открылись двери: это местные жители - негры высыпали
поглазеть на улицу.
Рост Джона Видаури был метр девяносто. Его профиль был самым благородным во
всем Голливуде. Это был человек, располагающий к себе романтичной внешностью.
Он был широкий в плечах, узкий в бедрах, талия его при этом была достойна офицера
английской Королевской Гвардии. Отлично сшитый смокинг сидел на нем как влитой.
Видаури смотрел на Энглиха так, словно хотел извиниться за то, что незнаком с
ним. Пит Энглих посмотрел на наручники, на свои сношенные туфли на пушистом
ковре, на высокие часы с курантами и покраснел. Глаза его горели.
- Нет, я его никогда не видел, - сказал Видаури чистым, хорошо поставленным
голосом и улыбнулся Энглиху.
Энгус, лейтенант в штатском, облокотился на край резного письменного стола и
щелкнул пальцем по полям своей шляпы. Два других полицейских стояли у стены.
Четвертый сидел у небольшого столика, на котором лежал блокнот для
стенографирования.
- Ну что ж, ничего страшного, - сказал лейтенант. - Мы просто думали, что вы
его случайно знаете. Нам не многое удалось вытянуть из него.
Видаури поднял брови и слегка усмехнулся:
- Правда? Вы меня удивляете.
Он собрал рюмки со столиков и начал их снова наполнять.
- Бывает, - констатировал Энгус.
- Я думал, у вас есть свои особые методы, - легко сказал Видаури, следя за тем,
как виски льется в рюмки. Лейтенант осмотрел ногти на руке.
- Говорят, что мы ничего от него не узнаем, я имею в виду, что мы не узнаем
ничего серьезного, мистер Видаури. Он утверждает, что его звать Пит Энглих, что
когда-то он был боксером, но несколько лет не дерется. Год он без работы, а до этого
был частным детективом. Он выиграл в кости немного денег, бродил по городу до тех
пор, пока не попал на Нун-Стрит. Он видел, как из вашей машины вылетел какой-то
пакет, и поднял его. Вот и все. Самое большее мы можем обвинить его в
бродяжничестве.
- Возможно, что так оно и было, - тихо сказал Видаури. Он раздал рюмки
полицейским. Потом взял свою и со вздохом поднес к губам. Каждое движение его
было полно изящества. - Нет, я не знаю его, - повторил он. - Честно говоря, он не
кажется мне человеком, способным облить кого-нибудь кислотой. Боюсь, что то, что
вы его привезли сюда...
Пит Энглих поднял голову, посмотрел на хозяина и закончил за него:
- Большая честь для тебя, Видаури. Редко когда случается, чтобы четверо
полицейских тратили время, чтобы привезти арестованного к заявителю.
Видаури широко улыбнулся:
- Мы находимся в Голливуде. Виноват не виноват, а у города есть репутация.
- Скорее была, - возразил Энглих. - Твой последний фильм принадлежит к тем,
о которых не говорят вслух при дамах.
Энгус застыл. Видаури побледнел. Медленно он поставил рюмку на стол,
пружинистым шагом пересек ковер и встал лицом к лицу перед арестованным.
- Это вам только кажется, - хрипло сказал он, - но я предупреждаю...
Энглих исподлобья посмотрел на него и спокойно сказал:
- Послушай, ты, шишка на ровном месте. Ты готов был заплатить тысячу из-за
того, что какой-то мозгляк пригрозил облить тебя кислотой. Я нашел эти твои
новенькие купюры, но они не достались мне. Вернулись к тебе. Таким образом ты, не
потратив ни гроша, обеспечил себе рекламу, которая стоит десять тысяч. Вот это
называется "обтяпал дельце"...
- Кончай болтать, грубиян! - взорвался Энгус.
- Кончать? - фыркнул Энглих. - Вы же хотели, чтобы я заговорил. Вот я и
говорю. Потому что не переношу скряг.
Актер прерывисто дышал. Вдруг он сжал кулак и ударил арестованного в челюсть.
Голова Энглиха откинулась назад, он на секунду закрыл глаза, но тут же снова открыл
их и встряхнулся.
- Локоть вверх, большой палец вниз, Видаури, - холодно сказал Пит. - Если
бить так, как ты, можно сломать себе пальцы.
Кинозвезда отступил назад и потряс головой, потом посмотрел на свой большой
палец. На лицо его вернулся румянец, появилась слабая улыбка.
- Прошу прощения, - сказал он с сожалением. - Нижайше прошу прощения. Я
не привык к грубости. А поскольку я не знаю этого человека, то увезите его отсюда,
лейтенант. В наручниках. Я вел себя несколько не спортивно, не так ли?
- Скажи об этом своим друзьям по игре в теннис, - вмешался Энглих. - Меня
не так-то легко сломать. Энгус подошел к нему и хлопнул по плечу:
- Пошли, парень. Ты, я вижу, не очень-то любишь приличных людей?
- Нет, я люблю мерзавцев, - отрезал Энглих.
Он встал и медленно провел ногой по пушистому ковру.
Стоящие у стены полицейские подошли к нему с двух сторон, и они вышли из
салона. Энгус и четвертый полицейский замыкали шествие. На площадке у лифта все
остановились.
- Что это тебе взбрело в голову лезть с ним в драку? - спросил лейтенант.
Энглях рассмеялся, потом объяснил:
- Нервы. Меня просто понесло.
Подъехал лифт, и они спустились в просторный, тихий холл. Два частных
детектива, охраняющие покой жителей отеля, болтали у барьера портье.
Пит Энглих поднял скованные наручниками руки в боксерском приветствии и
воскликнул:
- Как? До сих пор нет еще ловцов сенсации? Ой-ей-ей! Вот Видаури будет
гневаться!..
- Пошли, весельчак! - подтолкнул его один из полицейских.
Они прошли по коридору к черному входу и попали на узкую улочку. Зашумели
моторы двух автомобилей. Энглиха втолкнули на заднее сиденье первой машины.
Слева от него сел Энгус, справа второй полицейский.
Обе машины медленно съехали с холма, повернули на восток и помчались по
улицам. На площади у ратуши первый автомобиль повернул налево, второй поехал
дальше.
Через некоторое время Энглих скривился и искоса взглянул на лейтенанта.
- Куда вы меня везете? Если в центральное управление, то это не сюда.
Суровое, смуглое лицо Энгуса повернулось к нему, но скоро полицейский вновь
откинулся на сиденье и зевнул, не ответив.
Автомобиль проехал по Лос-Анджелес Стрит до Пятой Авеню, повернул на восход
к Сан Педро, потом снова повернул, уже на юг. Они ехали все дальше, проезжая
квартал за кварталом - одни шумные и нарядные, другие тихие и безлюдные.
Наконец, машина еще раз повернула на восток в Сайта Барбара, и они въехали на
Нун-Стрит. Автомобиль остановился около закусочной. Пит Энглих снова скривился,
но промолчал.
- Ну ладно, - процедил сквозь зубы Энгус. - Снимите с него браслеты.
Сидящий по другую сторону арестованного полицейский вынул ключ, отомкнул
наручники, снял их, любовно осмотрел и прицепил себе к поясу. Энгус открыл дверцу
и вышел.
- Вылезай, - бросил он через плечо.
Энглих вышел на тротуар. Энгус отошел подальше от фонаря и поманил его к себе.
Потом, стоя спиной к машине, вытащил револьвер Пита, протянул ему и шепнул:
- Пришлось разыграть комедию. Иначе они бы недоумевали, что к чему. Кроме
Пирсона, тебя никто не знает. Что-нибудь узнал?
Пит Энглих взял свой кольт и покачал головой. Прячась от взглядов полицейских,
сидящих в машине, сунул его под пиджак и тихо проговорил:
- Похоже, они обнаружили наш наблюдательный пункт. Кроме того, здесь
крутилась какая-то девица, но это, может быть, и случайность.
Энгус молча смотрел на него. Потом кивнул и вернулся в машину. Энглих дошел
до Центральной и повернул на восток. Скоро он увидел перед собой искрящуюся,
фиолетовую неоновую вывеску: "Клуб Югернаут".
Широкая, покрытая ковром лестница привела его туда, откуда доносилась
танцевальная музыка и слышался гул голосов.
Столики, окружавшие танцевальный пятачок, стояли так тесно, что девушка
вынуждена была протискиваться боком. Бедром она задела плечо мужчины, тот
ухмыльнулся и схватил ее за руку. Она тоже улыбнулась в ответ и выдернула руку.
В желтом, блестящем платье с открытыми плечами и распущенными каштановыми
волосами она выглядела намного лучше, чем в туфлях на шпильках, поношенной
кофте и бархатной шляпке.
Оркестр грянул в полную силу, пытаясь заглушить звон тарелок, громкие голоса и
шарканье ног по паркету.
Девушка подошла к столику, за которым сидел Энглих, отодвинула стул и села.
Положив локти на скатерть, она посмотрела на полицейского и сказала чуть
дрогнувшим голосом:
- Привет!
Энглих подтолкнул к ней пачку сигарет и наблюдал, как она прикуривает. Потом
спросил:
- Выпьешь?
- Еще как!
Он подозвал кучерявого официанта и заказал два коктейля. Когда тот отошел,
Энглих выпрямился на стуле и стал внимательно оглядывать свою руку с коротко
подстриженными ногтями.
- Я получила вашу записку, - шепнула девушка.
- И как она тебе понравилась? - спросил он холодно, равнодушно. Он не
смотрел на нее. Она неискренне рассмеялась:
- Желание клиента для нас закон.
Энглих посмотрел на угол сцены. Там стоял мужчина у микрофона и курил. Он был
крепко сбитый, с огромным рубильником и налитой кровью разбойничьей рожей.
Улыбки он раздавал направо и налево. Полицейский некоторое время наблюдал за
ним, с любопытством прослеживая за его взглядами, потом небрежно бросил:
- Все равно тебе нужно было прийти сюда. Девушка выпрямилась на стуле, потом
снова сгорбилась.
- Не надо оскорблять меня.
Он медленно смерил ее пустым взглядом.
- Ты кончилась, кошечка, опустилась на самое дно. Кое-что я об этом знаю, не раз
приходилось видеть таких как ты. Но сегодня ты сыграла со мной неплохую шутку.
Мне нужно было бы сказать тебе пару ласковых...
Вернулся официант. Поставил поднос, вытер стаканы грязной тряпкой, поставил
их на стол и ушел.
Девушка быстро подняла свой стакан и сделала большой глоток. Слегка вздрогнула
и побледнела.
- Ну скажите же что-нибудь... пошутите хотя бы. Не сидите так. За мной следят.
- Я знаю. Расскажи мне об этой засаде на Нун Стрит.
Она стремительно вытянула руку, впилась пальцами в его плечо и прошептала:
- Не здесь. Я не знаю, как вы меня нашли, да мне и нет до этого никакого дела.
Вы похожи на человека, который не оставит женщину в беде. Там я чуть не умерла от
страха. Но здесь, пожалуйста, не говорите об этом. Я сделаю все, что вы захотите,
пойду, куда скажете. Только не здесь.
Полицейский освободил плечо и сел выпрямившись. Взгляд его был по-прежнему
холодным, но улыбка мягкая.
- Понятно. Ты выполняла приказ Вальтца Элегантного. Он и там следил за тобой?
Она кивнула:
- Он настиг меня, едва я прошла три квартала. То, что я там сделала, он назвал
неплохой шуткой, но он перестанет так думать, если увидит вас здесь.
Пит Энглих попробовал коктейль и сказал невозмутимо:
- Он как раз идет сюда.
Седой распорядитель лавировал между столиками, кланяясь и перебрасываясь
репликами с гостями.
Девушка посмотрела в большое зеркало над головой полицейского, и лицо ее
исказилось от страха.
Вальтц Элегантный неспешно приблизился к их столику, облокотился на спинку
стула и, направив кривой нос в Энглиха, сказал:
- Привет, Пит! Тебя не было видно с тех пор, как похоронили Мак Кинли. Как
дела?
- Так себе, - хрипло ответил Энглих. - Пью потихоньку.
Вальтц широко улыбнулся и посмотрел на девушку. Она взглянула на него,
отвернулась и начала нервно скрести ногтями скатерть.
- Раньше знал эту дамочку или здесь подцепил? - спросил Вальтц приветливо.
- С кем-нибудь надо же пить. Послал записку ей. А что?
- Да нет, ничего. - Вальтц поднял один из стаканов и потянул носом. - С
удовольствием подавал бы что-нибудь получше, но за полдоллара, к сожалению, не
могу. Что вы скажете, если я приглашу вас попробовать по глоточку из другой
бутылки, в моей берлоге?
- Мы? То есть ты приглашаешь нас вместе? - спросил Энглих якобы
растроганно.
- Ну конечно, обоих. Скажем, через пять минут. Мне нужно еще здесь
покрутиться.
Вальтц ущипнул девушку за щеку и тронулся дальше, легко поводя плечами в
хорошо сшитом костюме.
- Значит, тебя звать Пит, - сказала девушка. - Ты хочешь умереть молодым,
Пит. А меня звать Токен Вар. Смешно, правда?
- Мне нравится, - ответил он тихо.
Она взглянула на белый шрам на его горле. Глаза ее налились слезами.
Вальтц Элегантный кружил тем временем по залу, время от времени
переговариваясь с клиентами. Он подошел к сцене, поднялся на нее, осмотрел весь
ресторан. Увидев Энглиха, кивнул ему и исчез за толстым занавесом.
Полицейский отодвинул стул и встал.
- Пошли.
Токен Вар дрожащими пальцами потушила сигарету в стеклянной пепельнице,
допила коктейль и встала. Они протиснулись между столиками и подошли к оркестру.
За занавесом был мрачный коридор с дверями по обе стороны. Пол был покрыт
вытертой красной ковровой дорожкой.
- В самом конце, слева, - шепнула Токен Вар.
Пит Энглих постучал. Они услышали голос Вальтца, пригласившего их войти.
Полицейский некоторое время смотрел на дверь, потом повернулся, окинул девушку
жестким, оценивающим взглядом. Затем открыл дверь. Они вошли.
В комнате было почти темно. Правда, маленькая настольная лампа освещала часть
стола, но свет не достигал ковра и тяжелых занавесей на окнах. В воздухе стоял запах
алкоголя.
Вальтц сидел у стола, касаясь подноса, на котором стоял хрустальный графин,
несколько рюмок, чашка со льдом и сифон с содовой.
Он улыбнулся и почесал свой огромный рубильник.
- Садитесь, дорогие. Шотландское виски по шесть девяносто за литр.
Энглих закрыл дверь и внимательно оглядел комнату. Медленно, спокойно он
расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и тихо сказал:
- Здесь душновато. Может, открыть окно? Вальтц улыбнулся девушке, которая
села к столу, и сказал:
- Хорошая мысль. Может, откроешь?
Полицейский обошел стол и пошел к стене. Проходя мимо Вальтца, он сунул руку
под пиджак и дотронулся до рукоятки револьвера. Бесшумно подошел к красным
занавесям, из-под которых виднелись носки черных ботинок.
Остановился, вытянул левую руку и одним движением откинул занавеску. Ботинки
были пустыми. За спиной он услышал тихий смешок Вальтца и грубый окрик:
- Руки вверх, парень!
Девушка приглушенно вскрикнула. Энглих медленно повернулся. Огромный негр
фигурой напоминал гориллу, а благодаря мешковатому клетчатому костюму казался
великаном. Он вышел босой из стенного шкафа, большой черный револьвер был почти
не виден в его тяжелой лапе.
У Вальтца Элегантного в руках тоже был револьвер. Вдвоем они спокойно
смотрели на полицейского. Энглих стиснул зубы и поднял руки, глядя на них пустым
взглядом.
Негр в клетчатом костюме подошел к нему и приставил револьвер к груди.
Свободной рукой он вытащил у него из-под пиджака кольт и бросил его себе за спину.
Потом, переложив револьвер из одной руки в другую, он как бы нехотя ударил
полицейского в лицо.
Энглих покачнулся, во рту он почувствовал соленый привкус крови.
- Я не забуду этого, дорогой великан, - прохрипел Пит.
Черный усмехнулся от уха до уха:
- Забудешь, приятель. Скоро ты обо всем забудешь. - Он еще раз ударил его
револьвером, потом сунул оружие в карман, протянул лапищу и ухватил полицейского
за горло.
- Люблю придушить таких шутников, когда они начинают возникать, -
проговорил он почти любя.
Энглих почувствовал, как в горло ему впиваются железные пальцы. Перед глазами
у него стояло огромное и все увеличивающееся перекошенное улыбкой лицо негра...
Оно мерцало в слабеющем свете.
Он ударил в него. Его удар был слабым, словно удар воздушным шариком.
Негр повернул его, ударил коленом в спину и перегнул назад.
Некоторое время Энглих слышал лишь грохот крови в ушах. Но потом откуда-то
издалека до него донесся тонкий женский крик и еще голос Вальтца Элегантного.
- Спокойно, Раф. Только спокойно.
Мир Пита Энглиха наполнился глубокой тьмой, смешанной с кровавыми пятнами.
Потом наступила тишина. Все замерло в неподвижности, даже кровь.
Негр положил Энглиха на пол, потер руки и удовлетворенно сказал:
- Вот та-ак! Люблю придушить таких шутников.
Негр в клетчатом костюме сидел на краю кушетки и сонно бренчал на
пятиструнном банджо. Лицо его было серьезное, спокойное, хотя, пожалуй, и немного
грустное.
Он издавал тихое мычание. Пел.
Дешевые электрические часы на камине показывали одиннадцать тридцать пять.
Комната была маленькая, загромождена мебелью. Настольная лампа под красным
абажуром освещала небольшую коллекцию кукол. На полу лежал ковер. В простенке
между окнами висело зеркало.
Одна дверь была приоткрыта, вторая, ведущая в коридор, закрыта.
Пит Энглих лежал на полу навзничь, с открытым ртом и раскинутыми руками.
Глаза его были закрыты, дыхание хриплое.
Неф отложил банджо и встал. Он зевнул, потянулся, подошел к висящему на стене
календарю и пробормотал с неудовольствием:
- Август давно уже кончился. - С этими словами он сорвал листок, смял его и
бросил в сторону лежащего полицейского. Бумажный комок попал в щеку. Энглих не
дрогнул. Негр подошел, пощупал пульс у полицейского, потом, ласково улыбаясь,
надавил на большой синяк у виска. Энглих по-прежнему лежал без движения.
Негр выпрямился, подумал и не слишком сильно стал бить лежащего по ребрам.
Наконец Энглих шевельнулся, в горле у него забулькало, он повернул голову. Негр,
явно очень довольный, оставил его и подошел к кушетке. Он взял банджо и
облокотился о косяк двери. На столике лежала газета, на ней револьвер. Гигант исчез
за дверью, ведущей в соседнюю комнату, и скоро появился с полупустой бутылкой
джина. Он вытер ее платком и поставил на камин.
- Пора, коллега, - сказал он вслух. - Когда проснешься, тебе будет, наверное,
паршиво, захочется опохмелиться... Э-э, у меня есть идея получше!
Он взял бутылку, наклонился, облил джином рот и подбородок полицейского,
смочил ему рубашку. Потом снова вытер бутылку и поставил ее на пол, а стеклянную
пробку забросил под кушетку.
- Очнешься, - схватишь, - пробормотал он, - отпечатки пальцев не помешают.
Он взял газету со столика, сбросил с нее револьвер на ковер и подтолкнул его
ногой к руке Энглиха.
Стоя у порога, он еще раз осмотрел всю сцену, кивнул удовлетворенно и поднял
банджо. Открыл дверь, выглянул, снова повернулся и мягко сказал:
- Прощай, приятель. Мне пора исчезать. Перед тобой нет большого будущего, но
ждать того, что должно случиться, уже не долго.
Он закрыл за собой дверь и спустился по лестнице в холл. Здесь никого не было.
Негр в клетчатом костюме втиснулся в телефонную будку в самом углу зала, бросил
пять центов и набрал номер.
- Полиция, - отозвался кто-то в трубке. Он пропищал, изменяя голос:
- Это копы? Эх ребята, ну здесь и стрельба была! Кэллион Аппартмент, четыре Б,
Восточная Сорок восьмая, двести сорок шесть. Записали, мистер?
Он быстро повесил трубку, хихикая выбежал на улицу, залез в маленький, грязный
седан, включил Мотор и поехал по направлению к Центральной Авеню. Он уже был
недалеко от Центральной, когда из-за угла показались красные огни патрульной
машины, которая повернула на Сорок восьмую.
Негр за рулем седана рассмеялся, не останавливаясь. А когда патрульная машина
обогнала его, замурлыкал песню.
Услышав, как щелкнул замок в дверях, Пит Энглих открыл глаза. Он пошевелил
головой, и лицо его тут же искривилось от боли. Тем не менее он повернул голову
дальше и увидел пустой угол комнаты. Повернув голову в другую сторону, осмотрел
вторую половину комнаты.
Перевернувшись, он взял свой кольт с пола. Сел и открыл барабан. Несмотря на
боль, нахмурился. Кто-то один раз выстрелил из револьвера. Из ствола до сих пор
разило порохом.
Полицейский с трудом встал и, согнувшись, направился к приоткрытой двери.
Медленно открыл ее настежь, еще больше пригнувшись. Но ничего не произошло. Он
заглянул в спальню, где стояли две одинаковые кровати. На одной кто-то лежал.
Женщина. Она не двигалась. Полицейский выпрямился и на цыпочках подошел к
кровати. Он заметил, что дверь в ванную приоткрыта, но и там было тихо.
Женщина была мертва. Полуприкрытые глаза смотрели равнодушно, руки
бессильно лежали, вытянутые вдоль тела. Ноги были слегка подогнуты. На полу
лежала зеленая шляпка. На ногах у девушки были туфли на шпильках. В комнате пахло
"Ночным нарциссом". Энглих вспомнил, что видел ее у отеля "Сюрприз".
Девушка была мертва так долго, что кровь, выступившая из раны под левой
грудью, успела загустеть.
Полицейский вернулся в гостиную, схватил бутылку джина и одним глотком
осушил ее. И даже не закашлялся. Минуту он стоял, тяжело дыша и раздумывая.
Револьвер он небрежно держал в правой руке.
Потом бросил бутылку на кушетку, револьвер спрятал в кобуру под мышку.
Подошел к дверям и бесшумно вышел.
В длинном темном коридоре гулял ледяной сквозняк. Энглих спустился вниз и
взялся за ручку входной двери. Тут же в лицо ему ударил свет фар и сквозь стекло он
увидел красные огни патрульной машины.
Энглих пригнулся, чтобы его не было видно, и отошел к стене. Быстро оглядел
холл, взгляд его задержался на телефонной будке.
- Я попал в ловушку, - шепнул он и влез в будку, оставив щелку в двери.
У входа затопали, скрипнула дверь. Кто-то вошел в холл и остановился.
- Тишина и покой? - услышал он резкий голос. - Ничего нет, фальшивая
тревога.
- Пожалуй, но пойдем все-таки заглянем в квартиру четыре Б, - возразил ему
кто-то другой.
Полицейские прошли через холл, поднялись по лестнице.
Пит Энглих открыл будку, проскользнул к дверям и пригнулся, жмурясь от света
фар.
Он различил темный силуэт патрульной машины, но есть ли кто-нибудь внутри, он
не видел. Открыл дверь и, стараясь не бежать, спустился по лесенке к машине.
Она была пустой, передние дверцы с обеих сторон - открыты. На
противоположной стороне улицы виднелись темные фигуры зевак. Пит вздохнул,
открыл дверцу и сел за руль. Потом включил мотор и отъехал. На ближайшем
перекрестке он повернул и выключил мигалку. Крутясь по ближайшим улицам, он
достаточно удалился от Центральной, но потом вернулся. Когда огни улицы были
близко, он остановился на пыльной, обсаженной деревьями улице и вышел из машины.
Пешком он пошел на Центральную авеню.
Вальтц Элегантный положил трубку левой рукой. Пальцем правой он приподнял
губу и потер зубы. Взгляд его бесцветных глаз остановился на огромном негре в
клетчатом костюме, сидящем по другую сторону стола.
- Красиво, - сказал он деревянным голосом. - Очень красиво. Он сбежал
раньше, чем его застукали. Чистая работа, Раф, нечего сказать.
Негр вынул изо рта огрызок сигары, раздавил его в пепельнице и фыркнул.
- Не может быть, он же был без сознания. А копы обогнали меня, едва я успел
доехать до Центральной.
- Я только что говорил с ним по телефону, - глухо подтвердил Вальтц. Он
выдвинул верхний ящик стола и положил перед собой большой саваж.
Негр посмотрел на оружие. Глаза его потемнели еще больше. Он проворчал:
- Эта малышка изменяла мне за моей спиной. Она должна была получить пулю.
Ну и все отлично. Пойду, пожалуй пройдусь, поищу этого парня.
Он поднялся с кресла. Вальтц притронулся к рукоятке саважа и покачал головой.
Негр снова сел.
- Он сбежал, Раф. А ты вызвал полицию к трупу. Если его не накроют с пушкой
- а таких шансов один на тысячу - они никак не свяжут его с убийством. Значит, кто
главный на подозрении? Ты. Ты ведь там жил!
Негр улыбнулся, не спуская глаз с оружия на столе, и сказал:
- Значит, у меня горит земля под ногами. Значит, мне лучше смыться, так?
Вальтц вздохнул и сказал задумчиво:
- Да, пожалуй, тебе нужно на какое-то время выехать из города. Мы как раз
успеем на поезд во Фриско. Негр нахмурился:
- Фриско не годится, шеф. Там я погладил шейку одной ляльке. А она возьми да и
задохнись. Фриско не годится.
- Ты что-то задумал, Раф. По глазам вижу. - Он потер свой огромный красный
нос и откинул волосы со лба. - Но успокойся. Я сам тобой займусь. Подгони машину.
Мы все обмозгуем по дороге на вокзал.
Негр поморгал, лапой смахнул пепел сигары с подбородка.
Вальтц закончил:
- А тот большой, блестящий револьвер лучше оставь здесь. Ему нужно отдохнуть.
Раф вытянул из заднего кармана брюк револьвер и толкнул его по столу к Вальтцу.
В глубине его темных глаз таилась усмешка.
- Конечно, шеф, о чем речь!
Он перешел комнату и исчез за дверью. Вальтц встал и подошел к стенному шкафу.
Надел легкий плащ, темную бархатную шляпу и черные перчатки. В левый карман
плаща он сунул свой саваж, в правый - револьвер негра. Он вышел из комнаты и
направился в ту сторону, откуда слышалась музыка.
В конце коридора он чуть-чуть раздвинул портьеры. Оркестр играл вальс. Клиенты
плясали, все было спокойно. Вальтц вздохнул, еще некоторое время смотрел на
танцующие пары, после чего опустил портьеры.
Он вернулся, прошел мимо кабинета, подошел к дверям в самом конце коридора.
Вальтц осторожно прикрыл за собой двери и постоял в темноте у стены. Скоро он
услышал шум мотора, работающего на холостом ходу. Улочка с одной стороны
кончалась тупиком, другой стороной под прямым углом выходила в тыл здания. Огни
Центральной Авеню отражались от кирпичной стены в конце аллейки, сразу же за
стоящим автомобилем - маленьким седаном, который даже в темноте казался темным
и грязным.
Вальтц сунул руку в карман, вытащил револьвер Рафа и, пряча его в складках
плаща, бесшумно пошел к машине. Он подошел к правой дверце, открыл ее и
наклонился, чтобы влезть.
Из машины высунулись две огромные лапы и схватили его за горло. Жесткие руки,
наделенные нечеловеческой силой. Изо рта Вальтца вырвался хрип, с повернутой назад
головы смотрели в темное небо вытаращенные глаза.
Вдруг он пошевелил правой рукой, пошевелил так, будто она не имела ничего
общего с его напряженным телом, со сдавленной шеей, с вытаращенными ослепшими
глазами. Осторожно, деликатно рука двигалась до тех пор, пока ствол револьвера,
который он сжимал в руке, не коснулся чего-то мягкого. А потом медленно, неспешно,
ствол проехался по этому чему-то мягкому, как бы проверяя, что это такое.
Вальтц Элегантный ничего не видел, не очень много и чувствовал. Он почти не
дышал. Тем не менее его рука слушалась приказов, идущих из мозга, словно какая-то
особая сила управляла ею, оставаясь вне страшных объятий негра. Он нажал на
спусковой крючок.
Стиснутые на его шее руки упали. Он покачнулся и ударился плечом о стену.
Потом медленно выпрямился, жадно глотая воздух. Его стало трясти.
Он даже не заметил, как гигантское тело выпало из машины на тротуар. Негр
лежал у его ног огромный, но безопасный. Уже совсем безопасный.
Вальтц бросил револьвер на тело. Некоторое время он осторожно массировал
горло, глубоко, неровно дыша. На губах он почувствовал привкус крови. С трудом
поднял вверх голову, увидел кусочек неба над домами и сказал:
- Я предвидел это, Раф! Видишь, я это предвидел.
Он рассмеялся, вздрогнул, поднял воротник плаща и обошел тело. Сунул руку в
окно машины, выключил мотор и пошел обратно к черному входу клуба "Югернаут".
Из тени за машиной вынырнул какой-то мужчина. Вальтц молниеносно сунул
левую руку в карман плаща, но тут же опустил ее, увидев направленный на него
револьвер.
- Так я и думал, что мой звонок вынудит тебя выйти на улицу, - сказал Пит
Энглих. - И еще я подумал, что ты выйдешь здесь, и не ошибся.
- Он меня душил, - возразил Вальтц, после некоторой паузы. - Я сделал это в
целях самообороны.
- Конечно. У нас у обоих болит шея.
- Чего ты хочешь, Пит?
- Ты хотел впутать меня в убийство девушки. Вальтц вдруг рассмеялся, будто
тронулся рассудком.
- Я не прощаю тех, кто становится у меня на пути, Пит. Ты должен об этом знать.
Энглих подошел к Вальтцу и ткнул его револьвером в живот.
- Раф мертв, - проговорил он тихо. - Это очень удобно. А где девушка?
- А какое тебе дело?
- Не изображай из себя идиота. Ты пробовал пощипать Видаури. Я влип в это
дело из-за Токен. Теперь мне нужно знать все до конца.
Вальтц стоял молча, с кольтом у живота. Наконец буркнул:
- Ну, ладно. Сколько ты хочешь, чтобы держать язык за зубами... раз и навсегда.
- Две сотни. Раф свистнул у меня бумажник.
- Я что буду с этого иметь? - спросил Вальтц Элегантный.
- Ничего. Девушка мне тоже нужна.
- Пять сотен, - сказал ласково Вальтц. - Но девушку ты не получишь. Для
шпика с Центральной Авеню пять сотен - куча денег. И не придумывай ничего
больше, бери деньги и забудь об этом деле.
Кольт оторвался от его живота. Пит Энглих обошел Вальтца, обыскал его, отобрал
саваж и махнул левой рукой.
- Идет, - сказал он примирительно. - Что значит девица для друзей?
Выкладывай деньги.
- Они у меня в конторе. Энглих коротко рассмеялся:
- Вальтц, только без этих твоих штучек! Веди!
Они прошли по коридору. В отдалении оркестр играл что-то из Дюка Эллингтона.
Вальтц открыл кабинет, включил свет и сел за стол.
Не спуская с него глаз, Пит Энглих закрыл дверь кабинета на ключ. Потом
подошел к шкафу, заглянул внутрь и за спиной Вальтца подошел к занавескам. Кольт
он все время держал наготове.
Он вернулся к столу, когда Вальтц отодвигал от себя пачки денег.
Энглих пересчитал их и наклонился над столом.
- Оставь их себе и отдай мне девушку. Вальтц с усмешкой покачал головой. Пит
продолжал:
- Видаури должен был отстегнуть тебе тысячу... по крайней мере для начала. НунСтрит
у тебя буквально под носом. Неужто ты должен заставлять женщин делать для
тебя грязную работу? Мне кажется, ты хотел держать ее на крючке, чтобы заставить
подчиниться.
Вальтц прищурился и показал на деньги.
Пит настойчиво продолжал:
- Это бедная, одинокая, напуганная девица. Скорее всего живет в мебелирашках.
У нее нет друзей, иначе она не работала бы в твоем кабаке. Кроме меня, ни одна
хромая собака не заинтересуется ее судьбой. Может, ты хотел ее посадить, Вальтц?
- Бери деньги и убирайся, - визгливо сказал Вальтц. Ты знаешь, что делают с
шантажистами в этом районе?
- Ясно что: разрешают им держать ночные кабаки, - ответил Энглих спокойно.
Он отложил кольт и протянул руку за деньгами. Неожиданно он сжал ладонь в
кулак и нехотя дернул им вверх, помогая кулаку локтем. Кулак повернулся и почти
деликатно попал в челюсть Вальтцу.
Тот сник, как проколотый шар. Рот его раскрылся. Шляпа упала с головы. Пит
Энглих смерил его взглядом и буркнул:
- И какая мне от этого польза?
В комнате стояла тишина, лишь издалека долетали звуки танцевального оркестра.
Энглих встал за спиной Вальтца и сунул ему руку под плащ, во внутренний карман
пиджака. Он вынул бумажник, вытряс из него деньги и права на вождение, разрешение
на оружие и страховые полисы.
Потом спрятал все барахло обратно и в задумчивости уставился на стол. Здесь
лежала записная книжка в блестящем кожаном переплете. На чистой первой странице
видны были следы букв. Полицейский посмотрел книжку против света, взял карандаш
и легко, свободно стал заштриховывать страницу. Когда вся она была заштрихована,
Энглих прочел: "Нун-Стрит 4623. Спросить Рено".
Он вырвал страницу из записной книжки, сложил ее и спрятал в карман, после чего
взял свой кольт и направился к двери. Он закрыл за собой на ключ дверь и вышел на
лестницу, ведущую в аллею.
Тело негра лежало там же, где и раньше, - между седаном и стеной. Аллея была
пустынна. Полицейский наклонился, обшарил карманы убитого и вытащил пачку
банкнот. В слабом свете спички он отсчитал семьдесят семь долларов и начал совать
остальные деньги в пиджак негра. На тротуар упал клочок бумаги, с неровно
оторванной половиной.
Энглих нагнулся и при свете еще одной спички присмотрелся к бумажке. На ней
виднелся обрывок фразы: "...3. Спросить Рено".
Полицейский зябко передернул плечами и пробурчал:
- Уже лучше.
Он сел в машину и включил мотор.
Номер над дверью был освещен слабым светом лампочки. Это было единственное
освещенное место у фронтона всего деревянного дома, расположенного за квартал от
отеля, где Пит недавно играл в кости. Окна были занавешены. Из-за портьер доносился
чуть слышный говор, смех, чей-то высокий голос пел. По обе стороны улицы стояли
машины.
Дверь открыл высокий стройный негр в черном костюме, с золотым пенсне на
носу. За его спиной была вторая закрытая дверь.
- Ты Рено? - спросил Пит Энглих. Высокий негр молча утвердительно кивнул.
- Я пришел за девушкой, которую оставил Раф, за белой.
Негр некоторое время стоял молча, глядя куда-то за спину Энглиху. Наконец он
отозвался мягким, шелестящим голосом, идущим как бы откуда-то из иного мира:
- Войди и закрой дверь.
Полицейский выполнил указание. Негр открыл внутреннюю дверь - толстую,
массивную. В глаза ударил темно-красный свет. Они. прошли по коридору.
Темно-красный свет падал из открытой двери, ведущей в салон, украшенный
бархатными шторами. В углу его располагался бар, за которым орудовал негр в белом
пиджаке. Там сидели и пили четыре пары: смуглые, черные весельчаки с
прилизанными волосами и девицы с выщипанными бровями, голыми плечами, в
шелковых чулках. В приглушенном темно-красном свете эта сцена казалась
нереальной.
Рено показал на девиц глазами, опустил тяжелые веки и спросил:
- Какую тебе?
Негры в салоне смотрели на них в молчании. Бармен наклонился и полез рукой под
стойку.
Пит Энглих вытащил из кармана смятую бумажку:
- Так лучше?
Рено осмотрел ее. Медленно он вынул из кармашка жилета похожий листок,
сложил обе части, откинул голову назад и посмотрел на люстру.
- Кто тебя прислал?
- Вальтц Элегантный.
- Мне это не нравится, - сказал негр. - Он написал мое имя. Мне это не
нравится. Это не умно. Но тебя я проверил.
Он отвернулся и начал подниматься по длинной пологой лестнице. Полицейский
пошел за ним. Неожиданно кто-то из молодых негров в салоне прыснул.
Рено остановился, повернулся, спустился вниз и подошел к весельчаку.
- Это бизнес, - произнес он на одном дыхании. - Сам знаешь, иначе сюда
белых не пускают.
- Порядок, Рено, - успокоил его парень, который только что рассмеялся и
поднял рюмку.
Рено вновь начал подниматься по лестнице, что-то ворча себе под нос. В коридоре
наверху было несколько закрытых дверей. Рено вынул ключ, открыл одну из них в
конце коридора и отошел в сторону.
- Забирай ее, - едко сказал он, - белый товар я здесь не держу.
Энглих вошел в спальню. В противоположном углу горела лампа рядом с
кроватью, накрытой покрывалом. Окна были закрыты, воздух спертый, нездоровый.
Токен Вар лежала на боку, лицом к стене и всхлипывала.
Полицейский подошел к кровати и прикоснулся к ней. Она резко повернулась, с
лицом искаженным страхом. Глаза ее были широко открыты.
- Как себя чувствуешь? - спросил мягко Энглих. - Я ищу тебя по всему городу.
Она посмотрела на него. Страх медленно стал отпускать ее.
Фотограф редакции "Ньюс" левой рукой высоко поднял вспышку и наклонился над
аппаратом.
- Прошу улыбнуться, мистер Видаури, - сказал он. - Грустно... вот так, чтобы
девушки падали а обморок.
Актер повернулся в кресле, демонстрируя профиль. Он улыбнулся девушке в
красной шляпке, потом с той же улыбкой посмотрел в объектив аппарата.
Блеснула вспышка, щелкнул затвор.
- В целом неплохо, мистер Видаури. Хотя бывало и лучше.
- Я пережил серьезное потрясение, - мягко напомнил актер.
- Я думаю. Угроза получить порцию кислоты в лицо не очень веселая шутка, -
признал фотограф.
Девушка в красной шляпке прыснула и закашлялась, прикрыв рот рукой в красной
перчатке.
Фотограф собрал штатив. Это был пожилой мужчина с печальными глазами. Он
покачал головой и поправил шляпу.
- Да, кислота в лицо это, конечно, не весело. Ну, мистер Видаури, надеюсь, вы с
утра примете наших ребят?
- С удовольствием, - ответил устало актер. - Только попросите их перед
приходом позвонить. И выпейте со мной рюмку.
- Я не пью, - отказался фотограф. - Такой уж я странный человек.
Он перебросил через плечо сумку со вспышкой и направился к выходу. Неизвестно
откуда появился маленький японец, проводил фотографа до дверей и исчез.
- Угроза облить личико кислотой, - повторила девица в красной шляпе. - Хаха-ха!
Какое страдание, какой ужас, если так позволительно выразиться порядочной
девушке. Можно я выпью?
- Никто тебе не мешает, пей! - огрызнулся актер.
- И никто никогда не помешает, дорогой. Она нетвердым шагом подошла к столу,
на котором лежал квадратный китайский поднос, и налила себе виски.
- На сегодня, кажется, все, - со вздохом сказал Видаури. - Уже были из
"Бюллетеня", из "Пресс-Хроникл", из трех радиопрограмм, из "Ньюс"... Не так уж
плохо.
- Я бы сказала - великолепно, - вмешалась девица. Актер посмотрел на нее
исподлобья.
- Но так никого и не поймали, только невинного прохожего. А может, тебе чтонибудь
известно на эту тему, Ирма?
Ее ленивая усмешка была ледяной.
- Ты думаешь, я стану из тебя вытягивать какую-то паршивую тысячу? Не будь
ребенком, Джонни. Мне нужно все.
Видаури встал и подошел к столу резного дерева. Он вытянул ящик, вынул оттуда
большую хрустальную пулю. Сел в кресло, с пулей в руке, глядя на нее пустым
взглядом.
Девушка наблюдала за ним широко открытыми глазами.
- Черт возьми, он спятил, - наконец пробормотала она. Потом с громким стуком
отставила рюмку, подошла к актеру и наклонилась. - Ты знаешь, Джонни, с тобой
случилось то, что бывает с развратниками после сорока лет. У них появляется бзик на
почве цветов и игрушек. Они вырезают кукол из бумаги, играют со стеклянными
пулями. Господи Боже, Джонни, кончай. С тобой ведь дело еще не так худо.
Актер не отрывал глаз от хрустальной пули. Он дышал глубоко, ровно.
Девушка еще больше наклонилась к нему:
- Поедем куда-нибудь, Джонни. Я люблю гулять ночью.
- Мне не хочется никуда ездить, - отказался он. - У меня... у меня
предчувствие. Что-то висит в воздухе.
Девушка внезапно ударила его по руке. Пуля тяжело упала на пол и заскользила по
пушистому ковру.
Видаури вскочил на ноги, лицо его исказилось от бешенства.
- Я хочу прошвырнуться, красавчик, - холодно сказала девица. - Ночь теплая,
хорошая, машина у тебя тоже хорошая, вот и прогуляемся.
Актер смотрел на нее взглядом, полным ненависти. Вдруг он улыбнулся, ненависть
исчезла из его глаз. Он вытянул руку и приложил палец к губам девушки.
- Поедем, дорогая, конечно, поедем, - шепнул он.
Он поднял пулю, закрыл в столе и вышел в соседнюю комнату. Девица в красной
шляпке открыла сумочку, подмазала губы и состроила себе гримасу в зеркальце
пудреницы. Потом набросила бежевое шерстяное пальто, обшитое красной тесьмой, и
забросила за плечи капюшон.
Видаури вернулся в пальто и шляпе.
Оба направились к дверям.
- Давай выйдем через черный ход, - предложил актер. - На случай, если здесь
еще крутятся журналисты.
- Ну знаешь, Джонни! - Девушка капризно подняла брови. - Меня видели, как
я входила, видели внутри. Неужели ты хочешь, чтобы подумали, будто я осталась у
тебя на ночь?
- Черт возьми! - ругнулся актер и рывком распахнул дверь.
В эту самую минуту зазвонил телефон. Актер снова выругался и остановился в
ожидании, пока маленький японец возьмет трубку.
Тот послушал, отложил трубку и презрительно развел руками:
- Может быть, вы возьмете, мистер? Я ничего не понимаю.
Видаури подошел к телефону.
- Да! Джон Видаури слушает. - Некоторое время он молча слушал. Потом его
пальцы сжали трубку. Лицо побледнело.
- Минутку, - сказал он хрипло.
Он положил трубку и облокотился на стол. Девица в красной шляпке подошла к
нему со спины.
- Плохая новость, красавчик? Ты бледный как мел. Актер медленно повернул
голову и измерил ее взглядом.
- Убирайся отсюда, - сказал он невыразительно. Девушка рассмеялась. Видаури
сделал шаг вперед и влепил ей пощечину.
- Я же сказал, убирайся, - повторил он деревянным голосом.
Она перестала смеяться, сделала круглые глаза, хотя и не была слишком испугана.
- В чем дело? Ты чуть не сбил меня с ног, Джонни, - сказала она. - Конечно, я
сейчас уйду.
Она повернулась и быстро пошла к дверям. Повернулась, помахала рукой и
исчезла.
Видаури, казалось, не заметил ее ухода. Едва хлопнула дверь, он поднял трубку и
хмуро бросил:
- Приезжай, Вальтц. И поскорее, пожалуйста.
Положив трубку, он долго смотрел перед собой невидящим взглядом. Потом вошел
в соседнюю комнату и вернулся без пальто и шляпы. В руке у него был пистолет. Он
сунул его дулом вниз во внутренний карман смокинга и, сняв трубку, сказал:
- Если ко мне придет некий мистер Энглих, проводите его наверх. Да. Энглих. -
Он положил трубку и сел в кресло около телефона.
Сложив руки на груди, он ждал.
Японец в белом пиджаке открыл дверь и приветливо улыбнулся:
- Прошу вас, входите.
Пит Энглих похлопал Токен Вар по плечу и подтолкнул ее вперед. На фоне
роскошной обстановки она выглядела бледной и грустной. Глаза ее покраснели от слез,
помада на губах была смазана.
Дверь за ними закрылась, и японец исчез.
Они прошли по толстому ковру. В мягком свете ламп шли они мимо полок с
книгами, полок с хрусталем и фигурками из слоновой кости, мимо низких столиков с
удобными креслами рядом и подошли к Видаури, который сидел с рюмкой в руке и
холодно смотрел на них.
Актер небрежно махнул рукой и оглядел девушку с головы до ног, потом сказал
Питу:
- А, это вас привозили сюда полицейские. Да, да, помню. Чем могу служить? Я
слышал, что это была ошибка.
Энглих подвинул кресло и усадил в него девушку. Она села медленно, как бы с
трудом. Облизнула губы и уставилась на актера.
Видаури усмехнулся с неудовольствием, но приветливо. Взгляд его был
настороженным.
Энглих сел, вынул из кармана жевательную резинку, развернул ее, сунул в рот. Вид
у него был измученный, на шее - синяки, лицо по-прежнему небритое.
- Это мисс Вар, - сказал он медленно. - Она должна была подобрать пачку с
вашими деньгами.
Видаури застыл. Пальцами, в которых торчала сигарета, начал отбивать дробь по
поручню кресла. Он посмотрел на девушку, но промолчал. Она улыбнулась ему и чуть
покраснела.
- Нун-Стрит - это мой район, - сказал Энглих, - я знаю там всех ловчил и
вижу, кто в этом районе смотрится, а кто нет. Вчера вечером я встретил эту девушку в
закусочной на Нун-Стрит. Она нервничала и все время смотрела на часы. Она там не
смотрелась. Когда она вышла, я пошел за ней.
Актер чуть заметно кивнул. Серый пепел упал у него с сигареты. Видаури сонно
посмотрел на сигарету и снова кивнул.
- Она шла по Нун-Стрит, - продолжал полицейский. - Это не самое удачное
место для белой девушки. Мы встретились снова в подворотне, где она спряталась. В
это время из-за угла выехал большой дайзенберг и кто-то выбросил ваши деньги на
тротуар. Ей было страшно идти за ними, и она попросила меня. И я пошел.
- Она выглядит приличной девушкой, - гладко вмешался Видаури, не глядя на
Токен. - Вы сказали о ней полиции? Скорее всего нет, иначе вас бы здесь не было.
Энглих потряс головой:
- Донести копам? Мне такое и в голову не приходило. Нам эти деньги все равно
что с неба упали. Мы пришли, за своей долей.
Актер подскочил, но тут же овладел собой. Его побледневшее лицо было
холодным, понурым. Вдруг он сунул руку во внутренний карман смокинга и вынул
короткий пистолет. Потом с улыбкой наклонился вперед и сказал серьезно:
- Шантажисты всегда интересовали меня. Как велика должна быть ваша доля... и
что вы можете продать?
Энглих задумчиво посмотрел на оружие. С беззаботным видом он жевал жвачку,
мерно шевеля челюстями.
- Молчание, - так же серьезно сказал он. - Только молчание.
Видаури резко взмахнул пистолетом.
- Говори, - приказал он. - И побыстрее. Я не люблю молчания.
Шпик покачал головой.
- Угроза облить вас кислотой - чистый вымысел, - сказал он. - Вам никто не
угрожал. Весь этот шантаж был липовый, рассчитанный на рекламу. Вот и все. - Он
уселся поудобнее.
Актер посмотрел поверх его плеча в противоположный конец комнаты и начал
улыбаться. Внезапно лицо его напряглось.
В комнату проскользнул Вальтц Элегантный. В руке его был большой саваж.
Медленно, бесшумно он приближался по ковру, невидимый для Энглиха и девушки.
- Все это была липа от начала до конца, - продолжал агент. - Обычная реклама.
Вы скажете, что все это мои домыслы? Но вспомните, мистер Видаури, как легко все
шло в начале и как закрутилось, когда на горизонте появился я. Девушка работает на
Вальтца в "Югернаут". Она напугана. И вот Вальтц посылает ее на это дело. Зачем?
Затем, чтобы полиция поймала ее. Все продумано. Если она сыпанет Вальтца, тот
рассмеется им в лицо и скажет, что он неплохо зарабатывает на своем кабаке. И еще он
им сказал бы, что он, старый жулик, не стал бы посылать на дело такую идиотку, разве
это не ясно? Полицейские ему, конечно, поверят, а вы, мистер Видаури, великодушно
отказались бы от своих обвинений. А если бы она не выдала Вальтца, вы бы все равно
отказались от обвинений и реклама и так была бы обеспечена. А реклама вам нужна,
потому что ваши акции падают. Вам казалось, что это будет стоить столько, сколько
составит доля Вальтца. А может, все это слишком сложно? Тогда скажите мне, мистер
Видаури, почему этим делом не занялась федеральная полиция? Потому что эти ребята
стали бы копать глубоко и все в итоге оказались бы на скамье подсудимых. Вот
почему. А местным копам все до лампочки. Они так привыкли к трюкам с рекламой,
что только зевнули бы и перевернулись на другой бок.
Вальтц был уже на середине комнаты. Видаури смотрел на девушку. Он легко
улыбнулся ей.
- А теперь смотрите, что произошло, когда в это дело влез я. Сначала я пошел в
"Югернаут" поболтать с девушкой. Вальтц пригласил нас к себе, где один из его
громил чуть не придушил меня. Очнувшись, я обнаружил, что нахожусь в какой-то
квартире в обществе убитой женщины. Ее застрелили, а в моем кольте недоставало
одного патрона, который валялся рядом. От меня смердило джином, а из-за угла уже
выскакивала патрульная машина. А мисс Вар заперли в борделе на Нун-Стрит. И ради
чего все это? Ради того, что Вальтц уже задумал красивый шантаж. Он высосал бы из
вас всю кровь до последней капли. Даже если бы у вас оставался последний доллар -
половина была бы его. И вы бы платили, мистер Видаури. И охотно. У вас была бы
реклама и охрана, но за какую цену?
Вальтц был уже совсем близко. Вдруг актер встал и направил пистолет в грудь
Энглиху.
- Возьми его, Вальтц, - высоким, писклявым, старческим голосом сказал он. -
Я не гожусь для такой работы.
Пит Энглих даже не повернулся. Он стоял без движения, с каменным лицом.
Вальтц ткнул его пистолетом в спину и с бледной усмешкой посмотрел на актера.
- Дурень ты, Пит, - тихо сказал он. - Для одного дня ты слишком много
натворил. Тебе нужно было бы держаться подальше отсюда, но я подумал, что ты не
упустишь такого случая.
Видаури отошел в сторону и стоял расставив ноги. По его лицу прошла странная,
зеленоватая тень, глубоко посаженные глаза блестели болезненным блеском.
Токен Вар пристально смотрела на Вальтца. В глазах ее таился страх.
- Здесь воевать не будем, Видаури, - сказал Вальтц. - И лучше мне одному с
ним не выходить. Бери пальто и шляпу.
Актер кивнул. Жест этот был едва заметен. Глаза его по-прежнему странно
блестели. Он прохрипел:
- А что с девушкой?
Вальтц улыбнулся, тряхнул головой и подтолкнул пистолетом Энглиха.
Видаури снова сделал несколько шагов в сторону и опять расставил ноги. В руке он
по-прежнему крепко сжимал пистолет, хотя ни в кого не целился. На секунду он
прикрыл глаза, тут же снова открыл их и сказал медленно, словно взвешивая каждое
слово:
- Голливуд видел всякое. Здесь бывали комбинации и похлеще. Но я никогда не
думал, что придется причинить вред другим, а может быть и убить... Я... я не настолько
негодяй, Вальтц. Я не гожусь для таких дел. Уже не гожусь. Лучше спрячь оружие и
уходи.
Вальтц покачал головой и странно усмехнулся. Он немного отодвинулся от
Энглиха и перевел дуло саважа.
- Карты розданы, - сказал он холодно. - Ты сам их роздал. Собирайся.
Видаури вздохнул и сгорбился. Он вдруг превратился в одинокого, покинутого,
уже немолодого мужчину.
- Нет, - возразил он тихо. - Я ухожу со сцены. В конце концов, это мой выход.
Как обычно, я провалился, но это мой выход. Спрячь оружие, Вальтц. И уходи.
Холодное, жесткое лицо Вальтца Элегантного было лишено всякого выражения;
его блеклые глаза стали глазами убийцы.
- Возьми шляпу, Видаури, - проговорил он.
- Прошу прощения, - сказал актер и выстрелил.
Пистолет Вальтца выстрелил в ту же секунду, так что оба выстрела слились в один.
Видаури покачнулся, но сразу же выпрямился и посмотрел на Вальтца.
- Кто играет в первый раз - выигрывает, - сказал он и стал ждать.
В руке у Энглиха уже был его кольт, но он ему был не нужен. Вальтц медленно
завалился набок, втискивая свой огромный красный нос в толстый ковер. Он еще
дернул левой рукой, будто хотел что-то достать у себя из-за спины, но вдруг захрипел
и застыл.
Пит Энглих пинком отшвырнул от него саваж.
- Он мертв? - спросил актер.
Энглих пробурчал себе под нос что-то неразборчивое. Он посмотрел на девушку.
Облокотившись локтями на столик с телефоном, она сидела, прижав руки ко рту, в
классической позе ужаснувшегося человека. В позе до того классической, что
выглядела даже глупо.
Полицейский перевел взгляд на актера.
- Конечно, - сказал он, - кто играет в первый раз - выигрывает. Но вдруг, вы
бы промахнулись? Он блефовал. Хотел еще больше запутать вас в это дело, чтобы в
случае чего вы не начали болтать. Потому что, если бы речь зашла о том убийстве, я
его алиби.
- Мне очень жаль, - пробормотал Видаури, - мне очень, очень жаль. - Он
вдруг сел и закрыл глаза.
- О Боже, какой он красивый! - воскликнула Токен Вар с уважением. - И какой
мужественный!
Видаури прижал к телу левую руку. Между пальцами сочилась кровь. Токен Вар
приглушенно пискнула.
Пит Энглих огляделся. Неподалеку от входа в молчании стоял маленький японец в
белом пиджаке. Полицейский снова посмотрел на актера и сказал как бы нехотя:
- У мисс Вар семья во Фриско. Вы можете послать ее домой... с небольшим
подарком. Это естественно и очевидно. Она навела меня на Вальтца, и я оказался
впутанным во все это. Я сказал ему, что вы начинаете что-то комбинировать, и он
пришел сюда, чтобы вас утихомирить. Обычные гангстерские штучки. Копы
похихикают в кулак. В конце концов они тоже получают рекламу. О том, что все это
была липа, больше никому ни слова. Идет?
Видаури открыл глаза.
- Это очень... очень благородно с вашей стороны, - едва слышно сказал он. - Я
не забуду об этом. - Голова его упала набок.
- Он потерял сознание, - вскрикнула девушка.
- Ну и что? - подтвердил Пит Энглих. - Поцелуй его, и он сразу очнется. А у
тебя будет что вспомнить в старости.
Он стиснул зубы, подошел к телефону и поднял трубку.
Рэймонд Чандлер
"Кармади"
Исчезновение (Мишень в шляпе) (Цена молчания)
"The Curtain" 1936
OCR Денис: http://mysuli.aldebaran.ru
Мы познакомились с Ларри Батцелом у ресторана "Сарди". Он, пьяный в стельку, и
потрясающая глазастая блондинка никак не могли сдвинуть с места подержанный
"Роллс-Ройс". Я помог красавице уговорить Ларри пересесть и позволить своей
спутнице вести машину.
Ко времени нашей второй встречи у Ларри уже не было ни "Роллс-Ройса", ни
блондинки, ни работы. Единственное, что осталось - расстроенные нервы и костюм,
заметно нуждавшийся в чистке. Он вспомнил меня, несмотря на то, что снова был
пьян. Я оплатил его счет и поделился с ним сигаретами. С тех пор мы иногда виделись,
когда он был на мели. Я одалживал ему деньги. Не могу взять в толк, почему. Ларри
был крупный красивый малый с чистыми глазами, такими чистыми, какие мне нечасто
приходилось видеть. У него водились деньги, когда он был перевозчиком спиртного в
одной крупной шайке еще до отмены сухого закона. Но Ларри никогда не знал
секретов своих хозяев...
Потом мы очень долго не виделись.
Однажды ни с того ни с сего я получил от него чек за все, что он задолжал мне, и
записку, в которой он сообщал, что работает за столом - игорным, а не обеденным -
в клубе "Дарданеллы", и приглашал как-нибудь зайти навестить его. Так я узнал, что
он опять начал разгульную жизнь.
Я не захотел встречаться с ним. Потом как-то случайно узнал, что "Дарданеллы"
купил Джо Мезарвей, который женат на глазастой блондинке, той самой, которую я
видел с Ларри Батцелом в "Роллс-Ройсе". Я по-прежнему так и не заходил повидаться с
Ларри.
Однажды рано утром передо мной на фоне окна возникла туманная фигура. Шторы
были опущены. Должно быть, звук шагов вошедшего разбудил меня. Тип довольно
крепкого телосложения был вооружен.
Я перевернулся на спину и протер глаза.
- О'кей, - сказал я мрачно. - В кармане брюк двенадцать долларов и еще часы
стоят двадцать семь долларов пятьдесят центов. Больше тебе за них не выручить.
Незнакомец подошел к окну и, приподняв штору, выглянув вниз на улицу. Затем он
повернулся - и я узнал Ларри Батцела.
У него было изможденное небритое лицо. Одет он был в смокинг и темное
двубортное пальто с увядшей розой в петлице.
Батцел сел, положив пистолет на колено, но через секунду отшвырнул его, словно
понятия не имел, как он мог попасть в его руки.
- Ты отвезешь меня в Бердоу, - сказал он. - Я должен выбраться из города. Они
засекли меня.
- Ладно, - согласился я. - Расскажи, в чем дело.
Я сел на кровати и прикурил сигарету. Было около шести часов утра.
- Я открыл твой замок полоской целлулоида, - сказал Ларри. - Время от
времени тебе следовало бы на ночь закрывать дверь на задвижку. Я не знал точно, где
находится твоя берлога, и не хотел поднять на ноги весь дом.
- В следующий раз проверь почтовые ящики, - посоветовал я. - Продолжай.
Похоже, ты не пьян.
- Я не прочь напиться, но сначала нужно выбраться отсюда. Я уже не тот крепкий
парень, каким был раньше... Ты, конечно, читал об исчезновении О'Мары?
- Да.
- Все равно слушай. Если я расскажу, мне будет легче. Не думаю, что меня
засекут здесь...
- По одному стакану все же не помешает, - сказал я. - Там, на столе,
шотландское.
Он быстро разлил виски и подал мне стакан. Я надел халат и шлепанцы. Его зубы
стучали о край стакана, когда он пил.
Батцел поставил пустой стакан на пол и судорожно сжал руки.
- Я хорошо знал Дадли О'Мару. Когда-то мы вместе сплавляли товар из ХьюнешПойнта.
Мы даже доставали травку для одной и той же девушки. Она вышла замуж за
Джо Мезарвея. А Дадли женился на пяти миллионах долларов, заполучив в жены
разведенную истеричку, дочь генерала Дейда Уинслоу.
- Все это я уже знаю.
- Слушай дальше. Жена быстро отучила Дадли от болтовни с приятелями, но ему
это было не по душе. Я думаю, он часто виделся с той девушкой, с Моной, и узнал от
нее о том, что Джо Мезарвей и Лэш Иджер занимались продажей краденых машин.
Вероятно, они и убрали его...
- Какого черта? Налей себе еще...
- Нет, ты послушай. Здесь есть две зацепки... В ту ночь, когда О'Мара исчез, -
нет, в ночь, когда об этом стало известно газетчикам, - Мона исчезла тоже. Одна она
не смогла бы уйти. На ее след напали в хибаре в двух милях от Реалито. Мне удалось
точно узнать, что соседний гараж, где держат краденые машины, принадлежит одному
мерзавцу по имени Арт Хак. Я там выследил Джо Мезарвея.
- Какое тебе до всего этого дело? - спросил я.
- Я все еще люблю ее. Я говорю это тебе потому, что ты когда-то здорово помог
мне. Ты мог бы кое-что сделать после того, как я смоюсь... Когда полицейские
обыскали хибару, все выглядело так, будто это Дадли О'Мара бежал с ней. Но они не
нашли ни Мону, ни Дадли и даже не удосужились побеседовать с Джо после их
исчезновения. У полиции свой способ розыска, и они от него не отступят.
Он поднялся и снова подошел к окну, выглянув на улицу сквозь жалюзи.
- Там, внизу, стоит голубой седан. Мне кажется, я его уже видел, - сказал он. -
А может быть и нет. Может, просто похож...
Он снова сел. Я молчал.
- Это место за Реалито - первый поворот на северной магистрали от Футхилл
Бульвар. Ты не пропустишь его. Там в стороне стоит дом и гараж. Позади дома растет
цианитовый куст. Говорю тебе, это...
- Это первая зацепка. Что со второй?
- Молокосос, который работал у Лэша Иджера в гараже, пару недель тому назад
рассчитался и уехал. Я одолжил ему пятьдесят долларов, потому что у него не было ни
гроша... Так вот, он рассказал мне, что в ночь, когда исчез О'Мара, Иджер ездил в
имение Уинслоу.
Я взглянул на него и сказал:
- Это интересно, Ларри. Но не настолько, чтобы из-за этого ломать себе шею. В
конце концов, это дело полиции.
- Ага. Прибавь еще к этому: вчера вечером я напился и выложил Иджеру все, что
знаю. Потом бросил работу в "Дарданеллах", а когда возвращался домой, кто-то
стрелял в меня возле моего дома. С тех пор я в бегах... Так что, ты отвезешь меня в
Бердоу?
Уже май, но на улице все еще холодно. Ларри Батцел выглядел продрогшим даже в
пальто...
- Конечно, - ответил я. - Не переживай. Со временем все уладится. Выпей еще.
Ты думаешь, что О'Мару убрали?
- Раз он узнал о торговле краденными машинами от Моны, жены Джо Мезарвея,
они просто обязаны были убрать его, - продолжал Батцел.
Я встал и хотел идти в ванную, но Ларри снова выглянул в окно.
- Она все еще здесь, - сказал он через плечо. - Тебя могут убить вместе со
мной.
- Не терплю подобных шуток.
- Ты славный парень, Кармади... Похоже, будет дождь. Я просто не вынес бы,
если бы такого парня пришлось хоронить в дождь.
- Хватит трепаться, - сказал я и ушел в ванную.
Это был наш последний разговор.
Когда я брился, мне было слышно, как он ходил по комнате. Но потом, под душем,
я уже не слышал ничего. Когда я вышел, его уже не было. Я завернулся в халат и
заглянул в кухню. Никого. Выглянул в холл. Пусто. Только по черной лестнице
спускался разносчик молока с бутылками в лотке.
- Эй, - окликнул я его, - не выходил отсюда только что парень?
Он оглянулся на меня из-за поворота и открыл рот, чтобы ответить. Это был
славный парнишка с отличными белыми крупными зубами. Я хорошо запомнил эти
зубы, потому что смотрел на них, когда услышал выстрелы.
Они прозвучали, словно издалека. "Где-то за домом, у гаражей, или в аллее", -
подумал я. Сначала два коротких, один за другим, выстрела, а потом звук клепального
молотка. Пять или шесть ударов подряд. Сразу после этого взревел мотор
отъезжающей машины.
Мальчишка-молочник захлопнул рот и бессмысленно уставился на меня своими
огромными глазами. Затем он очень осторожно опустил бутылки на нижнюю
ступеньку и прислонился к стене.
- Похоже на выстрелы, - сказал он.
Все это произошло в течение нескольких секунд, но, казалось, прошло не менее
получаса. Я вернулся в квартиру, быстро оделся, разбросав все вещи по комнате, и
выбежал в холл. Там, по-прежнему, никого не было. Где-то близко завыла сирена.
Лысая голова с похмелья высунулась из соседней двери и засопела.
Я сбежал по лестнице.
В нижнем холле было два или три человека. Я выбежал наружу. Гаражи стояли в
два ряда, разделенные зацементированной площадкой, и еще два в конце, так, чтобы
осталось место для выезда на аллею. За три дома отсюда двое малышей перелезали
через изгородь.
Ларри Батцел лежал лицом вниз, шляпа валялась в ярде от головы, одна рука, в
которой был зажат большой черный автоматический пистолет, откинута в сторону. Его
ноги были перекрещены, словно он перевернулся, когда упал. Кровь стекала по лицу,
по светлым волосам, шея была тоже залита кровью. На цементном дворике
образовалась кровавая лужа.
Двое полицейских с рациями, разносчик молока и человек в коричневом свитере и
комбинезоне склонились над убитым. Человек в комбинезоне был нашим дворником.
Я подошел к ним в тот же момент, что и двое малышей из-за забора. Разносчик
молока смотрел на меня со странным выражением.
- Парни, кто-нибудь из вас знает его? - спросил один из полицейских. - У него
осталась лишь половина лица...
Дворник сказал:
- Он не живет здесь. Должно быть, просто посетитель. Из этих... из ранних
посетителей.
- На нем вечерний костюм. Вы знаете свою ночлежку лучше, чем я, - сказал
сурово полицейский. Он достал записную книжку.
Второй полицейский тоже выпрямился, покачал головой и пошел к дому, дворник
последовал за ним.
Полицейский с записной книжкой ткнул в меня пальцем и грубо спросил:
- Ты был здесь сразу после этих двух. Тебе есть что добавить?
Я взглянул на разносчика молока. Ларри Батцелу уже нельзя ничем помочь, а
человек должен заботиться о живых. В любом случае, эта история не для ушей
полицейских ищеек.
- Я только услышал выстрелы и сразу же прибежал, - сказал я.
Полицейского вполне устроил такой ответ. Разносчик взглянул на хмурящееся
небо и ничего не сказал.
Я вернулся к себе и, наконец, оделся как следует. Когда я взял свою шляпу со
стола, под ней оказался розовый бутон и отрывок исписанной каракулями бумаги.
"Ты отличный парень, но я думаю, что должен идти туда один. Отдай розу Моне,
если тебе когда-нибудь удастся увидеть ее. Ларри".
Я положил записку в бумажник и налил себе виски.
Около трех часов того же дня я стоял в вестибюле дома Уинслоу и ждал
возвращения дворецкого. Целый день я избегал возможных убийц и старался не
появляться у своего офиса и у дома. Встреча с ними была лишь вопросом времени, но я
хотел сначала повидаться с генералом Дейдом Уинслоу, что было не так просто.
Все стены вокруг были увешаны картинами. В основном это были портреты.
Обстановку дополняла пара статуй и почерневшие рыцарские доспехи на подставках
темного дерева. Над огромным мраморным камином в стеклянном ящике - не то
изрешеченные пулями, не то изъеденные молью - висели два перекрещенных
знамени, а ниже - портрет худого мужчины с черной бородой и усами, одетого в
форму времен мексиканской войны. Должно быть, это отец генерала Дейда Уинслоу.
Сам генерал, хотя и немолодой, все же не мог быть таким старым.
Вернулся дворецкий и доложил, что генерал примет меня в зимнем саду. Мы
вышли через стеклянную раздвижную дверь, прошли лужайку за домом и очутились
перед большой теплицей, стоящей за гаражами. Дворецкий открыл дверь в небольшую
комнатушку и, едва я вошел, запер ее. Внутри было довольно жарко. Потом он открыл
следующую дверь, и тогда уж стало жарко по-настоящему.
Густой, горячий пар окутал меня. Со стен и потолка мерно стекали капли влаги. В
тусклом освещении едва можно было разглядеть просветы в сплетении ветвей
огромных тропических растений. Запах экзотических цветов был, пожалуй, сильнее
алкогольных паров.
Дворецкий, худощавый прямой старик с седой головой, приподнял ветви, чтобы я
мог пройти, и мы оказались на крошечной поляне посреди фантастического леса.
Каменные плиты пола были застланы красным турецким ковром. В центре ковра в
кресле-каталке сидел дряхлый старик.
На его лице, казалось, жили только глаза. Темные, глубоко посаженные,
сверкающие, неуловимые глаза. Остальное: ввалившиеся виски, заострившийся нос,
вывернутые наружу ушные раковины, рот, превратившийся в узкую белую щель -
было похоже на посмертную маску. Несколько растрепанных жалких седых волосков
украшали голый череп. Он был укутан изрядно потрепанным красным купальным
халатом, а сверху теплым пледом.
- Мистер Кармади, генерал, - произнес дворецкий.
Старик взглянул на меня и произнес скрипящим голосом:
- Подай кресло для мистера... Кармади.
Дворецкий пододвинул мне плетеное кресло, я сел, положил шляпу на пол.
Дворецкий поднял ее.
- Бренди, - приказал генерал. - С чем вы предпочитаете бренди, сэр?
- Благодарю вас, чистый, - ответил я.
Генерал взглянул на меня своими немигающими глазами.
- А я всегда предпочитаю шампанское, - сказал он. - Треть стакана бренди,
остальное шампанское, и непременно холодное. Но не такое, как в Вэлли Форс.
Он издал звук, отдаленно напомнивший смешок.
- Не то, что в Вэлли Форс, - повторил старик. - Такая гадость... Курите, сэр.
Я поблагодарил его и сказал, что пока воздержусь от курения. Потом я вынул
платок и вытер лицо.
- Снимите плащ, сэр. Дадли всегда так поступал. Орхидеи любят тепло, мистер
Кармади, - как и больные старики.
Я снял плащ, который надел потому, что Ларри Батцел предупреждал меня о
дожде.
- Дадли - это мой зять. Дадли О'Мара. Я полагаю, вы пришли что-то сообщить
мне о нем?
- Только понаслышке, - ответил я. - Я не стану вмешиваться в это дело, если
вы будете против, генерал Уинслоу.
Глаза старика снова впились в меня:
- Вы частный детектив и, очевидно, хотите, чтоб я оплатил ваши услуги?
- Что-то вроде этого. Но это не означает, что я требую оплаты за каждый свой
шаг. И вообще, вы можете предоставить это дело сотрудникам Бюро розыска.
- Понятно, - спокойно ответил он. - Небольшой скандал.
Прежде чем я успел ответить, вошел дворецкий. Он провез сквозь джунгли столик
с чаем, остановил его рядом со мной и смешал порцию бренди с содовой. Наконец
дворецкий вышел.
- Похоже, здесь замешана женщина, - сказал я, потягивая бренди. - Он знал ее
еще до того, как познакомился с вашей дочерью. Она сейчас замужем за гангстером.
Возможно...
- Все это я уже слышал, - перебил он. - Мне на это наплевать... Единственное,
что я хочу знать - где он сейчас и все ли с ним в порядке, счастлив ли он.
Я взглянул на него и, помедлив мгновение, сказал вполголоса:
- Может быть, мне удастся найти эту женщину или мои ребята в городе разыщут
ее, если мне будет что им сообщить.
Старый генерал покачивал головой, перебирая руками край пледа. Мне показалось,
что он соглашается. Через некоторое время он медленно произнес:
- Возможно, мне вредно так много говорить, но я хочу, чтобы вы поняли. Я
калека. Мои ноги уже не слушаются меня. Я не могу много есть и много спать. Я устал
от себя самого и чертовски надоел окружающим. А теперь еще я потерял Дадли. Он
обычно проводил со мной много времени. Почему?.. Знает только Господь Бог...
- Ну... - начал было я.
- Заткнись... По сравнению со мной ты просто юнец, значит, я могу быть грубым
с тобой. Дадли ушел, не попрощавшись со мной. Это на него не похоже. Однажды
вечером он уехал отсюда на своей машине, и с тех пор его больше никто не видел.
Если ему надоела эта дура... моя дочь, и ее отродье... если он ушел к другой женщине,
тогда все в порядке. На него нашло затмение и он ушел, не простившись со мной, но
теперь он раскаивается в этом. Вот почему он не дает знать о себе. Найди его и скажи
ему, что я понимаю и не сержусь. Если ему не нужны деньги - это все. Но если он
нуждается, он получит все, что захочет.
Его бледные щеки слегка порозовели. Черные глаза засверкали ярче. Он медленно
откинулся назад и смежил веки.
Я залпом отпил полстакана.
- Может быть, у него неприятности из-за мужа той женщины, этого... Джо
Мезарвея? - спросил старик. Он открыл глаза и подмигнул. - Это у кого угодно
могли бы быть неприятности, но не у О'Мары.
- Ладно. Могу я сообщить в Бюро розыска, где можно найти ту женщину?
- Конечно, нет. Они ни черта не делают. Предоставь им продолжать в том же
духе. Ищи сам. Я заплачу тебе тысячу долларов - даже если ты просто будешь
шляться по улицам. Но только скажи ему, что здесь все нормально. Старик в полном
порядке и любит его. Это все.
Я не мог рассказать ему ничего: ни того, что знал Ларри Батцел, ни того, что
случилось с Ларри, вообще ничего об этой истории. Я допил бренди, встал и надел
плащ.
- Это слишком много за такую работу, генерал Уинслоу, - сказал я. - Мы позже
еще обсудим этот вопрос. Так вы даете мне полномочия действовать по моему
собственному усмотрению?
Он нажал кнопку на своем кресле.
- Только скажи ему, - повторял старик, - я просто хочу знать, где он и что с
ним, и хочу, чтоб он знал, что со мной все в порядке. И все. А теперь извини меня. Я
устал.
Старик закрыл глаза. Я пробрался сквозь джунгли, у двери меня встретил
дворецкий и подал мне шляпу.
На улице, отдышавшись, я сказал:
- Генерал просил меня повидаться с миссис О'Мара.
Белый ковер на всю комнату от стены до стены. Тяжелые шторы цвета слоновой
кости небрежно свисали с окон и расстилались по ковру. Из окон открывался вид на
темные холмы. Снаружи уже стемнело. Дождя все еще не было, но в воздухе
чувствовалось какое-то напряженное ожидание.
Миссис О'Мара вытянулась в белом шезлонге, туфли соскользнули с ног, открывая
ступни в таких тонких чулках, каких уже теперь не носят. Это была высокая брюнетка
со злым ртом. Привлекательная, но красивой не назовешь.
- Ради всего святого, чем я могу помочь вам? - спросила она. - Все уже
известно. Слишком известно. За исключением того, что я вас не знаю, не так ли?
- Да, как будто так, - ответил я. - Я частный детектив, занимаюсь такого рода
делами.
Она потянулась за стаканом, медленно небольшими глотками отпила из него.
Кольцо поблескивало на пальце.
- Я познакомилась с Дадли в баре, - миссис О'Мара выдавила из себя короткий
смешок. - Красивый бутлегер, роскошные вьющиеся волосы и ирландская улыбка.
Потом я вышла за него замуж... От скуки... Что касается него... торговля
контрабандным виски и тогда уже не давала большой прибыли - просто не было
другого занятия.
Она, похоже, ожидала, что я стану спорить, но я пришел не за этим. Я только
спросил:
- В тот день, когда он исчез, вы видели, как он уезжал?
- Нет. Я редко встречаю его или провожаю. Так уж сложилось... - Она снова
отхлебнула немного из стакана.
- Хм, - проворчал я. - Но, конечно, вы не ссорились?
- Есть столько способов поссориться, мистер Кармади...
- Да, мне нравится, как вы это говорите. Разумеется, вы знали о том, что у вашего
мужа была другая женщина?
- Я рада, что могу быть совершенно откровенной с детективом. Да, я знала, - она
занесла прядь смолисто-черных волос за ухо.
- Вы узнали о ней еще до того, как он исчез? - вежливо поинтересовался я.
- Конечно.
- Откуда?
- Вам не кажется, что вы слишком прямолинейны? От знакомых, как говорится. Я
большая любительница посплетничать. Разве вам это неизвестно?
- Знаете ли вы завсегдатаев "Дарданеллы"?
- Я бывала там. - Она не выглядела ни испуганной, ни даже удивленной. - В
общем-то, я практически прожила там неделю. Как раз там я и познакомилась с Дадли.
- Ясно... Ваш отец женился поздно, не так ли? - Я увидел, что краска сбежала с
ее лица. Я рассчитывал, что она вспылит, но этого не случилось. Она улыбнулась,
овладела собой и дернула за шнур звонка, привстав на подушке.
- Очень поздно, - ответила она, - если вас это касается.
- Нет, не касается.
Вошла застенчивого вида горничная и смешала для нас коктейли. Один подала
миссис О'Мара, другой поставила передо мной. Вышла, мелькнув парой хорошеньких
ножек под короткой юбкой.
Миссис О'Мара выждала, когда закроется дверь, и сказала:
- Единственное, что может поддержать папу в хорошем настроении, это известие,
что с Дадли все в порядке. Жаль, что Дад не написал, не прислал телеграмму или еще
что-нибудь в этом роде...
- В сущности, ваш отец - беспомощный полумертвый старик, - прервал я
миссис. - Всего лишь тоненькая нить привязывает его к жизни. Эта нить рвется, но
всем наплевать на это. Старик пытается действовать, как будто ему одному не все
равно. Я не стал бы называть это настроением. Я назвал бы это скорее проявлением
удивительной внутренней силы и стойкости.
- Какая проницательность! - ее глаза просверливали меня насквозь. - Но вы
ничего не пьете...
- Мне пора идти, спасибо.
На прощание она протянула мне изящную ухоженную руку. Вдруг откуда-то из-за
холмов раздался оглушительный раскат грома. От неожиданности она вскочила. От
сильного порыва ветра в доме задрожали стекла.
Я спустился вниз по лестнице в вестибюль. Из темноты вынырнул дворецкий и^
открыл мне дверь.
Я взглянул на спускавшиеся вниз террасы, усаженные цветами и экзотическими
деревьями. Внизу - тяжелая чугунная ограда с позолоченными пиками по верхнему
краю. Внутри ограды по периметру - шестифутовая живая изгородь. Дорога из
особняка спускалась вниз, к главным воротам и домику привратника.
За поместьем, с холма, открывался вид на город и старые нефтяные разработки Ла
Бреа. Часть их занял новый парк, остальное - пустынный огороженный участок,
поросший кустарниками и сорняками. Некоторые деревянные буровые вышки еще
неплохо сохранились. Это они создали богатство семьи Уинслоу, а после семья бежала
от них на вершину холма, достаточно далеко, чтобы не слышать запаха отстойников,
но, вместе с тем, достаточно близко, чтобы видеть из окон источник своего
благосостояния.
Я не спеша спускался по мощеным ступеням с одного уступа террасы на другой. На
одном из них темноволосый бледный мальчик лет десяти-одиннадцати метал дротики
в мишень, привязанную к дереву. Я подошел к нему.
- Ты младший О'Мара?
Он прислонился к каменной скамье, зажав в руке четыре дротика и смерил меня
презрительным взглядом. У него были холодные, синевато-серые глаза - глаза
старика, а не мальчишки.
- Меня зовут Дейд Уинслоу Тревельян, - четко произнес он.
- О, значит, Дадли О'Мара не твой отец?
- Конечно, нет, - голос его был полон презрения. - А вы кто такой?
- Я детектив. Мне поручено разыскать твоего... я хотел сказать, мистера О'Мару.
Мое признание не сблизило нас. Детективы для него, видимо, ничто. За холмами
перекатывался гром, словно там, за горизонтом, играло в пятнышки стадо слонов.
Вдруг у меня появилась идея.
- Держу пари, тебе ни за что не попасть четырьмя из пяти в десятку с тридцати
футов, - сказал я.
Мальчишка сразу оживился:
- Этими?
- Ага.
- Сколько ставишь?
- Доллар.
Он подбежал к мишени, выдернул из нее дротики, вернулся и встал у скамьи.
- Здесь нет тридцати футов, - усомнился я.
Он кисло взглянул на меня и отступил на несколько шагов за скамью.
Я ухмылялся про себя, но вскоре мне пришлось оставить это занятие.
Эта маленькая рука метала дротики так быстро, что я едва успевал следить. Пять
дротиков легли точно в яблочко за несколько секунд. Он победно взглянул на меня.
- Вот это да! Здорово, Тревельян! - пробормотал я и полез в карман за долларом.
Он выхватил деньги, как форель хватает муху, и мгновенно спрятал их.
- Это еще что, - хихикнул мальчишка. - Ты бы посмотрел, как я стреляю в
тире, за гаражом. Хочешь, пойдем прямо сейчас, ты сможешь поставить еще.
Я оглянулся вверх, на дом, тяжело опирающийся на склон.
- Ладно, только не сегодня. В следующий раз. Я, может быть, скоро снова
приеду... Так, значит, О'Мара не твой отец... А ты будешь доволен, если я его разыщу?
- Конечно. Но разве ты можешь больше, чем полиция? - Он пожал худенькими
острыми плечами под коричневым свитером.
- Посмотрим, - сказал я на прощание.
Спустившись к самому подножию холма, я пошел вдоль ограды к воротам. Сквозь
прутья ограды были видны огни на улице. Уже на полпути к домику привратника я
заметил снаружи голубой седан. Скромная, очень чистая машина, низко посаженный
кузов, чуть светлее полицейской машины, но приблизительно того же размера. За
седаном по ту сторону улицы под деревом стоял мой родстер. Я стоял неподвижно,
разглядывая седан сквозь ограду. За ветровым стеклом, в глубине машины, вспыхивал
и гаснул огонек сигареты. Я оглянулся назад. Малыш Тревельян тайком пробирался
куда-то, наверное, прокутить полученный доллар, потому что вряд ли он считал это
большой суммой.
Я пригнулся, достал свой "люгер-765" и засунул его стволом вниз за левый носок.
Можно было проскочить, если не идти слишком быстро... Я направился к воротам.
Обычно ворота держали запертыми и никто не мог войти, не получив разрешения
из дома. Привратник - здоровый малый с револьвером на боку - вышел навстречу и
выпустил меня через боковую калитку. Несколько минут мы еще разговаривали с ним
через решетку, и я тайком поглядывал на седан.
Похоже, в нем сидело двое. Оставалось пройти сотню футов по противоположной
стороне в тени высокой стены. Улица была очень узкая, без тротуаров. До моего
родстера было рукой подать.
Медленно, на негнущихся ногах, я пересек мостовую, сел в машину, вынул из
тайника под сиденьем запасной пистолет. Это был добротный полицейский "кольт".
Быстро запихнув его в кобуру под рукой, я включил зажигание и с места взял сорок
миль в час. Начинался дождь. Я успел проскочить восемь кварталов, когда сзади
раздался рев сирены. Как удивительно легко человек может дать себя одурачить.
Улица была слишком тихая. Я притормозил и припарковал к обочине. Седан
остановился сзади. Из открытой задней двери на меня в упор смотрело черное дуло
автомата.
Я разглядел узкое лицо с красными глазками, сжатый рот. Перекрывая звуки
дождя, стеклоочистителей и двух работающих двигателей, чужой голос произнес:
"Садись к нам. Будь умницей. Ты знаешь, о чем я говорю".
Это были не полицейские, но какое это теперь имело значение! Я выключил
зажигание, бросил ключи на пол в машине и вышел на дорогу. Водитель седана даже
не взглянул в мою сторону. Сидевший сзади распахнул ногой дверь и подвинулся на
сиденье, нежно прижимая к себе автомат.
Я сел в седан. И тут вспомнил, как Ларри, выглядывая из окна моей квартиры,
говорил, что внизу стоит голубой седан, который он видел уже не раз... А потом, после
выстрелов в Ларри - я слышал рев отъезжающей машины. Похоже, это был тот же
седан.
- О'кей, Луи. Обыщи его.
Водитель вылез из-за руля и сел за мной. Он вытащил мой "кольт", прощупал мои
бока и карманы, брюки за поясом.
- Чисто, - доложил он второму и вернулся за руль.
Тип с автоматом протянул вперед левую руку и взял у водителя мой "кольт", потом
положил автомат себе под ноги и накрыл сверху коричневым ковриком. Он снова
откинулся в угол, держа на колене "кольт", спокойный и расслабившийся, с сознанием
собственного превосходства.
- Отлично, Луи. Теперь поехали.
Спокойная, ленивая езда убаюкивала, дождь мерно барабанил по крыше седана,
капли стекали вниз по стеклам. Мы петляли по вьющимся улицам среди больших
частных усадеб, мокрые фасады особняков прятались за темными очертаниями
деревьев.
В машине витал аромат сигарет. Красноглазый спросил:
- Что Ларри тебе сказал?
- Почти ничего, - ответил я. - Что Мона удрала из города в ту самую ночь,
когда об этом узнали газеты. Старик Уинслоу уже знает об этом.
- Не стоило ему слишком копаться во всей этой истории, - сказал Красноглазый.
- Кишка тонка. Что еще?
- Он говорил, что в него стреляли. Хотел, чтобы я помог ему уйти из города. Но в
последний момент ушел один. Не знаю, почему...
- Развязывай язык, ищейка, - угрожающе прошипел Красноглазый. - Это твое
единственное спасение.
- Я сказал все, - ответил я и отвернулся, разглядывая дождевые капли на стекле.
- Кто тебе платит, этот старикашка?
- Нет. Он слишком скуп.
Красноглазый загоготал. Пистолет неожиданно начал сползать.
- Это все, что мне известно об этом О'Маре, - сказал я.
Тип за рулем повернул голову и проворчал:
- Где, ты говорил, та чертова улица?
- Вверху на Беверли Глен, идиот. Малхолланд Драйв, - прорычал Красноглазый.
Нас тряхнуло на ухабе.
- Черт возьми! Не могли законопатить канаву!
- Ничего, мы замостим ее этой вонючей ищейкой, - заявил Красноглазый,
наслаждаясь собственным остроумием.
Усадьбы остались позади. С обеих сторон на склонах холмов не видно было
никакой растительности, только изредка мелькали невысокие кусты.
- А ты ничего себе парень, - сказал Красноглазый. - Только скупой, как и твой
старикашка. Ты что, плохо понял? Мы должны знать все, что тебе сказал Ларри, а
потом решим, шлепнуть нам тебя или нет.
- Пошел к дьяволу, - ответил я. - Ты все равно не поверишь.
- А ты попробуй. Для нас это только работа. Закончим с этим и пойдем дальше.
- Ничего себе работенка...
- Ты слишком много треплешься, приятель.
- Со мной это случалось, когда ты еще ходил в школу. С тех пор мне это занятие
не по душе, - сказал я.
Красноглазый снова расхохотался. В его тоне не чувствовалось угрозы.
- Насколько нам известно, ты чист перед законом. Сегодня утром ты ведь не
болтал лишнего? Верно?
- Если я скажу "да" - ты сможешь пристрелить меня прямо сейчас.
- А если ты получишь кое-что на мелкие расходы и пообещаешь забыть обо всем?
- Ты же все равно не поверишь мне.
- А почему бы и нет? Это неплохая мысль. Мы выполняем одну работу и
переходим к следующей. Мы - крепкая команда. А ты здесь живешь, у тебя здесь
дело, авторитет, уважение. Ты мог бы "подавать" в нашей игре.
- Конечно, - ответил я. - Я мог бы "подавать".
- Мы никогда, - мягко сказал Красноглазый, - не сбиваем цены. Это мешает
торговле.
Он откинулся в угол на спинку - пистолет на левом колене, рука во внутреннем
кармане. Достал и развернул большой, цвета натуральной кожи, бумажник, вытащил
оттуда две купюры и передвинул их по сиденью ко мне. Бумажник снова исчез в
кармане.
- Тебе! - важно произнес Красноглазый. - Учти, тебе не дожить до завтра, если
попытаешься удрать.
Я подобрал деньги - две кредитки по пятьсот долларов - и засунул их в куртку.
- Ладно. Как я понимаю, во второй раз мне уже так не повезет?
- Подумай об этом, легавый.
Мы приветливо оскалились друг другу - ни дать ни взять, пара славных парней,
отлично ладящих между собой в этом жестком враждебном мире. Красноглазый резко
повернулся:
- Ладно, Луи. Забудь к черту Малхолланд. Останови!
Машина остановилась посреди пустынной голой дороги на повороте, огибавшем
холм. Дождь хлестал по склону косыми серыми струями. Горизонт исчез за сплошной
завесой воды. Видимость была не больше четверти мили, ни одной живой души
вокруг... Водитель подъехал к склону и заглушил мотор. Он закурил и положил руку на
спинку сиденья, широко улыбаясь мне. Милая улыбка - как у аллигатора.
- Выпьем за наш уговор. Хотел бы я заработать тысячу ни за что. Но только
попробуй водить меня за нос!
- Да у тебя и носа-то порядочного нет, - улыбаясь сострил Луи.
Красноглазый бросил "кольт" на сиденье и достал полпинты из бокового кармана.
На вид вполне приличное пойло - зеленая этикетка, горлышко запечатано. Он
отковырнул зубами пробку, понюхал содержимое и причмокнул губами.
- Это не "Кроу Мак-Джи", - авторитетно сказал он. - Дочерняя фирма. На-ка,
отхлебни.
Он потянулся на сиденье, протягивая мне бутылку.
Я мог бы схватить его запястье и... Но здесь был Луи, а до моей лодыжки, где
спрятан пистолет - слишком далеко.
Я старался дышать неглубоко и держать бутылку у самых губ, внимательно
принюхиваясь. К горьковатому запаху виски примешивалось что-то еще - едва
ощутимый фруктовый аромат, на который в другое время и в другом месте я бы даже
не обратил внимания. Неожиданно и без всякой связи я вспомнил, как Ларри Батцел
говорил: "К востоку от Реалито, в сторону гор, под старым цианитовым кустом..."
Цианид. Вот что это такое!
Кровь часто стучала у меня в висках, когда я поднес бутылку ко рту. Я
почувствовал мурашки на коже, как будто мне вдруг стало холодно. Запрокинув
голову, я с силой выдохнул в бутылку. Около половины чайной ложки жидкости
влилось мне в рот, но ничего там не осталось, потому что, закашлявшись, я резко
наклонился вперед, бросил бутылку и повалился на сиденье. Красноглазый засмеялся:
- Только не говори, приятель, что ты окосел после одного глотка.
Мои ноги скользнули влево. Словно в изнеможении, я наклонился к ним, руки вяло
и безжизненно повисли. Наконец, пистолет был у меня в руке.
Я выстрелил в Красноглазого из-под руки почти не глядя. Он даже не успел
схватить "кольт". Одного выстрела оказалось достаточно: он сразу же обмяк и затих. В
тот же момент я выстрелил вперед и вверх, туда, где должен был сидеть Луи.
Но его там не было. Он пригнулся вниз, за переднее сиденье, и затих, онемев от
страха. Луи молчал. В машине и снаружи все было тихо. Казалось, даже дождь на
мгновение стал бесшумным... Красноглазый не шевелился. Я отшвырнул "люгер" и
достал из-под коврика автомат, взял его левой рукой за рукоятку и прижал приклад к
плечу. Луи даже не пикнул.
- Послушай, Луи, - миролюбиво сказал я. - Автомат у меня.
Из-за сиденья раздался выстрел, который - и Луи это знал - не принес ему
ничего хорошего.
- Имей в виду, у меня в руке граната, - сказал он.
- Выдерни чеку и выбрось ее из машины. Так будет лучше для нас обоих.
- Черт возьми! - со злостью выпалил Луи. - Он что, сдох? Да нет у меня
никакой гранаты!
Я повернулся к Красноглазому. Похоже, он очень уютно устроился там, в уголке.
Казалось, что у него три глаза и один из них даже краснее двух остальных. Для
стрельбы из-под руки это было даже слишком хорошо.
- Точно, Луи. Он сдох, - подтвердил я. - Нас осталось двое. Что будем делать?
Мир снова превратился в звуковое кино. Я услышал шелест дождя и тяжелое
дыхание Луи.
- Вылезай из машины, - прохрипел он. - Я смоюсь.
- Лучше ты вылезай, а я смоюсь.
- Черт возьми, парень, отсюда слишком далеко топать домой!
- Не переживай, Луи. Я пришлю за тобой машину.
- О, боже! Да я ничего такого не делал! Я всего лишь водитель!
- Тогда тебе придется ответить за неосторожную езду, Луи. Заруби это себе на
носу - ты и ублюдки, которые тебя наняли. Проваливай отсюда, пока я не пустил в
ход автомат.
Щелкнул дверной замок, нога шагнула на порог машины, оттуда - на асфальт. Я
резко выпрямился. Луи стоял на дороге безоружный, на его лице застыла все та же
улыбка аллигатора.
Я отодвинул ноги покойника, достал свои пистолеты, положил желтый
двенадцатифунтовый автомат под сиденье. Из кармана брюк я вынул наручники и
поманил жестом Луи.
Он угрюмо отвернулся, спрятал руки за спиной и хриплым голосом сказал:
- Ничего у тебя не выйдет со мной. Меня выручат.
Я застегнул наручники и проверил, нет ли у него оружия, сделав это более
тщательно, чем он со мной. У него оказался еще один пистолет, кроме того, который
остался в машине.
Я вытащил Красноглазого из машины и предоставил ему самому позаботиться о
своих удобствах на мокром полотне дороги. Рана начала опять кровоточить, хотя он
был мертв. Луи разглядывал его с жалостью.
- Он был толковый парень, - сказал он. - Не похожий на остальных. Любил
шутки. Прощай, приятель.
Я достал ключ и открыл один из наручников, дернул Луи вниз и защелкнул
наручник на руке мертвеца. Глаза Луи расширялись от ужаса и наконец-то улыбка
сползла с его физиономии.
- О, Господи! - завыл он. - Черт возьми! Проклятье! Боже мой! Парень, ты ведь
не оставишь меня вот так?
- Пока, Луи, - сказал я. - Сегодня утром вы убили моего приятеля.
- Проклятье! - орал Луи.
Я сел в седан, включил зажигание и выехал к тому месту, где можно было
развернуться. Спускаясь вниз по дороге, я проехал мимо Луи. Он стоял под
обгоревшим деревом, тупо уставившись на дорогу. Лицо его было белее мела. У ног
Луи лежал мертвец, подняв вверх руку, соединенную с рукой живого. В глазах Луи
застыл страх.
Я оставил его под дождем.
Быстро стемнело. Я остановил седан за несколько кварталов от своей машины и
закрыл его. Затем пешком дошел до своего родстера и поехал в город. Из телефонной
будки, набрав номер уголовной полиции, я вызвал своего знакомого по фамилии
Гриннел, кратко рассказал ему о случившемся и описал место, где искать Луи и седан.
Я сказал ему, что, как мне кажется, это те самые мерзавцы, которые изрешетили Ларри
Батцела. Но я ничего не сказал ему о Дадли О'Маре.
- Отлично сработано, - сказал Гриннел с сомнением в голосе. - Но будет
лучше, если ты приедешь, и побыстрее. Тут кое-что выяснилось против тебя. Час тому
назад позвонил какой-то разносчик молока.
- Да, я знаю. Но сначала хочу поесть. Я загляну попозже.
- Тебе лучше приехать, мой мальчик. Извини, но тебе лучше поторопиться.
- Ну, ладно, еду.
Я повесил трубку и, не теряя времени, сел в машину. Я должен был разбить
шкатулку с секретом или же разбиться сам.
Наскоро поев у "Плазы", я выехал в сторону Реалито.
Около восьми часов в желтом свете противотуманных фар сквозь пелену дождя я
разглядел смутные очертания слов на дорожном указателе: "Добро пожаловать в
Реалито".
Одинаковые стандартные дома вдоль улицы, магазины, на углу - освещенные
затуманенные окна аптеки, напротив - темный фасад банка, у двери которого
несколько бездельников мокнут под дождем.
Реалито.
Я проехал поселок, и пустынные поля снова сомкнулись на горизонте. Ничего,
кроме голой земли, горбящихся теней холмов и бесконечного унылого дождя.
Проехав около трех миль, я очутился на развилке и разглядел сбоку, на обочине,
слабый свет, словно из-за опущенных штор.
Как раз в эту секунду левая передняя шина угрожающе зашипела. Отлично! Правая
задняя последовала ее примеру.
Я остановился посреди перекрестка. Просто замечательно, ничего не скажешь!
Включив фары, я вышел из машины и закутался поглубже в плащ. В свете фар на
дороге тускло поблескивали гвозди с огромными шляпками - не меньше
десятицентовика. Один такой гвоздь торчал в шине.
Взяв с собой фонарик, я направился в ту сторону, где неясно светились окна.
Неплохое место... Оказывается, свет пробивался из слухового окна на крыше
гаража. Обе створки ворот были плотно закрыты, но в щели проглядывал яркий свет.
Я включил фонарик и прочел: "Арт Хак - ремонт и отделка автомобилей".
За гаражом виднелся дом, отделенный от грязной дороги небольшой рощицей. В
доме светились окна. У крыльца стоял двухместный автомобиль.
Первым делом надо было спросить насчет пробитых шин. Нельзя ли сделать
ремонт прямо сейчас? Деться мне в такой глуши некуда, а для пешеходной прогулки
ночь слишком сырая.
Я включил фонарик и постучал в дверь. Свет внутри мгновенно погас. Стоя за
дверью и слизывая с верхней губы капли дождя, я держал в левой руке фонарик, а
правую засунул в карман плаща. Под рукой чувствовалось жесткое прикосновение
"люгера".
Из-за двери кто-то не слишком любезно окликнул меня.
- Что вам нужно? Кто вы?
- Откройте. Я пробил две шины на шоссе, а у меня только одна запаска. Мне
нужна помощь.
- У нас уже закрыто, мистер. Ремонт автомобилей - в миле отсюда на запад, в
Реалито.
Я начал барабанить в дверь. Внутри кто-то чертыхнулся, потом ответил другой
голос, помягче.
- Какой придурок? Открой, Арт!
Заскрипел засов, и дверь наполовину приоткрылась. Я снова включил фонарик и
увидел худое лицо. В ту же секунду фонарь был выбит из моих рук. В упор на меня
смотрело дуло винтовки.
Я наклонился, пытаясь в темноте найти фонарик.
- Не рыпайся, парень, а то ребята могут обидеть тебя ненароком.
Фонарь скатился с крыльца в грязь. Я нашел его и поднялся. На фоне двери четко
вырисовывался силуэт высокого мужчины в комбинезоне. Он отступил в глубь и
направил на меня винтовку.
- Заходи и закрой дверь.
Я поднялся. И тотчас объяснил:
- Вся ваша улица засыпана гвоздями. Я думал - это ваших рук дело.
- Ты в своем уме? Сегодня днем в Реалито обчистили банк.
- Я приехал издалека, - ответил я, вспоминая толпу, стоявшую у банка под
проливным дождем.
- Ну, ладно. Они здесь повсюду раскидали гвозди, а ты попался.
- Да, похоже на то, - ответил я, взглянув на другого мужчину.
Он был низкорослым, коренастым, с холодными карими глазами и смуглым лицом.
Одет в коричневый кожаный плащ с поясом. Щегольски сдвинутая коричневая шляпа
была сухой. Руки он держал в карманах. Весь его вид говорил о скуке и безразличии к
происходящему.
В воздухе чувствовался сладковатый запах пироксилина.
В углу, на крыле большого "Бьюика" лежал распылитель для краски. Но машина
была почти новая и она явно не нуждалась в покраске. Человек в комбинезоне спрятал
винтовку и взглянул на Коричневого. Коричневый посмотрел на меня и вежливо
спросил:
- Откуда вы?
- Из Сиэтла.
- Значит, на Запад, в большой город? - Голос у него был мягкий и сухой, словно
шорох изношенной кожи.
- Да. Далеко еще?
- Примерно сорок миль. А по такой погоде, наверно, даже больше. Давно в пути?
Как вы ехали - через Тэйхо и Лаун-Пайн?
- Нет, через Рино и Карсон Сити.
- Все равно, неблизкий путь. - Быстрая улыбка проскользнула, искривив
коричневые зубы.
- Возьми домкрат и займись его машиной, Арт.
- Но послушай, Лэш... - заворчал человек в комбинезоне и вдруг осекся, словно
ему перерезали глотку.
Я мог бы поклясться, что он испугался. Воцарилась мертвая тишина. Коричневый и
бровью не повел. Что-то блеснуло в его глазах, и, стараясь спрятать их блеск, он
опустил глаза чуть ли не застенчиво. Голос оставался по-прежнему мягким, сухим, как
шелест.
- Возьми два домкрата, Арт. Хозяин говорит, что две шины пробиты.
Худой судорожно сглотнул. Он отошел в угол и надел пальто и кепку. Схватил
ключ, ручной домкрат и направился к двери.
- Где машина, на шоссе? - спросил он почти нежно.
- Да. Можете взять запаску для одного колеса, если вы заняты.
- Он не занят, - ответил Коричневый, разглядывая свои ногти.
Арт вышел, хлопнув дверью. Я взглянул на "Бьюик". Я не смотрел на Лэша
Иджера, но знал точно, что это он. Вряд ли есть два человека по имени Лэш, которые
бывают в этом гараже. Я не смотрел на него потому, что в моем взгляде, в моих глазах
он увидел бы раскинувшееся тело Ларри Батцела.
Он тоже бросил взгляд в угол, где стоял "Бьюик".
- Так, мелкие неполадки в пробойной доске. Но, если у хозяина водятся денежки,
то можно дать мастеру заработать пару долларов... Вы знаете, как это делается...
- Да, конечно... - ответил я.
Медленно, вяло тянулось время. Длинные, бесконечные минуты ожидания...
Наконец снаружи раздались шаги, и дверь отворилась. В свете лампы струи дождя
казались серебряными нитями. Арт сердито втолкнул две грязные покрышки, зло пнул
дверь ногой. Дождь и ночной холод снова заставили его дрожать. Он с ненавистью
посмотрел на меня.
- Сиэтл, - огрызнулся он. - Сиэтл, подумать только!
Коричневый закурил, словно ничего и не слышал. Арт стащил мокрое пальто.
Нахмурившись, он шагнул к стене, схватил насос, подкачал немного воздуха в камеры
и взял их обеими руками, чтобы погрузить в воду.
Работали они, конечно, на удивление слаженно. С тех пор, как Арт вернулся с
пробитыми камерами, они даже не взглянули друг на друга.
Арт как бы случайно выронил шланг насоса, сразу же поймал его обеими руками, с
раздражением посмотрел на него, сделал один, едва заметный шаг, и захлестнул шланг
вокруг моей головы и плеч.
В ту же секунду он молнией навалился на меня сзади всей своей тяжестью,
затягивая петлю и плотно закручивая концами шланга мои руки и запястья. Я мог
двигать руками, но не до такой степени, чтобы дотянуться до оружия.
Коричневый вынул из кармана правую руку и, мягко скользя по полу, несколько
раз подбросил на ладони тщательно обернутый газовый баллончик.
Я тяжело откинулся назад и сразу же бросился всей тяжестью тела вперед. Так
неожиданно, что Арт выпустил концы шланга и упал на колени позади меня. Рука с
баллончиком поймала меня на полпути. Все было точно рассчитано по времени и по
усилию. К тому же еще сыграл вспомогательную роль и мой собственный вес.
Я стал невесом, как пыль в струе воздуха...
Казалось, что за лампой вырисовывался силуэт сидящей женщины. Свет падал
прямо мне в лицо, поэтому я снова закрыл глаза и попытался взглянуть на нее сквозь
ресницы. Волосы ее были выкрашены в платиновый цвет, так что ее голова сияла, как
серебряная ваза для фруктов.
На ней был зеленый дорожный костюм мужского покроя с широким белым
воротником, ниспадавшим на лацканы. Глянцевитая сумка с острыми углами лежала у
ее ног. Она курила, на столе перед ней стоял наполненный доверху стакан.
Я открыл пошире глаза и сказал:
- Ну, привет!
Передо мной были те самые глаза, которые я запомнил у "Сарди" в подержанном
"Роллс-Рейсе". Необыкновенный, немыслимой синевы, очень мягкий и дружественный
взгляд...
- Как вы себя чувствуете? - голос тоже прозвучал мягко и дружелюбно.
- Изумительно, - поспешил заверить я. - За исключением того, что кто-то
слегка починил мою челюсть.
- Чего же вы ожидали, мистер Кармади?
- А, так вам известно мое имя?
- Вы так крепко спали... У них было достаточно времени, чтобы изучить
содержимое ваших карманов. Они успели даже слегка разукрасить вас.
- Ясно, - ответил я.
Я смог слегка шевельнуться. Кисти рук были скручены у меня за спиной. От рук
веревка тянулась к лодыжкам, плотно обкручивая их несколько раз, и догом исчезала
из вида внизу, под диваном, привязанная где-то еще. Я был почти так же беспомощен,
как спеленатый младенец в люльке.
- Который час?
Она взглянула на руку сквозь спирали сигаретного дыма.
- Семнадцать минут одиннадцатого. Число знаете?
- Это тот самый дом рядом с гаражом? А где же те парни - копают могилу?
- Не беспокойтесь, Кармади. Они скоро вернутся.
- Если у вас есть ключ от моих браслетов, вы смогли бы поделиться со мной
содержимым вашего стакана.
Она поднялась одним движением и подошла ко мне, держа в руке большой стакан
с напитком янтарного цвета. Когда она наклонилась надо мной, я уловил аромат ее
дыхания.
Вытянув вверх шею, я отхлебнул из стакана.
- Надеюсь, они не причинят вам вреда, - церемонно произнесла женщина,
отступая назад. - Ненавижу убийства.
- И это говорит мне жена Джо Мезарвея! Как вам не стыдно?.. Дайте мне еще
немного выпить.
Она еще раз поднесла стакан к моим губам. Кровь быстрее побежала по жилам
одеревеневшего тела.
- А вы мне нравитесь, - сказала она. Хотя ваше лицо слегка и подпорчено.
Она осмотрелась по сторонам и прислушалась. Одна из двух дверей была
приоткрыта. Она взглянула в ту сторону и, казалось, побледнела. Я тоже прислушался,
но не различил ничего, кроме шума дождя.
Женщина снова села возле лампы.
- Зачем вы приехали сюда, зачем сами суете голову в петлю? - спросила она,
глядя мимо меня.
На ковре чередовались красные и коричневые квадраты. На обоях выделялись
ярко-зеленые сосны, на окнах - голубые шторы. Мебель, насколько я мог разглядеть
ее, похоже, была родом из тех мест, какие рекламируют на автобусных остановках.
- У меня для вас есть роза, - сказал я. - От Ларри Батцела.
Она взяла что-то со стола и медленно вертела в руках. Это была та самая роза,
которую оставил Ларри.
- Я получила ее, - спокойно ответила она. - Там была еще записка, но они мне
не показали ее. Она тоже была для меня?
- Нет, для меня. Он оставил ее на столе до того, как ушел от меня и был убит.
Ее лицо вдруг распалось на части, как это бывает в ночных кошмарах. Рот и глаза
ввалились и превратились в черные дыры. Она не произнесла ни звука. Через
мгновение утраченная гармония красоты была восстановлена и она стала невозмутима,
как прежде.
- Они мне не сказали ничего... - мягко промолвила она.
- Ларри застрелили, - безжалостно повторил я. - Застрелили за то, что он
узнал, что Джо и Лэш Иджер сделали с Дадли О'Мара - убрали его.
Это не произвело на нее ровно никакого впечатления.
- Джо не причинил ему никакого зла, - спокойно произнесла она. - Я не видела
Дадли вот уже два года. Все, что было в газетах, - обычное вранье.
- Этого не было в газетах, - ответил я.
- Ну и что. В любом случае - это ложь. Джо в Чикаго. Он улетел вчера на
распродажу. Если сделка состоится, я и Лэш должны вылететь к нему. Джо не убийца.
Я взглянул на нее.
Ее глаза снова затуманились:
- Ларри, он...
- Он мертв, - опередил я. - Работали профессионалы - его убили выстрелами
из автомата... Но я вовсе не хочу сказать, что Лэш и Джо сделали это сами.
Женщина закусила губу. Я отчетливо слышал ее тяжелое дыхание. Она ткнула
сигарету в пепельницу и поднялась.
- Джо не делал этого, - взорвалась она. - Я знаю, черт побери, что он не делал
этого. Он...
Она замолчала, оборвав себя на полуслове, взглянула на меня, провела рукой по
волосам... и вдруг сдернула их совсем! Оказывается, на ней был парик. Ее собственные
волосы были коротко, по-мальчишески, острижены и выкрашены неравномерно в
какой-то пегий желто-каштановый цвет. У корней волосы были темнее. Но и это не
могло изуродовать ее.
Я хихикнул:
- Эй, Серебряный Парик, вы как будто бы начали линять... А я-то подумал, что
они выкрали вас - все выглядело так, будто вы удрали с Дадли.
Она продолжала разглядывать меня так, словно не слышала ни слова. Потом
шагнула к настенному зеркалу, снова надела парик, тщательно выровняла его на
голове, повернулась и взглянула на меня.
- Джо никого не убивал, - снова повторила она низким, сдавленным голосом. -
Он - мерзавец, но не из тех, кто убивает. Он знает о том, где сейчас Дадли О'Мара не
больше, чем я сама. А я не знаю ничего.
- Да, конечно, по-вашему Дадли всего лишь устал от своей богатой леди и
смылся, - сказал я.
Сейчас она стояла возле меня, но мысли ее были где-то далеко. Она напряженно о
чем-то думала. Руки, отсвечивая белизной в свете лампы, были безвольно опущены
вдоль тела... За окном монотонно шелестел дождь... Казалось, челюсть моя становится
все больше и горячее, и нерв вдоль челюстной кости бесконечно и нестерпимо ныл...
- У Лэша здесь всего одна машина, - вдруг мягко сказала Мона. - Если я
разрежу веревки, вы сможете добраться до Реалито?
- Конечно. Что дальше?
- Я никогда не была замешана в убийстве. И не хочу.
Она быстро выбежала из комнаты и вернулась с большим кухонным ножом,
перерезала веревку, стягивавшую мои ноги, обрезала ее там, где она присоединялась к
наручникам, и отбросила в сторону. Вдруг она остановилась, прислушалась, но, как и
прежде, ничего не услышала, кроме шума дождя.
Я сел на диван, потом встал на ноги. Ступни онемели, но это пройдет. Я мог идти.
Я мог бежать, если понадобится.
- Ключи от наручников у Лэша, - сказала она.
- Пойдем, - сказал я. - У вас есть оружие?
- Нет, я не пойду. Попробуйте разбить наручники. Бегите! Лэш может вернуться в
любую минуту!
Я подошел к ней вплотную:
- Вы собираетесь остаться здесь после того, как освободили меня? Ждать этого
убийцу? Сумасшедшая! Пойдем, Серебряный Парик, вы должны идти со мной!
- Нет.
- Предположим, - сказал я, - что это он убил Дадли О'Мару. Потом он точно
так же убил Ларри. Похоже, что все было именно так.
- Джо никогда никого не убивал! - ее голос сорвался на крик.
- Ладно, допустим, это дело рук Иджера.
- Вы лжете, Кармади, чтобы запугать меня. Убирайтесь! Я не боюсь Лэша
Иджера. Я - жена его босса!
- Джо Мезарвей - размазня! - тоже заорал я. - В свое время девушка вроде вас
поставила не на ту лошадку. Мы уйдем вместе.
- Проваливай, - хрипло сказала она.
- Ладно, - я повернулся и пошел к двери.
Она почти выбежала за мной в прихожую и открыла входную дверь, выглянула
наружу в непроглядную темноту.
Потом подтолкнула меня вперед.
- До свидания, - прошептала она. - Я надеюсь, вы найдете Дадли и узнаете, кто
убил Ларри. Но, клянусь, это не Джо.
Я подошел к ней, чуть толкнув ее к стене:
- Ты все так же глупа. Серебряный Парик. Прощай.
Вдруг она подняла руки и коснулась моего лица. Холодные, просто ледяные руки.
Холодными губами она быстро поцеловала меня.
- Разбей их, силач. Может быть, мы еще увидимся. Когда-нибудь... на небесах...
Я спустился по скользким ступеням крыльца, пересек дорожку вокруг круглой
лужайки перед домом и вышел на дорогу.
Дождь касался моего лица своими ледяными пальцами, почти такими же
ледяными, как руки Моны.
Родстер стоял на том же месте, где я оставил его, левое переднее колесо лежало на
обочине. Два пустых обода валялись в канаве. Они, наверное, уже обыскали машину,
но я все еще надеялся. Я нырнул вниз и стукнулся головой о приемник, пополз вперед,
чтобы дотянуться связанными руками до тайника. Пальцы коснулись ствола -
пистолет был на месте. Я вытащил "кольт" из тайника, вылез из машины и осмотрел
его. Потом заткнул пистолет за пояс, чтобы хоть немного защитить его от дождя, и
повернул обратно к дому.
Почти в то же мгновение Лэш вернулся. Свет фар едва не поймал меня. Я бросился
в канаву, ткнулся носом в раскисшую грязь и выругался.
Машина проехала мимо. Я слышал шелест шин на влажной дорожке перед домом.
Мотор затих, и фары погасли. Скрипнула дверь. Я не слышал, закрылась ли она, но,
увидев сквозь деревья слабую полоску света, понял, что дверь осталась приоткрытой.
Поднявшись на ноги, я пошел к дому и вынырнул из темноты позади машины. Это
был небольшой двухместный довольно старый автомобиль. В машине никого не было.
В радиаторе булькала вода. Я прислушался, но внутри - в доме - было тихо. Ни
громких голосов, ни ссоры. Только стук дождевых капель на дне водосточного желоба.
Иджер был в доме. Мона выпустила меня, а Иджер был там, с нею. Наверно, она
ничего ему не скажет. Будет лишь стоять и смотреть на него. Она - жена босса. Это
до смерти испугает Иджера.
Лэш не мог оставаться здесь, но он не может и ее оставить здесь, живую или
мертвую. Он должен взять ее с собой и разобраться с нею позже где-нибудь в другом
месте.
Единственное, что мне оставалось - это ждать, когда он выйдет. А ждать я не мог.
Я переложил пистолет в левую руку и наклонился, чтобы взять несколько
камешков. Я бросил их в окно. Слишком слабо. Только один попал в стекло.
Я отбежал под прикрытие машины, вытащил свой пистолет, открыл дверь и увидел
в замке ключ зажигания. Затаившись за крылом, я держал на мушке дверь.
В доме погас свет. Ни единого звука, ни единого шороха.
Я нажал на педаль сцепления, включил зажигание. Теплый еще мотор завелся с
полуоборота.
Выскочив из машины, я проскользнул, пригнувшись, к багажнику.
Шум работающего мотора расшевелил Иджера - не мог же он оставаться здесь
без машины. Темное окно слегка приоткрылось. Только легкий отблеск на стекле
выдавал его движение. Из окна вырвалась вспышка, три коротких выстрела - один за
другим. В машине посыпались осколки лобового стекла.
Я вскрикнул и перешел от крика к затихающему хрипу. Должен сказать, что
получилось замечательно, очень правдоподобно. Мой хрип перешел в приглушенный
вздох. Со мной все было кончено. Он "снял" меня. Отличная стрельба, Иджер!
В доме послышался мужской смех. Потом - снова тишина, только шум дождя и
мерный рокот работающего двигателя.
Дверь приоткрылась. В ее проеме появилась фигура. Мона вышла на крыльцо, в
темноте тусклым белым светом отливал ее воротник, парик тоже слегка отсвечивался.
Она повернулась и деревянными шагами спустилась к машине. Я видел, что Иджер
крадется у нее за спиной. Под подошвами ее туфель заскрипел гравий. Бесцветный
голос произнес: "Я ничего не вижу, Лэш. Стекла запотели".
Она сдавленно вскрикнула, словно ее подтолкнули пистолетом и подошла ближе.
Иджер молчал. Теперь я хорошо видел его шляпу и часть лица у нее за плечом. Но что
толку в том, что я видел его, ведь руки мои были в наручниках...
Мона снова остановилась, и в голосе ее прозвучал ужас:
- Он за рулем! - вскрикнула она. - Лежит лицом на руле!
Он оттолкнул ее и снова начал стрелять. Вокруг разлетались осколки стекла. Пуля
задела дерево с моей стороны. Мотор продолжал мерно работать.
Иджер был совсем рядом. Казалось, его лицо - это серое бесформенное пятно,
медленно вырисовывающееся в темноте после ярких вспышек выстрелов. Этих
вспышек было достаточно. Я выстрелил в него четыре раза, напрягаясь и прижимая
кольт к груди.
Лэш попытался повернуться, и пистолет выскользнул из его руки. Он было
рванулся за ним, но внезапно обеими руками схватился за живот, осел на мокрую
дорожку, и его тяжелое, прерывистое дыхание заглушило все звуки в сырой ночи.
Я видел, как он падал на землю, все еще прижимая руки к животу. Дыхание
оборвалось...
Казалось, до того мгновения, как Мона окликнула меня, прошла целая вечность.
Она схватила меня за руку.
- Заглуши мотор! - крикнул я. - Достань ключ от этих чертовых железяк из его
кармана!
- Ты н-ненормальный, - пролепетала она. - Зачем ты вернулся.
Капитан Аль Руф из Бюро розыска лиц, пропавших без вести, повернулся в кресле
и выглянул в освещенное солнцем окно.
Дождь уже давно кончился.
Капитан сердито сказал:
- Ты наделал много ошибок, братец. Дадли О'Мара просто смылся. Никто его не
убирал. Убийство Батцела с этим никак не связано. Мезарвея взяли в Чикаго, но он
оказался чист. Тип, которого ты приковал к мертвецу, даже не знает, на кого они
работали. Наши ребята хорошо с ним побеседовали, так что можно быть уверенным -
он не водит нас за нос.
- Держу пари, они это умеют, - ответил я. - Я там провел целую ночь, но вряд
ли могу сказать намного больше.
Капитан посмотрел на меня бесцветными от усталости глазами.
- Я думаю, то, что ты убил Иджера, - это ничего. И того, другого, тоже. По
обстоятельствам... Но только я никак не могу все это связать с исчезновением О'Мары.
Может, ты можешь разгадать эту загадку?
- Я могу, но не должен, мне кажется, - я набил и зажег трубку. После бессонной
ночи табак отдавал горечью.
- Что тебя еще беспокоит?
- Не могу понять, почему вы не нашли девчонку в Реалито? Для вас это должно
быть проще простого.
- Мы просто не смогли... Мы могли бы - я это допускаю. Но мы не смогли. Чтонибудь
еще?
Я выпустил кольцо дыма, и оно зависло над письменным столом.
- Я ищу О'Мару по требованию генерала. Бесполезно было говорить ему о том,
что полиция сделала все возможное. Он может себе позволить нанять человека в
полное свое распоряжение. Я понимаю, что вам это неприятно слышать.
Капитана это не позабавило:
- Да нет, вовсе нет. Если ему хочется тратить деньги, то ради бога... Люди,
которые вправе обидеться, находятся за дверью "Бюро убийств".
Он хлопнул себя по ноге и оперся локтями о стол:
- У О'Мары было пятнадцать тысяч. Это большие деньги. Любой на его месте мог
бы строить замыслы побега. Вероятно, он только об этом и мечтал.
Капитан обрезал сигарету и поднес к ней спичку, покачал большим пальцем:
"Понятно"?
Я ответил, что понятно.
- О'кей. У О'Мары было пятнадцать тысяч... Парень, который удирает из дома,
обычно бывает в бегах столько, на сколько хватает его бумажника. Пятнадцать тысяч
- хорошие деньги. Если бы у меня было столько, я бы и сам сбежал... Но когда деньги
закончатся, мы найдем его. Скорее всего, он предъявит чек, попытается получить
кредит в отеле или магазине, даст о себе знать, напишет кому-нибудь или получит
письмо. Он, возможно, сменил город и имя, но не сменил старых привычек. Рано или
поздно он попадет в поле зрения розыска. У человека не могут быть везде друзья, а
если все же и есть - они не смогут оставаться всю жизнь немыми. Не так ли?
- Да, конечно, - ответил я.
- Он далеко забрался, - продолжал Руф. - Но единственное, что он приготовил,
это деньги. Ни багажа, ни лодки, ни забронированного билета на поезд или самолет, ни
такси или частной машины, чтобы выехать из города. Все это уже проверено. Его
собственная машина была найдена в двенадцати кварталах от дома. Но это ни о чем
еще не говорит. Он знал многих, кто согласился бы подвезти его пару сотен миль, а
потом помалкивать об этом, даже несмотря на обещанное вознаграждение. Это здесь,
но не где-то. Не новые друзья.
- В общем, вы возьмете его, - подвел я итог.
- Когда он проголодается.
- Это может растянуться и на год, и на два. А генерал Уинслоу может не дожить
до конца нынешнего. Это вопрос чувства, а вовсе не о том, останется ли незакрытым
дело, когда вы будете уходить в отставку.
- А ты сентиментален, приятель, - брови и глаза капитана задвигались. Он
охотно выставил бы меня за дверь. Решительно никому в полиции я не нравился в тот
день.
- Может быть, мне удастся понять это чувство. Хотелось бы, - произнес я и
встал.
- Конечно, - вся фигура Руфа выражала непоколебимую уверенность. - В
общем-то, Уинслоу - человек влиятельный. Что я могу для него сделать?
- Ты мог бы найти тех, кто приказал убить Ларри Батцела, - ответил я. - Даже
если эти два дела никак не связаны.
- Ладно. Буду рад помочь, - он загоготал и рассыпал пепел по столу. - Ты,
главное, ухлопай всех парней, кто мог бы кое-что порассказать, а уж мы сделаем
остальное. Нам нравится такой стиль работы.
- Это была самооборона, - проворчал я. - Иначе я не смог бы выпутаться.
- Конечно. Ну ладно, мне теперь не до тебя, приятель. Я занят.
Но его бесцветные глаза внимательно следили за мной, пока я не вышел.
Утро отливало небесной голубизной и золотом. В кронах деревьев в парке Уинслоу
птицы щебетали на разные голоса, радуясь безоблачному дню.
Привратник открыл мне калитку, и я прошел вверх по подъездной аллее вдоль
террасы к огромной резной парадной двери в итальянском стиле. Прежде чем
позвонить, я взглянул с холма вниз и увидел маленького Тревельяна, сидевшего на
каменной скамье, подперев голову руками и глядя в пустоту.
Я спустился вниз по мощеной дорожке и подошел к мальчику.
- Сегодня без дротиков, сынок?
Он поднял на меня темные блестящие глаза.
- Да. Вы нашли его?
- Твоего отца? - Нет, сынок, пока нет.
Он покачал головой. Его ноздри гневно раздулись.
- Я уже говорил, он мне не отец! И не говорите со мной так, словно мне четыре
года! Мой отец - он во Флориде или где-то еще.
- Ну ладно, я еще не нашел его, чьим бы отцом он ни был, - сказал я.
- Кто свернул вам челюсть? - спросил он, разглядывая меня.
- Так, один тип с газовым баллончиком в руке.
- С баллончиком?
- Да. Им можно пользоваться как кастетом. Как-нибудь можешь сам попробовать,
только не на мне, - пробормотал я.
- Вам не найти его, - сказал он с горечью, глядя на мою челюсть. - Я имею в
виду - мужа моей матери.
- Найду, можешь быть уверен.
- Сколько поставите?
- Больше, чем у тебя когда-нибудь было.
Он пнул на ходу красный кирпич. Его голос оставался сердитым, но уже стал
спокойнее. В глазах светился расчет.
- Хотите поставить на что-нибудь другое? Пойдем в тир. Ставлю доллар за то, что
я собью восемь из десяти трубок десятью выстрелами.
Я оглянулся на дом. Никто, как будто, не спешил принять меня.
- Ладно, - согласился я. - Мы сейчас зададим им жару. Пошли.
Мы прошли вдоль дома под окнами. Вдалеке среди аккуратно подстриженных
деревьев промелькнул стеклянный фасад оранжереи. Перед гаражом человек в свитере
полировал хромированные части большого автомобиля. Мы прошли мимо него к
низкому белому зданию за лужайкой.
Дейд достал ключ и открыл дверь. Мы окунулись в спертый воздух помещения,
пропахшего пороховым дымом. Мальчик закрыл дверь на щеколду.
- Чур, я первый! - выкрикнул он.
Помещение очень напоминало небольшой тир на побережье: стойка с винтовкой
двадцать второго калибра и пистолетом для стрельбы по мишени. Оружие было
хорошо смазанным, но грязным.
Примерно в тридцати футах от стойки помещение пересекала добротная
перегородка высотой по пояс, а за ней - обыкновенный набор из курительных трубок
и уток и две белые круглые мишени, обведенные черной краской и испещренные
следами пуль. Из люка, пробитого в потолке, свет падал на глиняные трубки.
Мальчик дернул за веревку, и плотное полотно закрыло световой люк в потолке.
Он включил освещение, и комната окончательно стала походить на курортный тир.
Дейд схватил винтовку и быстро зарядил полный магазин - двадцать два патрона.
- Ставлю доллар за то, что собью восемь из десяти трубок.
- Начинай, - ответил я и выложил деньги на стойку.
Он выбрал цель наугад, стрелял быстро и откровенно рисовался. Из десяти
выстрелов - три промаха. А в общем-то, неплохой результат для такого парнишки. Он
бросил винтовку на стойку.
- Ладно, сходите-ка и установите еще пару трубок. Этот раз не считается - я еще
не пристрелялся.
- Ты вроде не собираешься терять деньги, сынок. Иди и устанавливай их сам -
тебе стрелять.
Узкое лицо мальчишки побагровело от гнева, и голос стал пронзительным:
- Ты сходи! Мне надо расслабиться, понятно? Мне надо расслабиться!
Я пожал плечами, поднял откидную доску на стойке и пошел вдоль стены,
протискиваясь мимо низкой перегородки к мишеням.
Мальчишка щелкнул у меня за спиной, перезаряжая винтовку.
- Опусти оружие! - зарычал я, обернувшись назад. - Никогда не трогай его,
если перед мишенью кто-нибудь есть!
Он опустил винтовку и пристыженно взглянул на меня.
Я наклонился и выбрал пригоршню трубок из опилок на дне большого ящика.
Стряхнув прилипшие желтые крошки, принялся устанавливать трубки в свободных
гнездах. Я остановился как раз за барьером. Лишь шляпа была видна тому, кто смотрел
из-за стойки. Понятия не имею, почему остановился. Слепой инстинкт.
Раздался выстрел - и пуля вонзилась в мишень прямо над моей головой. Шляпа
лениво, словно нехотя, повернулась на моей макушке, будто возмущенный дрозд
спикировал на нее в пору высиживания.
Очаровательный ребенок! Сплошные сюрпризы. Точь-в-точь как Красноглазый.
Я выбросил оставшиеся трубки, приподнял свою шляпу за поля и поднял ее на
пару дюймов над головой. Винтовка снова выстрелила. Еще одна дыра в мишени. Я
тяжело грохнулся на пол среди разбросанных трубок.
Дверь открылась и захлопнулась. Это было все. Ничего более. Слепящий свет ламп
бил мне прямо в глаза. По краям шторы, закрывавшей окно в потолке, пробивался
яркий солнечный свет. Две новые дыры в ближайшей мишени и четыре маленькие
круглые дырочки в моей шляпе, по две с каждой стороны.
Я подполз к концу барьера и выглянул из-за него. Мальчишка убежал. На стойке я
видел два черных дула, глядящих в мою сторону.
Встав на ноги и вернувшись к стойке, я выключил свет, нажал ручку щеколды и
вышел. Водитель по-прежнему полировал автомобиль, насвистывая незатейливый
мотивчик.
Я сжал шляпу в руке и пошел вдоль дома, разыскивая мальчишку. Его нигде не
было. Тогда я позвонил у парадного хода и попросил доложить обо мне миссис
О'Мара, не позволив дворецкому взять у меня шляпу.
На этот раз она была в чем-то жемчужно-белом, отделанном мехом по подолу, на
рукавах и у ворота. Столик с завтраком стоял у ее кресла, и она стряхивала пепел
прямо в столовое серебро.
Вошла та же застенчивая горничная с красивыми ногами и выкатила столик из
комнаты, закрыв за собой высокую белую дверь. Я сел.
Миссис О'Мара полулежала в кресле, откинув голову на подушку, и выглядела
очень уставшей. Весь ее вид говорил об отчужденности и холодности. Она взглянула
на меня, и этот взгляд был полон неприязни и отвращения.
- Вы вчера выглядели как-то приличнее, по-человечески, - произнесла она. - А
сейчас я вижу, что вы - такой же, как и все они. Всего лишь грубая ищейка.
- Я пришел расспросить вас о Лэше Иджере, - сказал я, не обращая внимания на
мелкие выпады.
Казалось, это даже не заинтересовало ее.
- А почему вы решили спросить о нем именно меня?
- Ладно, объясню - если вы действительно жили неделю в клубе "Дарданеллы"...
- я вертел в руках сложенную вдвое шляпу.
- Да, я действительно встречалась с ним, - припомнила она, пристально глядя на
сигарету. - Такое довольно необычное имя.
- У них у всех такие имена, больше похожие на клички. Мне кажется, Ларри
Батцел - я думаю, вы прочли о нем в газетах - был другом вашего мужа. Я вас не
спрашивал вчера об этом. Возможно, это было моей ошибкой.
Вены напряглись у нее на шее. Я видел явственно, как пульсировала кровь. Но
голос прозвучал мягко:
- У меня возникло подозрение, что вы становитесь наглым до такой степени, что
мне, возможно, придется вышвырнуть вас вон.
- Но не раньше, чем я скажу то, что собирался сказать, - парировал я. -
Насколько мне известно, водитель мистера Иджера - а у них, кроме имен, похожих на
клички, есть еще и водители - сообщил Ларри Батцелу, что в ночь, когда исчез
мистер О'Мара, мистер Иджер побывал в этой усадьбе.
Сразу видно, в этой женщине текла кровь старого вояки. Ни один мускул не
дрогнул на ее лице. Она словно заледенела.
Я встал, вынул сигарету из ее ледяных пальцев и скомкал в белой нефритовой
пепельнице. Усевшись на место, положил свою простреленную шляпу на обтянутые
белым шелком колени.
Спустя мгновение она пришла в себя. Ее взгляд скользнул вниз и остановился на
шляпе. Краска медленно заливала ее лицо, пунцовые пятна проступали на скулах. Она
нервно провела языком по пересохшим губам.
- Я знаю, - нарушил я молчание, - что это неважная шляпа. Я не собираюсь
дарить ее вам. Лишь взгляните на следы пуль.
Обессилевшая рука ожила и схватила шляпу. Глаза вспыхнули.
Она разровняла поля, взглянула на двери и вздрогнула.
- Иджер? - выдохнула она слабеющий звук. Это прозвучало как эхо, как далекий
отзвук давно умерших слов.
Я медленно покачал головой и сказал:
- Иджер не пользуется двадцать вторым калибром, как ваш сын, миссис О'Мара.
Пламя в глазах мгновенно угасло. Наступила темнота, нет, скорее пустота, которая
страшнее темноты.
- Вы его мать, - продолжал я, - что вы собираетесь предпринять?
- Милостивый Боже! Дейд! Он... стрелял в вас!
- Дважды, - напомнил я.
- Но почему? Почему же?
- Вы думаете, миссис О'Мара, что я многое знаю. Пока я только предполагаю. В
этом деле все очень сложно. Если бы я знал, почему он стрелял в меня!
Она молчала, механически покачивая головой. Ее лицо снова превратилось в
невозмутимую безжизненную маску.
- Я бы сказал, что он, возможно, не в силах справиться с собой, - предположил
я. - Прежде всего он не хотел, чтобы я нашел его отчима. И потом, малыш слишком
любит деньги. Вам это покажется мелочью, но это - существенная деталь в общей
картине. Из-за неудачной стрельбы он потерял обещанный доллар. Незначительный
штрих, но не в его маленьком мирке. И, конечно, он самый настоящий безумный
маленький садист, рука которого зудит от желания нажать спусковой крючок.
- Как вы смеете! - вспылила разъяренная леди. Но ее вспышка ровным счетом
ничего не означала. Она сама тут же забыла о ней.
- Как я смею? Смею! Давайте отвлечемся от того, почему он стрелял в меня. Я
ведь не первый, не так ли? Вы не знаете, о чем я говорю? Вы, конечно, не
предполагаете, что он сделал это умышленно?
Она молчала и не шевелилась. Я перевел дыхание.
- Поэтому, давайте поговорим о том, почему он застрелил Дадли О'Мару.
Я подумал, что в этот момент она вскрикнет, но я напрасно обольщался. Старик из
оранжереи дал ей гораздо больше, чем высокий рост, темные волосы и безумно
горящие глаза.
Она втянула губы, пытаясь облизать их, и буквально одно мгновение выглядела,
как маленькая испуганная девочка. Черты ее лица заострились. Она медленно подняла
руку, словно манекен, который дергают за ниточки, схватилась за белый мех вокруг
шеи и так потянула, что костяшки ее пальцев побелели от напряжения. Потом
взглянула на меня.
Моя шляпа соскользнула с ее колен на пол. Звук этого падения был самым громким
из всех, какие я слышал в своей жизни.
- Деньги... - ее голос напоминал карканье, - конечно, вы хотите денег.
- И как много денег я хочу?
- Пятнадцать тысяч долларов.
Я отрицательно покачал головой, упрямый, как собака ловящая свой хвост.
- Почти верно. Предварительный гонорар, так сказать Приблизительно столько,
сколько нашлось в его карманах, и сколько взял Иджер за то, чтобы спрятать тело.
- Вы чертовски сообразительны, - в ее голосе прозвучала плохо скрытая угроза.
- Я сама могла бы вас убить за это.
Я попытался улыбнуться:
- Верно. Сообразителен и не жалуюсь. Мальчишка убил О'Мару там же, где и
стрелял в меня, при помощи того же нехитрого трюка. Я не думаю, что он заранее
задумал убийство. Он ненавидел отчима, но не собирался убивать его.
- Он ненавидел его, - повторила женщина, как эхо.
- Они оказались в тире. И в итоге - мертвый О'Мара на полу, за барьером, вне
поля зрения. На выстрелы в тире никто, конечно, не обращает внимания. Крови очень
мало: попадание в голову, мелкий калибр. Мальчишка закрывает дверь и прячется. Но
в конце концов, он же должен кому-нибудь рассказать о случившемся. Он
рассказывает вам - вы его мать. Больше ему некому рассказать.
- Да, - выдохнула она, - он рассказал мне. Полный ненависти взгляд черных
глаз уперся в меня.
- Вы подумали о том, чтобы представить случившееся как несчастный случай.
Мысль неплохая, за исключением одного но. Мальчик не вполне здоров психически, и
вам об этом известно. И генералу известно, и прислуге. И, должно быть, это известно
посторонним. А закон, бессмысленный, как вы полагаете, суров с ненормальными. И я
думаю, мальчишка, скорее всего, выдал бы себя с головой. Может быть, он даже стал
бы хвастаться.
- Продолжайте.
- Вы не могли пойти на такой риск. Ради сына и ради старика в оранжерее. Вы
скорее сами бы пошли на преступление, чем стали бы так рисковать. Что вы и сделали.
Вы знали Иджера и наняли его для того, чтобы избавиться от трупа! Все это -
исключая бегство Моны Мезарвей - помогало создать впечатление умышленного
исчезновения.
- Лэш увез его, когда стемнело, в его же машине, - глухо подтвердила
собеседница.
Я наклонился и подобрал свою шляпу.
- А как же слуги? - спросил я.
- Норрис знает. Дворецкий. Он скорее умрет под пыткой, чем проговорится.
- Да. Теперь вам известно, почему убрали Ларри Батцела и почему я взялся
распутать эту историю.
- Шантаж... - ответила миссис О'Мара. - Этого еще не случилось, но я ждала с
минуты на минуту. Я бы не заплатила ему ни копейки, и он об этом знал.
- Мало-помалу, год за годом, он легко мог бы получить четверть миллиона, -
сказал я. - Не думаю, что Джо Мезарвей был в курсе случившегося. Во всяком случае,
Мона уж точно ничего не знала.
Она ничего не ответила. Только взглянула на меня.
- Но почему, черт возьми, вы не спрятали от Дейда оружие? - возмутился я.
- Он еще хуже, чем вы думаете... Я сама боюсь его.
- Уберите его, - предложил я. - Из дома. От старика. Он еще достаточно молод,
чтобы вылечиться, если обеспечить правильный уход. Увезите его в Европу. Подальше
отсюда. Прямо сейчас, не медля ни дня. Если генерал узнает - это убьет его.
Она с трудом поднялась и едва дошла до окна. Так и стояла неподвижно, почти
сливаясь с тяжелыми белыми шторами. Руки безжизненно повисли вдоль тела.
Потом она повернулась и подошла ко мне. У меня за спиной она задержала
дыхание и лишь один раз всхлипнула.
- Это было подло... Самое подлое, что мне приходилось видеть когда-либо в
жизни. И все же я бы снова сделала то же самое. Отец не стал бы. Он бы прямо
сознался во всем. Как вы сказали, это убило бы его...
- Уберите сына, - продолжал я настаивать, - сейчас он где-то прячется. Он
думает, что убил меня. Прячется, как зверь. Найдите его. Он сам не справится с собой.
- Я обещала вам деньги, - сказала миссис О'Мара, все еще оставаясь у меня за
спиной. - Это мерзко... Я не любила Дадли... И это тоже мерзко... Я не знаю, что
сказать.
- Забудьте, - ответил я. - Я всего лишь старая вьючная лошадь. Займитесь
мальчиком.
- Обещаю вам. До свидания, мистер Кармади.
Мы не пожали друг другу руки. Я спустился по лестнице. Дворецкий, как всегда,
был у двери. Воплощенная вежливость.
- Сегодня вы не хотите повидать генерала, сэр?
- Не сегодня, Норрис.
Я оглянулся по сторонам. Мальчика нигде не было. Пройдя через лужайку, я сел в
"Форд", взятый напрокат, и съехал к подножию холма мимо старых нефтяных
скважин.
Вокруг некоторых, невидимые с улицы, еще сохранились глубокие шурфы, в
которые собиралась отработанная вода с масляными пятнами на поверхности.
Возможно, десять-двенадцать метров глубины, а, может быть, и больше. Темна
вода во облацех. Наверно, в одном из них...
Я не жалел о том, что убил Иджера.
По дороге в город я остановился возле бара и выпил два стакана виски. Но легче
мне не стало.
Единственное, в чем помог мне алкоголь, - я забыл о Серебряном Парике и
никогда больше не видел ее.
Рэймонд Чандлер
Карандаш
Рассказы - 00
Оригинал: Raymond Chandler, "The Pencil"
Перевод: А. Липатов
Рэймонд Чандлер
Карандаш
Вошедший был не грузен, но полнотел. Неискренняя улыбка едва трогала уголки его
рта, оставляя губы крепко сжатыми, - он словно боялся проговориться. Двигался он
замедленно и как-то расхлябанно, что меня удивило: люди такой комплекции, как правило,
живчики. Одет мой гость был в серый костюм, на галстуке стройная ныряльщица
демонстрировала длинные ноги и аккуратный задок. Примиряла меня с посетителем,
пожалуй, только белая рубашка - я уважаю чистоту и аккуратность. Ботинки, хоть и не
подходили по цвету к костюму, были надраены до блеска.
Пока он пробирался мимо меня, я успел внимательно его рассмотреть. Да и он времени
не терял: мгновенно окинул взглядом комнату и все зафиксировал. Мне знаком этот тип
людей. Гангстер из второразрядных. В кармане брюк или за поясом у него наверняка
револьвер, - пиджаки он любит узкие, а это не позволяет носить кобуру под мышкой.
Он осторожно присел. Я устроился напротив, мы посмотрели друг на друга. На его
физиономии промелькнуло что-то лисье; я в ответ изобразил внимание - без особого
интереса, впрочем. Потом взял трубку и кисет с табаком, а ему предложил сигареты.
- Не курю, - проскрипел он, и голос его мне не понравился так же, как одежда и лицо.
Пока я набивал трубку, он положил на стол тысячедолларовую купюру - новенькую,
чистенькую, только что из-под пресса.
- Вам случалось спасать людям жизнь?
- Бывало.
- Тогда спасите еще раз. Мне.
- То есть?
- Я слышал, Марлоу, что вы с клиентами не хитрите.
- Оттого и беден, как церковная мышь.
- У меня есть два друга, вы можете стать третьим, не обижу. Получите пять штук, если
вытащите меня из беды.
- Какой беды?
- Что-то вы с утра разговорчивы. Что, не видно, кто я такой?
- Нет.
- Не бывали в восточных штатах?
- Бывал, но не в вашей компании.
- Какой-такой компании?
Разговор начинал мне наскучивать.
- Послушай, или ты не строишь из себя умника и говоришь по существу, или забирай
свою штуку и исчезни.
- Звать меня Икки Россен, и я таки исчезну - и навсегда, если ты чего-нибудь не
придумаешь. Усек?
- Усек. Говори, как есть, да побыстрей. У меня нет времени слушать по капле в час.
- Я решил завязать, выйти из игры. А боссы считают так: либо ты скурвился и можешь
продать, либо слишком о себе возомнил. Или просто перепугался. Со мной как раз третий
случай - я перепуган до смерти. Дела за мной серьезные, но "мокрых" нет. Им-то наплевать,
я ведь нарушаю традицию, порядок и все такое - они взяли карандаш и подвели черту.
Исполнители уже в пути. А я облажался - спрятался в одной норе, в Вегасе, но они меня
перехитрили. Когда я летел в Эл-Эй, меня уже, наверное, пасли, так что они наверняка
знают, где я остановился.
- Ну, так перепрячься.
- Поздно. Я уже на крючке.
Он был прав.
- Почему же ты еще на этом свете?
- Ликвидацией занимаются мастера, а они не любят торопиться. Разве ты не знаешь
этого?
- Как же, знаю. Солидный торговец из Буффало или хозяин молокозавода из
Канзас-Сити - вывеска всегда приличная. Прежде всего, хорошие манеры и неброскость.
Спокойные, хорошо одеты, вместе никогда не садятся. Оружие в кейсах, - а с кейсами сейчас
ходят все, даже женщины...
- Прямо в точку. А когда самолет сядет, их отправят прямо ко мне, - но не сразу, не из
аэропорта. Им торопиться некуда, у них свои люди и среди легавых, и даже в
муниципалитете. Пойду я в полицию, скажем, меня выставят в двадцать четыре часа, и куда
мне деваться? В Мексику? В Канаду? Достанут.
- А как насчет Австралии?
- У меня нет паспорта. Я живу в Штатах нелегально вот уже двадцать пять лет. Ну,
допустим, попаду я в тюрьму, - но не пройдет и часа, как меня выпустят за отсутствием
состава преступлений. А на другой стороне улицы меня в машине будут ждать "друзья",
чтобы отвезти... не домой, разумеется.
- Ладно, хватит ныть, - сказал я. - Допустим, - но только допустим, - что я помогу
тебе исчезнуть. А что ты будешь делать дальше?
- Есть одно место. Свою тачку брошу, поеду туда на прокатной, потом куплю
какую-нибудь подержанную, потом поменяю на новую. Город достаточно большой, но там
безопасно.
- Ну-ну, - сказал я, - слышал я что-то такое про Уичиту. Но ведь и там все могло
измениться...
Он хмуро взглянул на меня.
- Ты, Марлоу, не зарывайся.
- А ты мне свои правила не диктуй. Я берусь за твое дело, получаю эту бумажку сразу,
а остальные, если все выгорит. И не мешай мне. Может, и мне достанется, тогда принесешь
мне красную розу на могилку. Когда прилетает самолет?
- Вечером. Из Нью-Йорка вылетает в девять утра, здесь, наверное, будет в полшестого.
- Но мне будет нужен помощник.
- Какой еще, к черту, помощник?!
- У меня есть знакомая девчонка, она не заговорит и под пытками.
- Ты не имеешь права рисковать девушкой, - сердито сказал Икки.
Я так удивился, что челюсть у меня отвисла чуть не до пояса. Потом я с трудом вернул
ее на место.
- Надо же, у тебя и чувства имеются!
- Женщины не созданы для опасных игр, - проворчал Икки.
Я взял купюру и сложил ее пополам, с удовольствием прислушиваясь к ее
характерному хрусту.
- Извини, расписки не пишу - незачем тебе носить в кармане мою фамилию. Будем
надеяться, что все будет о'кей.
Потом Икки рассказал мне все, что ему известно о тех, кто прилетит из Нью-Йорка.
Закончив, он протянул мне руку. Пришлось ее пожать. Ладонь была потной. Он кивнул мне
и вышел.
Дом Энн Райорден стоял на тихой улочке в Бэй-Сити - нарядный, как
свежевыстиранный фартук. Лужок перед ним был аккуратно подстрижен, а окружавший его
кустарник выглядел настолько франтовато, что, казалось, над ним поработал модный
парикмахер. Возле белой двери висел молоток в форме головы тигра, а рядом с ним было
круглое оконце, через которое хозяйка могла общаться с нежданными гостями, не впуская их
в дом.
Где-то внутри зазвенел звонок, и через минуту Энн открыла мне дверь. Она была в
бледно-голубой блузке спортивного покроя и очень коротких белых шортах.
Темно-каштановые волосы обрамляли милое личико с серо-голубыми глазами, в глубине
которых пряталась печаль: ее отец и мать погибли, попав в гангстерскую заварушку.
Впрочем, Энн нашла в себе силы преодолеть жизненные и душевные невзгоды; она писала
для разных журналов рассказики о юношеской любви, чем и зарабатывала себе на жизнь. К
тому же в критических ситуациях она проявляла такую выдержку и находчивость, что ей мог
позавидовать опытный полицейский.
Она закрыла за мной дверь, устроилась на широкой тахте и закурила.
- Мне нужна твоя помощь, - сказал я.
- Еще бы. Только в таких случаях я тебя и вижу.
- Ко мне обратился клиент, бывший гангстер. Он хочет завязать и удрал от своего
синдиката - или банды, называй, как хочешь. Одолеть их нереально, они богаты, как царь
Мидас, а адвокаты за миллион в год делают все, чтобы защитить их интересы...
- Ты словно в сенат решил баллотироваться, - хмыкнула Энн. - Никогда не слышала от
тебя таких пламенных речей.
Она поболтала ногами. Понятно, не для того, чтобы соблазнить меня, - но мысли мои
все равно начали путаться.
- Не мельтеши, - сказал я. - Или надень что-нибудь подлиннее.
- Свинья ты, Марлоу. Ни о чем больше думать не можешь.
- Можно попытаться. Вообще говоря, чертовски приятно иметь хоть одну
хорошенькую знакомую с крепкими моральными устоями.
Я сглотнул слюну и стал рассказывать дальше.
- Зовут его Икки Россен. Он не красавец и не из тех, кто мне симпатичен, но одна черта
в нем меня подкупает. Он запротестовал, когда я сказал, что мне будет помогать девушка.
Женщины, по его мнению, не созданы для опасных дел. Наверное, поэтому я и решил ему
помочь... Для настоящего гангстера женщина и мешок муки - примерно одно и то же.
Переспать с девчонкой, конечно, никто не откажется, но если женщина встает поперек
дороги, от нее избавляются без колебаний.
- Пока я слышу только пустой треп. Тебе, по-моему, нужно выпить чашечку кофе...
или, может быть, чего-нибудь покрепче?
- Очень мило с твоей стороны, но с утра - ни-ни. А кофе чуть позже. Так вот, этого
Икки накололи на карандаш.
- То есть?
- Есть список людей. Берёшь карандаш и кого-нибудь оттуда вычеркиваешь. И считай,
что тот, кого ты вычеркнула, мертв. Но для тебя это будет игра, а для них - повседневная
канцелярия.
- Что я могу сделать? Извини, я скажу больше: что можешь сделать ты?
- Я могу попробовать. А ты поможешь мне вычислить убийц и проследить, куда они
поедут.
- А как они выглядят?
- Ну конечно, я с убийцами общаюсь ежедневно. Принимаю их у себя дома, угощаю
виски с лимонным соком и бутербродами с икрой.
Энн улыбнулась, а я быстро преодолел разделяющий нас узорчатый коврик, поднял ее с
тахты, крепко поцеловал в губы и вернулся на исходную позицию.
- Они выглядят обычными деловыми людьми - как коммерсанты или чиновники.
Одеты солидно, вести себя будут донельзя корректно, - когда надо, они это умеют. Оружие в
кейсах, после выполнения задания они его выкинут. Скорее всего, пистолеты, но, может
быть, и автоматы. В самолете будут сидеть порознь, но, сойдя, могут притвориться старыми
знакомыми, которые совершенно случайно встретились. Пожмут друг другу руки,
улыбнутся, сядут в одно такси и поедут в отель. Затем переберутся в другое место, откуда
будут наблюдать за Икки.
- Стрелять будут из комнаты или квартиры напротив?
- Нет. Они подойдут к нему, скажут: "Привет, Икки", он обернется, а они начинят его
свинцом. Потом побросают оружие, прыгнут в автомобиль и помчатся вслед за первой
машиной.
- А кто будет в первой машине?
- Какой-нибудь солидный гражданин с безупречной репутацией. Он будет
прокладывать путь машине с гангстерами, а если его остановит полиция - сокрушаться и
лить крокодиловы слезы, но убийцы будут уже далеко.
- Боже милостивый, - сказала Энн, - и как ты можешь жить такой жизнью? Если у тебя
все получится, убийц подошлют и к тебе.
- Навряд ли. Посторонних они не убивают. Виноваты будут исполнители. Боссы мафии
- деловые люди. У них - огромные деньги, и бизнес для них на первом месте. Они
становятся жестокими только тогда, когда кто-то из их же компании мешает их бизнесу.
Что-то я не припомню ни одного случая, когда было раскрыто организованное убийство.
Энн принесла два коктейля. Пока мы пили, я давал ей конкретные указания.
- Когда засечешь их, проследи, куда они направятся. Если в отель, то зарегистрируйся
там и сразу звони мне.
- Ты - ужасный тип, - сказала Энн. - Женщины делают для тебя все, чего ты захочешь.
И как это я, дожив до двадцати восьми лет, осталась незамужней?
- Нужны, наверное, и такие. А почему ты, собственно, не выходишь замуж?
- За кого? За какого-нибудь циничного искателя приключений? Кроме тебя, я не знаю
ни одного приличного мужчину. А на белозубые улыбки я уже давно не покупаюсь.
- Я - честный парень, - сказал я почти шепотом. - А это уже кое-что. Но для такой
девушки, как ты, слегка поношенный. Один взгляд твоих чистых, ясных глаз всегда ставит
меня на место.
В Лос-Анжелесском международном аэропорту к самолетам близко не подойдешь.
Если нужно рассмотреть прибывающих, нужно ждать за барьером.
Я переписал расписание прибытия и слонялся туда-сюда, как пес, забывший, где
спрятал кость. Самолеты садились, взлетали, грузчики перетаскивали багаж, суетились
пассажиры, плакали дети, и весь этот шум время от времени перекрывался объявлениями по
радио.
Несколько раз я прошел мимо Энн, но она словно не замечала меня.
Наверное, они прилетели без четверти шесть, потому что Энн вдруг исчезла. Я рванул в
контору. Через час зазвонил телефон.
- Скорее всего, это они, - сказала Энн. - Отель "Беверли-Вестерн", номер четыреста
десять.
- Какие они с виду?
- С кейсами, в строгих костюмах, белые рубашки, черные туфли. Можно подумать что
угодно - адвокаты, издатели, врачи, банковские служащие...
- Внешность,
- Волосы у обоих темно-русые. Лица невыразительные. Глаза у одного серые, у
другого - голубые. Взгляды быстрые, цепкие. Мгновенно оглядели все вокруг. Оба
одинаковые, как автомобили с конвейера.
- Теперь беги домой.
- Ты будешь их пасти?
- Может, это они будут пасти меня. Я уже снял комнату через улицу от Икки.
Когда я уже собрался идти домой, в приемной раздался звонок. Я открыл. На пороге
стоял невысокий человек и покачивался на каблуках. Увидев меня, он улыбнулся; вышло это
у него натужно. Потом шагнул ко мне.
- Филип Марлоу?
- Собственной персоной. Чем могу быть полезен?
Он подошел вплотную и вытащил из-за спины руку с пистолетом, направив его дуло
прямо мне в живот.
- Если не откажешься от дела Россена, схлопочешь пару свинцовых пилюль в брюхо.
Это был любитель. Если бы он остановился фута за четыре, то, может быть, и добился
бы чего-нибудь. Я вынул изо рта сигарету и беззаботно зажал ее между пальцами.
- С чего это ты взял, что я знаю какого-то Россена?
Он рассмеялся и ткнул меня дулом.
- Ишь чего захотел?
Издевательская усмешка, дешевый кайф от сознания своего превосходства, от
настоящего тяжелого пистолета в руке.
- Все-таки расскажи мне, о чем идет речь?
Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но я уже бросил сигарету на пол и резко
выбросил руку вперед. Перехватив пистолет, я сжал его конечность и одновременно двинул
ему коленом промеж ног. Он хрюкнул и сложился пополам. Я вывернул ему руку, вынул из
нее пистолет, а потом сделал ему подсечку, и он оказался на полу.
Он лежал, подтянув колени к животу, хлопая глазами от удивления и боли
одновременно, со стонами перекатываясь с боку на бок. Я поднял его.
- Пойдем в кабинет. Поговорим немного, а заодно выпьешь чего-нибудь. В следующий
раз не подходи к противнику слишком близко, чтобы он до тебя не дотянулся.
Я подтолкнул его к дверям кабинета, а затем - к креслу. Налил в бумажный стаканчик
виски и поставил перед ним. Потом взял его 38-й, вытащил магазин и высыпал патроны в
ящик стола. Засунул магазин на место и положил пистолет на стол.
- Заберешь, когда будешь уходить, - если будешь, конечно. Ну, так как ты сюда попал?
- Так я тебе и сказал.
- Не будь идиотом. У меня много друзей, и я вполне могу привлечь тебя за
вооруженное вторжение. Сам понимаешь, такого тебе не простят. Так кто тебя послал и
зачем?
- Икки на крючке, - хмуро сказал гангстер. - Он полный лопух. Я спокойно шел за ним
прямо до твоей квартиры. А чего это он поперся к частному детективу? Наверху этим
заинтересовались.
Я поднялся с кресла, и он выставил руку перед собой.
- Если шлепнешь меня, сюда явятся профессионалы. А козырей особых у тебя на руках
нет.
- Тебе нечего сказать хозяевам. Если Икки и был у меня, ты не знаешь, по какой
причине, и уж тем более не знаешь, взялся я за его проблему или нет. Что вы так навалились
на этого Икки, чем он так уж виноват?
- Думаешь, ты такой крутой, да? - прошипел он, держась за то место, где пять минут
назад было мое колено. - В моей команде ты бы приза не взял.
Я рассмеялся. Потом взял его за правое запястье и выкрутил руку за спину. Он
заскрежетал зубами. Левой рукой я залез во внутренний карман его пиджака и достал
портмоне. Там лежали водительские права на имя Чарлза Чикона. Это ничего мне не давало.
Таких недомерков зовут кличками. Его могли звать Коротышкой, Хиляком или Шибздиком.
Я бросил ему кошелек назад.
- Убирайся ко всем чертям. И пушку свою забирай.
У порога он обернулся и посмотрел на меня своими маленькими злыми глазками.
- Прощевай, бодливый. И не таким рога скручивали
Я спокойно поехал домой, упаковал саквояж и отправился в автосервис, где меня
хорошо знали. Там оставил свою машину и сел во взятый напрокат "шевроле". На нем
добрался до Пойнтер-стрит, занес вещи в снятую комнату и поехал ужинать в ресторан
"Виктор". Потом остановился на бульваре Сансет возле бензозаправки и позвонил своему
приятелю, главному следователю Берни Оулзу, и предупредил его о возможном покушении
на Икки.
Потом позвонил самому Икки.
- Это Марлоу. Cобирайся, в полночь отправляемся. Твои друзья сидят в
"Беверли-Вестерн". Где твоя тачка?
- Стоит перед домом.
- Отгони ее на боковую улицу и запри. Где черный ход твоей ночлежки?
- Сзади.
- Оставь чемодан там. Выйдем вместе и пойдем к твоей машине.
- Хорошо, - буркнул он. - Я жду.
На Пойнтер-стрит я оставил машину за углом, поднялся в комнату и, не зажигая света,
стал наблюдать за улицей. В дом, где остановился Икки, вошел какой-то тип почти такого же
роста; фигурой он тоже смахивал на моего подопечного. Входили и выходили другие люди.
Никого, кто наблюдал бы за домом, я не увидел.
В полночь я вышел на улицу и направился к дому Икки. Черный ход был открыт; я
поднялся на третий этаж и постучал. Икки открыл дверь с пистолетом в руке.
- Выходим через парадные двери. Руки держи в карманах, если кто окликнет тебя
сзади, поворачивайся и стреляй.
- Я боюсь, - хрипло сказал Икки.
- Я тоже, - хмыкнул я, - но выхода у нас нет.
Мы поставили вещи у черного хода; вокруг не было ни души. Вернулись в дом, прошли
вестибюлем до парадного. Никого, улица пустынна.
Нам оставалось только забрать вещи и погрузить их в машину, после чего мы
направились в сторону 66-го шоссе. Все вроде прошло без приключений. Я доехал с ним до
Помоны.
- Дальше мне ехать смысла нет, - сказал я. - Сяду на обратный автобус или в мотеле
переночую.
Он достал портмоне, вытащил из него четыре тысячных купюры и протянул мне.
- Ты не представляешь, во что ты вляпался. Твои беды только начинаются. У мафии
везде глаза и уши. Забирай хрусты, у меня их хватает.
Я взял деньги и спрятал в карман. "Мои беды только начинаются", сказал Икки - и,
черт возьми, он был прав.
На автостанции "Голливуд" я взял такси и вернулся к себе в контору. Посмотрел почту;
в ящике не было ничего - только маленький неподписанный пакетик. В нем лежал
свежезаточенный карандаш, гангстерский знак смерти.
Не стоило принимать это близко к сердцу. Если они действительно хотели бы
прикончить меня, то не стали бы предупреждать. Это просто рекомендация: с Икки пора
завязывать. "Когда мы берем кого-то на карандаш, ему приходится несладко", - вот что
означало это послание.
Домой, на Юкка-авеню идти не хотелось, и я решил заночевать на Пойнтер-стрит.
Револьвер под подушкой мешал уснуть, поэтому, поерзав полчаса, я переложил его в правую
руку.
Проснулся, когда солнце уже светило вовсю. Перехватил чего-то в забегаловке на углу
и вернулся в свою нору, где уселся возле окна. Около половины девятого из дома напротив
вышел человек, которого я видел накануне, с небольшим портфелем в руках. Тотчас же из
синей машины, стоявшей у обочины, выскочили двое. Оба были одинакового роста, в
костюмах и низко надвинутых на лбы шляпах. Они выхватили револьверы.
- Эй, Икки, - крикнул один.
Человек обернулся.
- Прощай, Икки, - сказал другой.
Раздались выстрелы, человек рухнул на асфальт, двое попрыгали в машину и умчались
прочь. В тот же момент из переулка вывернул большой лимузин, который поехал перед
машиной убийц. Мгновение, и обе тачки скрылись вдали.
Они застрелили не того.
Я вышел на улицу, сел в прокатную машину и поехал в контору. Там было пусто.
Я набрал номер офиса шерифа и спросил Берни Оулза.
- Привет, Берни, это Марлоу. У меня проблемы.
- Твоя контора на прежнем месте?
- Да.
- Я заеду.
Он приехал через минут двадцать.
- Ну, выкладывай.
Я рассказал ему все, как было. Он посоветовал не волноваться:
- Раз они грохнули не того, на какое-то время притихнут.
Потом принесли телеграмму. "Еду Флэгстар Мотель Мирадор кажется пасут
немедленно приезжай".
Я позвонил Энн, она посоветовала пересидеть какое-то время у нее, - и тут позвонили в
дверь.
За дверью стоял элегантно одетый человек средних лет с приветливой и лукавой
улыбкой. Кремовый фланелевый костюм был скроен безупречно. Закурив сигарету с
золотым фильтром и выпустив луб дыма, он взглянул на меня.
- Филип Марлоу?Я кивнул в ответ.
- Меня зовут Фостер Граймз, я из Лас-Вегаса, управляющий "Ранчо Эсперанца". Я
слышал, вы имели какие-то дела с Икки Россеном.
- Может, вы зайдете?
Он прошел мимо меня в кабинет и вальяжно расположился в кресле. Внешность его
ничего мне не говорила - этакий везунчик, который хочет выглядеть ковбоем. По выговору -
из Нью-Йорка или Балтимора.
- Мистер Марлоу, где теперь Икки?
- Не знаю, мистер Граймз.
- Чего ради вы с ним связались?
- Ради денег, конечно.
- И как далеко это зашло?
- Я помог ему уехать из города. Кто вы такой, я не знаю, но в офисе шерифа уже обо
всем знают. Вы не того прикончили.
- Ребята поторопились. Нам вот что нужно, - он вытащил тысячную и аккуратно
положил на стол. - Найдите Икки и скажите ему: пусть возвращается, все будет в порядке.
Если вы это сделаете, получите еще одну такую же. Если нет - вашему клиенту конец.
- А если я вас по носу щелкну этой купюрой?
- Это будет не слишком умно, - он вытащил "кольт-вудсмен" с глушителем - такая
пушка укладывает человека с первого выстрела; лицо его при этом совершенно не
изменилось. - В случае чего я из Вегаса не выезжал, а вот вас найдут мертвым в собственном
кабинете. Положите руки на стол и подумайте как следует. Я хорошо стреляю.
Я поднял со стола карандаш, повертел его в руках и снова бросил на стол; карандаш
покатился. Граймз переложил пистолет в левую руку и взял его.
- Его прислали мне сегодня утром, - сказал я. - Ни записки, ни адреса. Думаете, мистер
Граймз, я не знаю, что это значит?
Он нахмурился и положил карандаш на стол. Но прежде чем ему удалось снова взять
пистолет в правую руку, я опустил под стол свою и положил палец на спусковой крючок
своего сорок пятого калибра.
- Посмотрите под стол, мистер Граймз. Пистолет надежно закреплен и нацелен прямо
на вас. Даже если вы убьете меня с первого выстрела, мой сработает от конвульсивного
сжатия руки. Сорок пятый калибр отбрасывает человека на шесть футов назад, сейчас об
этом даже школьники знают.
- Похоже на ничью, - сказал Граймз. Потом опустил "кольт" и улыбнулся. - Чистая
работа, Марлоу. Вы бы нам пригодились. Может, вы все-таки разыщете Икки?
- Скажите, Граймз, - поинтересовался я, - почему вы ко мне привязались?
- Дело Ларсена, помните? Вы запихнули одного из наших прямиком в газовую камеру.
Мы такого не забываем.
- Забирайте свои деньги и двигайте отсюда подобру-поздорову. Может, я и сделаю
по-вашему, но мне нужно подумать.
- Я в Вегасе, Марлоу. "Ранчо Эсперанца".
Он кивнул мне и вышел.
Я задумался. Икки к ним не вернется, это точно. Но у меня была другая причина
согласиться на предложение Граймза.
В Финикс я приехал вечером и остановился в мотеле на окраине. Стояла страшная
жара. Я побрился, принял душ, поужинал и направился во "Флэгстар". В ресторане мотеля
Икки объедался черной форелью.
Я уселся напротив. Мое появление, похоже, удивило его.
- Ну, что там? - спросил он с набитым ртом.
- Ты газеты читаешь?
- Только спортивную страницу.
- Те двое сидели в засаде возле твоей норы и вчера убили человека, немного похожего
на тебя.
- Вот так! - оскалился Икки. - Про это уже знают легавые, да и мои дружки тоже. Так
что приговор остается в силе.
- Ты, наверное, думаешь, что я круглый дурак, - сказал я. - И, скорее всего, ты прав.
- Мне кажется, Марлоу, ты отлично справился с делом.
- С каким делом?
- Ты чертовски ловко вывез меня оттуда.
- А сам ты не мог с этим справиться?
- Иметь помощника в таком деле совсем не лишнее дело.
- Ты хочешь сказать - дурачка на подхвате.
Икки нахмурился. В скрипучем голосе послышалось недовольство.
- Не понимаю. Если ты чем-то недоволен, верни деньги.
- Верну, коли рак на горе свистнет.
- Не надо так со мной разговаривать, - сказал он и вытащил револьвер.
Свою пушку я сжимал в кармане уже минут пять.
- Спрячь свою железку и слушай меня внимательно. В этой истории есть мелкие
детали, которые портят всю картину. Почему ты вообще пришел ко мне? Зачем ко мне
послали этого недомерка Чикона? Почему такой стреляный воробей, как ты, дал проследить
себя до моей конторы?
- Марлоу, ты убиваешь меня. Ты умен до полного идиотизма и не можешь поэтому
отличить черное от белого. Бьюсь об заклад, - вернувшись в контору, ты был рад тем пяти
косым, что кот валерьянке, и вылизал каждую купюру!
- После того, как они побывали в твоих руках - нет. А почему мне прислали карандаш?
Я, правда, сказал этому типу, джентльмену из Лас-Вегаса: если хотят убрать кого-то,
предупреждать не обязательно. Он, кстати, пришел с "вудсменом" 22-го калибра; пришлось
убедить его, что лучше спрятать эту штуковину. И он послушался. А потом стал совать мне в
лицо деньги, чтобы я сказал ему, где ты прячешься...
- Не понимаю, о чем это ты.
- Сейчас поймешь. Смотри: один малый с Ист-Сайда начинает дружить с гангстерами.
Крутится в банде, но до конца не портится, потому пытается свалить. Переезжает в наши
края, меняет имя, находит себе какую-то мелкую работенку и живет себе тихонько в
меблирашке. Но кто-то из старых знакомых узнает его. И боссы, покуривая свои сигары,
рассуждают: "Напрасно ты, Икки, так поступил. Ты, конечно, мелочь пузатая, но мы этого не
потерпим. Это подрывает дисциплину. Отправим парочку ребят, прищучим паренька". И
парочка уже готова отправиться, как вдруг боссы вспоминают, что в тех же краях обитает
один детектив, который сдал властям их парня по имени Ларсен. Неплохо бы заодно и ему
хвост прищемить! И посылают подставного.
- Братья Торренс - не подставные, они киллеры из первых, не раз это доказывали. Вот
только теперь ошиблись.
- Они-то как раз не ошиблись, нашли настоящего Икки Россена и убрали его. А вот ты
- подсадная утка. И теперь тебя ожидает арест за соучастие в убийстве. Но и это не самое
грустное для тебя: твои хозяева вытащат тебя из-за решетки и сотрут в порошок. Ты
провалил задание.
Его палец нажал на спусковой крючок... но я успел выстрелить раньше и выбил
револьвер из его руки. Мой пистолет хоть и маленький, но в цель попадает идеально.
Он застонал и стал сосать раненый палец. Я изо всех сил ударил его в грудь; вежливое
обращение с убийцами не в моем стиле. Он отлетел на несколько шагов. Я поднял с пола его
пушку, потом обыскал его. Больше оружия у него не было.
- Что ты хочешь сделать со мной? - прохныкал он. - Я же тебе заплатил. Я тебе
хорошо заплатил!
- У каждого из нас - свои проблемы. Твоя теперь - остаться в живых.
Я заломил ему руки за спину и защелкнул на них наручники, которые всегда ношу с
собой. А потом вызвал полицию.
В мотеле мне пришлось задержаться на несколько дней, но я не огорчался: уж больно
вкусна была форель в ресторане. А потом я вернулся в Лос-Анджелес и пригласил Энн на
ужин с шампанским в ресторан "Романофф".
- Одного я не могу понять, - сказала она после третьего бокала. - Зачем они втянули
тебя в эту историю? Зачем был нужен фальшивый Икки Россен?
- Трудно сказать. Может, их боссы чувствуют себя настолько уверенно, что временами
им хочется проявить чувство юмора. А может, Ларсен, который попал в газовую камеру, был
более значительной фигурой, чем казался. Если так, то меня вполне могли поставить на
очередь еще тогда...
- Но зачем было столько тянуть? - спросила Энн. - Они могли бы сразу с тобой
разделаться.
- Они могут позволить себе подождать. Кто их торопит? Меня-то беспокоит другое, -
деньги, эти грязные пять тысяч. Что с ними делать?
- Не будь чистоплюем. Ты заработал эти деньги, рискуя жизнью. Теперь можешь
вложить их в акции какой-нибудь страховой компании, вот и отмоешь.
- Хорошо, а теперь ты мне скажи - почему они нажали на газ?
- Ты себя недооцениваешь. Почему не допустить, что на газ нажал этот фальшивый
Икки Россен? Судя по всему, он из тех, кто ничего без выкрутасов не делает.
- Если так, и он действовал по собственной инициативе, хозяева хорошенько его
отблагодарят...
- ...если раньше этого не сделает окружной прокурор. Впрочем, мне все равно, что с
ним будет. Налей, пожалуйста, еще шампанского...
"Икки", прижатый к стене, назвал на допросе имена убийц, братьев Торренс, - а еще
раньше их имена назвал я. Но найти их не удалось; домой они не вернулись. А доказать
сговор, имея лишь одного подозреваемого, практически невозможно. Его не могли судить
даже как непрямого соучастника. Не было никаких доказательств, что он знал об убийстве
настоящего Икки. И его просто выпустили на волю, отдав на суд "друзей".
Где он теперь? Чутье подсказывает мне: его нет нигде.
Энн Райордэн была рада, что все кончилось и мне теперь ничто не угрожает. Впрочем,
в моей профессии слово "безопасность" употребляется редко.
Рэймонд Чандлер
"Джон Далмас"
Китайский жадеит
"Mandarin's Jade" 1937
OCR Денис: http://mysuli.aldebaran.ru
"Фей Цуй", 300 каратов
Когда позвонил Фиалка Макги, я курил свою трубочку и строил рожи собственной
фамилии, крупными буквами выведенной на стекле с той стороны ведущей в контору
двери. Я сидел тут и курил уже неделю - работы не было.
- Как дела у сыщиков? Процветаем? - спросил Фиалка. Он служит в конторе у
шерифа, в отделе расследования убийств. - Не хочешь малость размяться? Тут нужен
человек, то ли телохранитель, то ли еще что.
- За доллары - что угодно, - сказал я. - Кроме убийства. За это я беру три
пятьсот.
- И эту работу тоже делаешь чистенько, держу пари. Ладно, пиши.
Он продиктовал мне имя, адрес и телефон. Некий Линдли Пол, живет в
Кастелламаре, ведет светскую жизнь, ходит повсюду, только не на работу, живет один
со слугой-японцем, ездит на очень большой машине. Шерифское управление ничего
предосудительного за ним не знает, кроме не в меру бурной жизни.
Кастелламаре - это в черте города, но похоже уже на загород: несколько дюжин
домов самой разной формы и размера висят, прицепившись краешком к склону горы,
так что кажется, чихни хорошенько, и все они посыплются вниз, на пляжные
павильоны. На тротуаре у поворота шоссе было открытое кафе, а за ним - бетонная
арка - пешеходный мостик, за которым начинались белые каменные ступеньки
лестницы, как по линейке поднимавшейся прямо вверх по склону горы. Квайнонелавеню,
как сказал мне по телефону мистер Линдли Пол, будет третья улица,
пересекающая лестницу, если меня не затруднит прийти к нему пешком. Он объяснил,
что так легче будет отыскать его дом, потому что улицы на склоне горы образуют
чрезвычайно интересный, но слишком запутанный лабиринт, чтобы найти в нем чтонибудь
с первого раза. Некоторые его знакомые блуждали там по нескольку часов,
продвигаясь вперед не больше, чем извивающийся на крючке червяк.
Так что я оставил свой старый синий "крайслер" внизу и отправился вверх по
лестнице. Вечер был чудесный, внизу на воде играли солнечные блики. Но когда я,
наконец, шагнул на последнюю ступеньку, нигде уже ничего не играло. Я сел на
камень и долго, дожидаясь, пока мой пульс замедлится до какого-нибудь трехзначного
числа ударов в минуту, растирал икры, потом отлепил от спины рубашку и направился
к единственному заметному отсюда дому.
Дом смотрелся вполне прилично, но все же не так, чтобы предположить у его
хозяев действительно серьезные деньги. Ведущая к передней двери железная лестница
потускнела от соли; гараж был под домом. Там стояло длинное черное блестящее
сооружение, больше похожее на военный корабль, чем на автомобиль: огромный
обтекаемый корпус, капот, которого хватило бы на добрых три машины, а позади
радиатора - длинный, как у койота, хвост. Судя по виду, эта игрушка стоила дороже,
чем сам дом.
Человек, открывший дверь, к которой вела железная лестница, был одет в белый
фланелевый костюм, украшенный небрежно заправленным под воротник фиолетовым
сатиновым шарфом. У него была загорелая нежная шея - такая могла бы быть у очень
сильной женщины, - прозрачные, как аквамарин, бледные голубовато-зеленые глаза,
тяжеловатые, но правильные и очень красивые черты лица; над гладким загорелым
лбом тремя аккуратными волнами уложены густые белокурые волосы. Ростом он был,
наверное, на дюйм повыше меня - значит, шесть футов один дюйм, и выглядел
именно так, как должен выглядеть тип, который носит белые фланелевые костюмы с
фиолетовыми сатиновыми шарфами под воротником.
Он прочистил горло и, глядя поверх моего левого плеча, произнес:
- Да?
- Я человек, за которым вы посылали. По рекомендации Фиалки Макги.
- Фиалки? Что за прелесть! Редкое прозвище. Позвольте, вас зовут...
Он запнулся, припоминая. Я дал ему как следует поработать мозгами, пока он не
решил снова прочистить горло и не перевел глаза к некоему предмету,
расположенному где-то в десятке миль за моим правым плечом.
- Далмас, - сказал я. - Сегодня после обеда я еще не успел сменить фамилию.
- О, заходите, мистер Далмас. Надеюсь, вы извините меня. У прислуги сегодня
вечером выходной. Так что я...
Он закрыл за мной дверь с извиняющимся видом, словно эта работа могла его
унизить.
Мы стояли на балконе, с трех сторон окружавшем расположенную на три
ступеньки ниже большую гостиную. Затем спустились туда, и Линдли Пол движением
бровей указал мне на розовый стул, на который я осторожно опустился, надеясь, что не
очень сильно его запачкаю.
Комната была из тех, в которой восседают на полу на подушках, скрестив ноги и
потягивая через сахарные трубочки абсент; в которых разговаривают, извлекая звуки
из самой глубины глотки. Вдоль всех стен расположились книжные полки, и повсюду
стояли какие-то угловатые скульптуры из глазированной глины. Тут были уютные
маленькие диванчики и разбросанные там и сям куски вышитого шелка, на которых
стояли лампы, вазы и еще что-то. Еще был большой рояль розового дерева и очень
высокая напольная ваза с одной-единственной желтой розой. Под вазу был подставлен
персикового цвета китайский коврик, такой пушистый, что в его ворсе могла бы
спрятаться дюжина крыс.
Линдли Пол прислонился к изгибу рояля, и, не предложив мне, закурил сигарету.
Чтобы выпустить дым к высокому потолку, он откинул голову, и шея его более чем
когда-либо стала похожа на женскую.
- Дело-то, в общем, совсем простое, - небрежно сказал он. - Наверное, и не
стоило вас беспокоить. Просто я подумал, что мне не помешает маленький эскорт. Вы
должны пообещать, что не станете палить из пистолетов или делать еще что-нибудь в
этом духе. Вы ведь носите при себе оружие?
- О да, - ответил я. - Конечно.
Я разглядывал ямку у него на подбородке. В ней вполне можно было потерять пару
мраморных шариков, которыми играют мальчишки.
- Так вот, мне, понимаете ли, не хотелось бы, чтобы вы его применяли. И,
пожалуйста, никаких других фокусов тоже. Мне просто надо встретиться с людьми и
кое-что у них купить. А для этого мне придется взять с собой немного денег
наличными.
- Сколько денег и для чего? - спросил я, поднося свою собственную спичку к
своей собственной сигарете.
- Но, право же... - это было сказано с самой милой улыбкой, но мне очень
хотелось врезать по этой улыбке кулаком - ей-богу, я бы почувствовал себя лучше.
Мне решительно не нравился этот человек.
- Это сугубо конфиденциальное дело, которое я должен исполнить по поручению
моего друга. И я отнюдь не намерен вдаваться в детали, - сказал он.
- И я вам нужен просто для того, чтобы держать вашу шляпу, - предположил я.
Рука его дрогнула, и на белоснежный отворот пиджака упал кусочек пепла. Это его
рассердило. Он нахмурившись глянул вниз, а затем, тоном султана, отдающего
распоряжение послать шелковый шнурок наскучившей ему леди из обширного гарема,
ласково сказал:
- Надеюсь, вы не станете настаивать и совать свой нос в то, что вас не касается?
- Надежды юношей питают, - ответил я.
Несколько минут Линдли смотрел на меня молча.
- Мне дьявольски хочется дать вам по носу, - наконец сказал он.
- Вот это уже лучше. Правда, чтобы дать мне по носу, вам пришлось бы довольно
долго набирать форму, но воодушевление ваше мне нравится. А теперь давайте к делу.
В голосе его все еще звучала обида:
- Я просил прислать мне телохранителя, - сказал он сухо. - Если бы мне был
нужен личный секретарь, я и то не стал бы вводить его в курс всех своих дел.
- Он и так знал бы все ваши дела, если бы работал у вас постоянно. Он бы знал их
наизусть и в мельчайших подробностях. Но я на это не претендую - вы наняли меня
на день. Но тут вам все равно придется сказать мне, в чем суть этого дела. Шантаж?
Помолчав довольно долго, он проговорил:
- Нет. Это жадеитовое ожерелье "Фей Цуй", стоимостью по меньшей мере в
семьдесят пять тысяч долларов. Вы когда-нибудь слыхали о жадеите "Фей Цуй"?
- Нет.
- Ну что ж, выпьем по капельке бренди, и я вам расскажу. Да, по капельке бренди.
Не шевеля ни мускулом выше талии, он отошел от рояля походкой
профессионального танцора. Я вынул изо рта сигарету, понюхал воздух и решил, что
пахнет сандаловым деревом. Линдли Пол вернулся с очень милой на вид бутылочкой и
двумя хрустальными наперстками для дегустации ароматов. В каждый наперсток он
плеснул по чайной ложке бренди и один из них протянул мне.
Я проглотил его в ползахода и стал ждать, пока он кончит перекатывать языком
свою чайную ложку и, наконец, заговорит. Ждать мне пришлось долго.
Наконец, довольно любезным тоном он начал свой рассказ:
- "Фей Цуй" - единственный действительно ценный вид жадеита. Все прочие
ценятся главным образом за работу. "Фей Цуй" драгоценен сам по себе.
Месторождения его очень редки и все, по крайней мере, известные на сегодняшний
день, полностью выработаны много веков назад. Ожерелье из такого жадеита было у
одной моей приятельницы. Пятьдесят одна резная бусина в форме мандаринов, камни
примерно по шесть каратов каждый, изумительно подобранные друг к другу.
Некоторое время назад ее ограбили прямо на улице. Взяли только ожерелье и
предупредили нас - я тогда сопровождал эту леди, и это одна из причин, почему я
теперь беру на себя риск вручить выкуп, - предупредили, чтобы мы не обращались ни
в полицию, ни в страховую компанию, а ждали телефонного звонка. Несколько дней
назад звонок состоялся, была назначена цена - десять тысяч долларов, и время -
сегодня в одиннадцать. Места я пока еще не знаю. Но это должно быть где-то здесь,
рядом, где-нибудь возле Палисадов.
Я заглянул в свой пустой стакан-наперсток и выразительно потряс его. Он капнул
туда еще бренди. Отправив эту порцию вслед за первой, я закурил вторую сигарету -
на сей раз из его пачки, дивную "Вирджиния Стрейт Кат" с его монограммой.
- Ювелирный рэкет, - сказал я. - Выкуп за драгоценности. Но организация у
них, должно быть, поставлена хорошо, в противном случае, они не знали бы, когда и
где проворачивать свою работу. Действительно ценные вещи носят редко, да и то в
половине случаев это подделки. Жадеит трудно подделать?
- Сам камень - нет, - ответил Линдли Пол, - но подделать резьбу - на это
ушла бы целая жизнь.
- Значит, они не могут продать его на сторону - разве что за сотую долю
настоящей цены. Выходит, выкуп - единственный доход шайки. Ну что же, я бы
сказал, что им есть резон играть с нами по правилам. Только проблемой телохранителя
вы занялись поздновато, мистер Пол. Откуда вы знаете, что они не станут возражать
против телохранителя?
- Ничего я не знаю, - проговорил он вяло. - Но я же не герой. Среди ночи в
незнакомом месте мне приятнее иметь компанию. Не выйдет - так не выйдет. Я было
думал отправиться один, но потом решил, почему бы не спрятать на заднем сиденье
машины еще кого-нибудь - просто так, на всякий случай?
- На случай, если они возьмут ваши деньги и дадут вам взамен пустой бумажный
сверток? Но как я смогу им помешать? Если я выскочу из машины и открою стрельбу,
если это действительно бумажный сверток, то вы про свой жадеит просто никогда
больше не услышите. Тем более, что ребята, которые имеют с вами дело, - простые
исполнители, и скорее всего, о том, кто стоит за их шайкой, ничего не знают. А если я
буду сидеть спрятавшись, они смоются до того, как вы выясните, пустой у вас сверток
или нет. Да они могут вам вообще ничего не дать. Скажут, что получите все по почте
после того, как они проверят, не помечены ли деньги. Кстати, они помечены?
- Боже мой, конечно нет!
- Ну и зря, - проворчал я. - Их сейчас можно пометить так, что пометки будет
видно только под микроскопом и при черном свете. Но для этого, разумеется, нужна
специальная техника, а значит, и полиция. О'кей. Рискнем. Моя роль обойдется вам в
пятьдесят монет. Лучше дайте их мне сейчас, на случай, если мы не вернемся. Мне
приятно ощущать в кармане деньги.
Его широкое, красивое лицо заметно побледнело и заблестело от испарины. Он
быстро сказал:
- Давайте выпьем еще.
На сей раз он налил нам по настоящему глотку.
Потом мы сидели и ждали звонка. Я получил свои пятьдесят монет и с нежностью
перебирал их в кармане.
Телефон звонил четырежды, и, судя по голосу Линдли, все это были женщины.
Звонок, которого мы ждали, раздался только в десять сорок.
Я теряю клиента
Я вел машину. Точнее, я держался за руль большой черной машины, которая ехала
сама. На мне были спортивного покроя светлое пальто и шляпа из гардероба Линдли
Пола. В кармане у меня лежали десять тысяч долларов сотенными бумажками. Пол
сидел сзади, держа в кармане отделанный серебром и похожий на игрушечный люгер.
Я очень надеялся, что он представляет себе, как с ним обращаться. Господи, до чего же
мне все это не нравилось!
Встреча была назначена в ложбине у начала Чистейшего Каньона, минутах в
пятнадцати езды от дома. Пол заявил, что отлично знает эти места и без труда найдет
дорогу.
Мы катились вниз по склону, описывая восьмерки и петли, как на "американских
горках" в парке аттракционов, пока у меня не закружилась голова. Внезапно наш
автомобиль оказался на шоссе. Огни мчащихся мимо машин в обе стороны, сколько
хватало глаз, образовывали сплошную белую полосу. Это было время грузовиков
дальних рейсов.
Проехав заправочную станцию на Закатном Бульваре, мы свернули от моря. Вокруг
нас сразу сомкнулась тишина, напоенная слабым запахом водорослей-ламинарий и
стекавшим с темных склонов гор очень сильным запахом дикого шалфея. Время от
времени с гребня какого-нибудь холма слабым желтым светом нам подмигивало
далекое одинокое окошко. Машина с тихим ворчанием проносилась мимо всей этой
красоты, и ослепительно-белый свет ее фар на мгновение скрывал холмы из виду. Луна
в первой четверти уже опускалась к горизонту, и клочья холодного серого тумана
гнали ее по небу все ниже.
- Вон там - клуб Бель-Эйр-Бич, - сказал Пол. - Следующий каньон будет ЛасПульгас,
а за ним - Чистейший. На ближайшем перевале надо повернуть.
Говорил он напряженным шепотом, в котором не осталось ничего от медного звона
Парк-авеню недавних часов нашего первого знакомства.
- Спрячьте голову, - рявкнул я, не оборачиваясь. - За нами могут наблюдать
всю дорогу. Эта машина не может не броситься в глаза, так же как полосатые гетры на
пикнике в Айове.
Наш автомобиль, тихо урча, мчался вперед, пока на вершине следующего холма
Пол, наклонившись вперед, не шепнул мне:
- Тут направо.
Я повернул черный автомобиль на широкий бульвар, так и не превратившийся в
транспортную артерию. Между камнями мостовой густо проросла трава. Черные
основания так и не поставленных фонарных столбов торчали над потрескавшимся
тротуаром. Мелкий кустарник, покрывавший вольно раскинувшиеся вокруг пустынные
склоны, придвинулся вплотную к мостовой. Сквозь стрекот цикад я слышал пение
древесных лягушек - настолько бесшумно шла машина.
В стороне от дороги темной глыбой промелькнул дом. Похоже, что хозяева там
улеглись вместе с курами. Потом мостовая внезапно оборвалась, и мы скользнули вниз
по грунтовой дороге на грунтовую террасу, а оттуда снова вниз по склону. Внизу,
поперек грунтовой дороги, стояло что-то вроде баррикады из покрашенных белой
масляной краской щитов размером четыре на четыре фута.
Позади меня раздался шорох: Пол приподнял голову над сиденьем и со вздохом
шепнул:
- Это здесь. Вам придется выйти, разобрать баррикаду и проехать дальше, вниз, в
ложбину. Наверное, они устроили баррикаду для того, чтобы мы не могли слишком
быстро выехать назад - с этой машиной в узкую дырку не проедешь. Они хотят
выиграть время, чтобы оторваться от нас.
- Заткнитесь и не высовывайтесь, по крайней мере до того момента, пока не
услышите, как я закричу "Караул", - сказал я, выключил и без того почти бесшумный
мотор и замер, прислушиваясь. Пение цикад и древесных лягушек стало громче.
Больше я ничего не слышал. Поблизости никто не двигался - иначе цикады бы
умолкли. Я потрогал подмышкой холодную рукоятку револьвера, открыл дверцу и,
ступив на твердую глинистую почву, постоял так с минуту. Кругом все заросло
сплошным кустарником. Его хватило бы, чтобы спрятать в нем целую армию. Пахло
шалфеем. Я зашагал к баррикаде.
Может быть, это была просто проверка - посмотреть, будет ли Пол делать все, как
ему велено.
Я вытянул руки - приходилось занять обе, - приподнял один из белых щитов и
начал оттаскивать его в сторону. Это была не проверка. Из-за куста всего в десятипятнадцати
футах от дороги прямо мне в лицо ударил ослепительный луч самого
большого в мире фонаря.
Высокий, тонкий негритянский голос пропищал из темноты позади луча:
- Двое из нас с дробовиками. Давай грабли кверху и без шуток. Рисковать не
будем.
Я не отвечал. Какое-то время я просто стоял, держа на весу тяжелый щит. Со
стороны Пола и машины не было слышно ни звука. Потом мои мускулы вдруг ощутили
тяжесть шестнадцати квадратных футов досок, мозг скомандовал: "Бросай!", и я
опустил щит на землю. Медленно-медленно я поднял руки в воздух. В луче фонаря я
чувствовал себя мухой, которую прикололи булавкой к белому листу. В голове моей не
было ни одной мысли, кроме, может быть, туманного несформулированного вопроса:
неужели не было более разумного способа приняться за это дело?
- Во, отлично, - сказал тонкий, высокий, слегка подвывающий голос. - Во, так
и постой, пока я тебя маленько ощупаю.
Этот голос пробуждал в моем мозгу смутный отзвук. Впрочем, отзвук еще ничего
не значил. Память моя отзывалась эхом на слишком многие голоса и лица. Интересно,
что сейчас делает Пол? Тоненькая угловатая фигура мелькнула в конусе света и тут же
снова растворилась во мраке, превратившись в еле слышный шорох где-то сбоку.
Потом шорох раздался у меня за спиной. Я стоял все так же, вытянув руки над головой
и моргая под лучом фонаря.
Спиной я почувствовал легкие пальцы, затем твердое дуло пистолета.
Полузабытый голос произнес:
- Потерпи, дорогой, сейчас будет немножко больно.
Я услышал глупое хихиканье, свистящий взмах, и вслед за этим у меня в голове
вспыхнула слепящая белая молния. Я рухнул на баррикаду, вцепился в нее и заорал.
Правой рукой я тщетно пытался найти левую подмышку.
Во второй раз свистящего звука я не расслышал. Я только увидел, как белая
молния становится все ярче и растет, и вот уже на стене не осталось ничего, кроме
жесткого, причиняющего адскую боль белого света. Потом белизна сменилась
чернотой, в которой, извиваясь как микроб под микроскопом, мелькало что-то красное.
Потом исчезло и оно, оставив лишь тьму и пустоту и ощущение свободного падения
куда-то.
Очнувшись, я сквозь какую-то ватную пелену долго глядел на далекую звезду и
слушал разговор двух гномов, сидевших в большой черной шляпе:
- Лу Лид.
- Что это такое?
- Лу Лид.
- Кто такой Лу Лид?
- Черномазый гангстер! Ты его однажды мельком видел в мэрии, там его
допрашивали с пристрастием.
- А... да... Лу Лид.
Я перевернулся и, вцепившись пальцами в землю, с трудом поднялся на одно
колено. Вокруг никого не было, так что я не стеснялся громко стонать. Приходя в себя,
я вслух разговаривал сам с собой. Упираясь ладонями в землю, я нашел положение
равновесия и прислушался: ни звука. Я тихонько поднял руки - к коже прилипли
сухие колючки и густой липкий сок пурпурного шалфея, из которого дикие пчелы
получают так много меду.
Мед такой сладкий. Слишком, слишком сладкий, и слишком тяжел для желудка.
Меня стошнило.
Время шло, и я потихоньку собирал свой распавшийся на части организм. Ничего,
кроме звона в собственных ушах, я по-прежнему не слышал. Очень осторожно, как
дряхлый старик вылезает из горячей ванны, я поднялся на ноги. Ноги мои до
щиколоток были как деревянные, а выше - как резиновые. Покачнувшись и
преодолевая тошноту, я вытер со лба холодный пот и пощупал затылок. Он был мягкий
и сочный, как помятый спелый персик. Когда я до него дотронулся, боль прострелила
меня насквозь - до коленок. Я свежо и реально ощутил сумму всей боли, какую
испытывал в своей жизни, начиная с того раза, когда мне впервые, в первом классе
начальной школы, дали коленкой под зад.
Наконец, глаза мои достаточно прояснились, чтобы различить очертания поросшей
по краям кустарником неглубокой котловины и едва заметную в свете заходящего
месяца полоску взбегавшей наверх грунтовой дороги. Потом я заметил машину. Она
стояла совсем рядом, в каких-нибудь двадцати футах от меня. Это была машина
Линдли Пола, с потушенными фарами. Я заковылял к ней, инстинктивно сунув руку за
пистолетом под мышку. Разумеется, его там не было. Этот парень, чей голос с
подвываниями кого-то мне напоминал, должен был об этом позаботиться. Но
авторучка-фонарик оказалась на месте. Я выудил ее из кармана, открыл заднюю дверцу
машины и посветил внутрь.
Там не оказалось ничего: ни крови, ни разорванной обивки, ни трещин на стекле,
ни осколков, ни трупов. Одним словом, на поле боя похоже не было. Машина была
просто пуста. Ключи висели на приборном щитке. Ее пригнали сюда вниз и бросили. Я
направил тоненький луч своего фонарика на землю и, водя им из стороны в сторону,
потихоньку двинулся вокруг машины. Я должен был найти его. Он не мог не быть гдето
рядом, раз машина была здесь.
Вдруг в холодной тишине над краем котловины послышалось урчание мотора. Мой
фонарик погас, и тут же над косматым кустарником вспыхнули другие огни - две
яркие фары дальнего света. Я упал на землю и быстро заполз за капот автомобиля.
Свет фар скользнул по грунтовой дороге в котловину и стал ярче. Теперь мне был
хорошо слышен глуховатый стук маленького мотора.
На полдороге вниз машина остановилась. Звякнула подвижная фара у ветрового
стекла, луч света от нее описал дугу, опустился и замер, освещая что-то, чего мне не
было видно. Снова звякнула фара, и маленький автомобиль медленно покатился
дальше вниз, в котловину.
Проехав немного по дну котловины, машина слегка повернула, так что черный
корпус автомобиля Линдли Пола заблестел под светом фар. Я закусил верхнюю губу и
не замечал этого до тех пор, пока не ощутил вкуса крови.
Машина еще раз повернула, и внезапно фары потухли. Заглох и мотор. Ночь вдруг
снова стала огромной, черной, пустой и безмолвной. Нигде ничего - ни звука, ни
движения, только цикады и древесные лягушки, которые не умолкали ни на минуту, но
я их не слышал. Потом лязгнула защелка дверцы, по земле прошелестели легкие,
быстрые шаги, и поток света, словно меч, отсек мою голову от темной массы
автомобиля.
И тут раздался смех. Девичий смех - звонкий, тугой, как струна мандолины. А
белая полоса света перескочила под машину - на мои ноги.
Девичий голос резко произнес:
- Эй, вы. Выходите-ка оттуда! Все, что в руках, - бросить к чертям поганым, и
руки вверх! Вы у меня на мушке.
Я не пошевелился.
Звонкий голос снова вонзился мне в уши:
- Слушайте, мистер, для ваших стройных ног у меня тут три раза по девять грамм,
а если не поможет, то еще семь - для вашего брюха, и запасные обоймы - а
перезаряжаю я быстро - опомниться не успеете. Выходите, нет?
- Брось игрушку! - заревел я на нее. - Или я сейчас вышибу ее у тебя из рук.
Голос мой звучал как чужой - какой-то незнакомый мне хриплый бас.
- О, какой темпераментный джентльмен! - ее голос на мгновение дрогнул, но
тотчас зазвенел по-прежнему твердо. - Ну, выходите? Считаю до трех. Смотрите,
какое я вам даю преимущество - у вас есть двенадцать толстых больших цилиндров,
чтобы спрятаться, - а может, в ней все шестнадцать? Правда, ноги спрятать некуда, и
им будет больно. Поврежденную щиколотку люди, случается, лечат годами и не всегда
успешно...
Я выпрямился и взглянул прямо в ее фонарь.
- Угу. Я тоже слишком много разговариваю, когда трушу, - сказал я.
- Не двигаться! Не двигаться больше ни шагу! Вы кто?
- Говенный сыщик - то бишь, для вас - никуда не годный частный детектив. Но
вам какая разница?
Я двинулся к ней вокруг машины. Она не выстрелила. В шести футах от нее я
остановился.
- Стойте! Не подходите! - яростно выпалила она после того, как я остановился.
- Ну разумеется. А что это вы там разглядывали на спуске вашей вращающейся
фарой?
- Там человек.
- Раненый?
- Боюсь, что мертвый, - ответила она просто. - Да вы сами, похоже,
полумертвый.
- Меня стукнули по голове, - объяснил я. - После этого у меня всегда синяки
под глазами.
- Милый юмор, - сказала она. - Как у служителя в морге.
- Давайте-ка взглянем на него, - грубовато перебил я. - Можете идти за мной с
вашим пугачом, если с ним вы чувствуете себя увереннее.
- Я и так чувствую себя уверенно как никогда, - сердито огрызнулась она и
повернулась ко мне спиной.
Я обошел маленькую машину, на которой она приехала. Обыкновенный
автомобильчик, чистенький, ухоженный, блестевший в слабом отсвете заходящего
месяца. За спиной я услышал ее шаги, но не обратил на них никакого внимания.
Поднявшись примерно до середины склона, я в нескольких футах от дороги заметил
человеческую ногу.
Я посветил лежащему фонариком прямо в лицо, то же самое сделала и девушка, и я
увидел его всего. Он лежал под кустом, распластавшись на спине, в той самой позе -
"мешок тряпок", - которая не оставляет сомнений, означая всегда одно и то же.
Девушка молчала, держась поодаль от меня и тяжело дыша. Но фонарь она
держала твердо, как закаленный ветеран отдела по расследованию убийств.
Одна рука покойника была отброшена в сторону и так и застыла со скрюченными
пальцами в каком-то хватательном жесте. Другая лежала под спиной, а пальто было
перекручено так, словно труп сбросили сверху, и он катился до этого куста по склону.
Густые белокурые волосы слиплись от глянцевито черневшей под луной, как сапожная
вакса, крови, и на лице тоже была, смешанная с грязью и серой пылью, кровь. Шляпы
его я не видел.
И вот тут-то я чудом избежал своей пули. До самого последнего мгновения я и не
вспоминал о лежащем у меня в кармане свертке с деньгами. А теперь эта мысль
внезапно пронеслась у меня в мозгу и прямо-таки ударила меня по лбу, так что я, не
раздумывая, быстро сунул руку в карман. Со стороны это должно было выглядеть
именно так, как выглядит быстрый рывок руки за пистолетом.
В кармане было пусто. Я вытащил руку и оглянулся на девушку.
- Мистер, - с трудом выдохнула она, - если бы я не составила себе мнения о
вашей физиономии...
- У меня в кармане было десять кусков, - сказал я. - Деньги вот этого типа. Я
должен был расплатиться вместо него. Выкуп. Я только сейчас вспомнил про эти
десять тысяч. У вас самая восхитительная нервная система, какая только может быть у
женщины. Я не убивал его.
- Я и не думала, что вы его убили, - сказала она. - Кто-то должен был здорово
его ненавидеть, чтобы так размозжить ему голову - почти пополам.
- Я был с ним знаком недостаточно долго, чтобы возненавидеть, - сказал я. -
Посветите-ка еще раз.
Я опустился на колени и принялся обшаривать его карманы, стараясь не слишком
нарушить положение его тела. В карманах была серебряная мелочь, несколько мелких
купюр, ключи в узорном кожаном кошельке, обычный бумажник с обычным
окошечком для водительских прав и обычными, засунутыми под права страховыми
карточками. Денег в бумажнике не было. Интересно, почему они не потрудились
обыскать его как следует? Наверное, увидели фары и ударились в панику. Иначе они
вытащили бы все, даже подкладку от пальто оторвали бы. Я рассматривал в луче ее
фонарика кучу мелочей: два тонких носовых платка, хрустящих и белых, как сухой
снег, полдюжины бумажных спичечных книжечек из шикарных ночных заведений,
массивный серебряный портсигар, тяжелый, как кирпич, и полный его импортных
сигарет с монограммой; еще один портсигар - китайский шелк на черепаховой рамке,
с каждой стороны вышит извивающийся дракон. Я открыл его; внутри, прижатые
резинкой, лежали три длинные папиросы - русские, с полым мундштуком. Я вытащил
одну. На ощупь она была сухая и очень старая.
- Может быть, для леди, - сказал я. - Сам-то он курил другие.
- А может, это вроде талисмана, - дыша мне сзади в шею, произнесла девушка.
- Я знала одного парня, который курил такие же. Можно взглянуть?
Я протянул ей портсигар, и она светила на него фонариком, пока я сердито не
крикнул ей, чтобы светила вниз. Впрочем, ничего интересного я больше не нашел.
Захлопнув портсигар, она вернула его мне, и я сунул его Полу в нагрудный карман.
- Все, - сказал я. - Спасибо. Тот, кто его пристукнул, не убрал за собой, потому
что боялся оставаться на месте.
Я поднялся, небрежно отряхнул колени и быстро выбил у нее из руки пистолет.
Она вскрикнула:
- А, проклятье! Зачем же так грубо?
- Ничего, - сказал я, подбирая пистолет. - Кто вы и как очутились среди ночи в
этом месте?
Она сделала вид, что у нее ужасно болит ушибленная мною рука, поднесла к ней
фонарик и пристально разглядывала.
- А я ведь отнеслась к вам по-человечески, скажете, нет? - проговорила она
жалобно. - Я умираю от любопытства и от страха, но разве я задала вам хоть один
вопрос, а?
- Вы были просто изумительны, - сказал я. - Но я влип в такую ситуацию, в
которой нежелательно больше хлопать ушами. Кто вы? И вырубите этот фонарь. Свет
нам больше ни к чему.
Она погасила фонарик, и окружившая нас сразу темнота стала постепенно
светлеть, позволяя различить очертания кустов, распластанное на земле мертвое тело и
слабое зарево на юго-востоке, там, где должна была быть Санта-Моника.
- Меня зовут Кэрол Прайд, - сказала она. - Я живу в Санта-Монике. Я пытаюсь
делать рассказы и очерки для одного газетного синдиката. Иногда мне не спится по
ночам - тогда я беру машину и катаюсь, просто так еду куда глаза глядят. Все эти
места я знаю наизусть. Я заметила внизу луч вашего фонарика и подумала, что для
влюбленной парочки сегодня холодновато; к тому же, зачем парочке фонарик?
- Не знаю, - сказал я. - Мне он никогда не был нужен. Значит, у вас с собой
есть и запасные обоймы? А разрешение на этот пистолет у вас есть?
Я взвесил пистолетик на ладони. Насколько можно судить в темноте, это был
двадцатипятикалиберный кольт. Для такого маленького пистолета весил он порядочно.
Немало хороших людей отправилось в лучший мир при непосредственном участии и
помощи двадцатипятикалиберного кольта.
- Разумеется, разрешение у меня есть. А насчет запасных обойм - это был
просто блеф.
- Выходит, вы не из трусливых, мисс Прайд? Или, может быть, миссис?
- Нет... Вообще-то здешние окрестности тихие и безопасные. Люди в этих местах
даже не запирают дверей. Я думаю, какие-то мерзавцы просто пронюхали, насколько
здесь тихо и пустынно, хотя и недалеко от города.
Я протянул ей пистолетик:
- Держите. Видно, в эту ночь мне суждено делать только глупости. А теперь,
может быть, вы будете настолько любезны, чтобы подвезти меня до Кастелламаре, -
там я заберу свою машину и попробую добраться до какого-нибудь полицейского.
- А с ним разве не надо кому-нибудь остаться?
Я взглянул на светящийся циферблат своих часов.
- Четверть первого. Мы оставим его с цикадами, лягушками и звездами. Поехали.
Она сунула пистолет в сумочку, мы спустились по склону и сели в ее машину. Не
зажигая фар, она развернулась и поехала назад, вверх. Позади нас, словно монумент,
возвышался огромный черный автомобиль.
В конце подъезда я вылез, вернулся к баррикаде и оттащил деревянный щит на
место. Теперь я был спокоен за остаток ночи: там его никто не тронет. Впрочем, в этих
безлюдных местах можно было быть спокойным и за десяток ночей.
Девушка молчала, пока мы не поравнялись с первым домом. Там она включила
свет и спокойно сказала:
- У вас на лице кровь, мистер Как-Вас-Там, и я в жизни еще не видала человека,
который бы больше нуждался в стаканчике спиртного. Почему бы не поехать ко мне
домой и не позвонить в Лос-Анджелес оттуда? Тут поблизости ничего нет, только
пожарная станция.
- Меня зовут Джон Далмас, - представился я. - И я ничего не имею против
крови на лице. А вам совершенно ни к чему оказываться замешанной в такую
передрягу. Я не стану даже упоминать про вас.
Она сказала:
- Я сирота и живу совсем одна. Так что ничего страшного.
- Поезжайте-ка прямо вниз, к побережью, - сказал я. - А там я буду играть
свою партию соло.
Но по дороге в Кастелламаре нам все-таки пришлось остановиться еще раз.
Автомобильная езда пришлась не по вкусу моей разбитой голове, и меня снова
вырвало в кустах.
Когда мы добрались, наконец, до места, где был припаркован мой "крайслер" и
откуда начиналась ведущая вверх на холм лестница, я пожелал Кэрол Прайд
спокойной ночи и долго еще сидел в своей машине, пока задние сигнальные огоньки ее
автомобильчика не скрылись из виду.
Кафе на тротуаре еще не закрылось. Я мог бы зайти туда, выпить и позвонить. Но
мне показалось, что будет эффектнее сделать то, что я и сделал полчаса спустя -
трезвым как стеклышко, с зеленым, покрытым запекшейся кровью лицом войти в
полицейский участок Западного Лос-Анджелеса.
В конце концов, полицейские тоже люди. И виски у них не хуже того, которое вам
подают через стойку бара.
Лу Лид
Рассказ мой получился не очень хорошим, и с каждой минутой звучал все более
скверно. Человек по фамилии Ревис, приехавший из городского бюро по
расследованию убийств, слушал меня, уставившись в пол, а за спиной у него торчали
похожие на телохранителей двое в штатском. Полицейская машина давно уже выехала
на место происшествия.
Ревис был безупречно одетым худым, узколицым, спокойным мужчиной лет
пятидесяти, с гладкой серой кожей. Прежде чем опуститься на стул, он аккуратно
поддернул брюки, на которых была безукоризненно прямая и острая, как лезвие ножа,
стрелка. Рубашка и галстук его выглядели так, словно он надел их новыми десять
минут назад, а шляпа - словно он купил ее в лифте, поднимаясь на третий этаж.
Мы сидели в комнате дежурного капитана полицейского участка Западного ЛосАнджелеса
возле бульвара Санта-Моника. В комнате нас было четверо. Рядом в камере
дожидались отправки в городской вытрезвитель к утреннему заседанию суда
несколько пьяных, и оттуда все время несся оглушительный рев - что-то вроде
боевого клича австралийских бушменов.
- В общем, на этот вечер я был его телохранителем, - сказал я в заключение. -
И, как видите, превосходно справился со своей работой.
- Я бы на вашем месте не стал слишком много об этом раздумывать, - небрежно
заметил Ревис. - Такое со всяким может случиться. Мне кажется, они приняли вас за
этого Линдли Пола и стукнули вас сразу, чтобы не тратить аргументов и выиграть
время. Может, у них и не было с собой этой штуки и они не собирались отдавать ее так
дешево. А потом, обнаружив, что вы не Пол, они здорово обиделись и решили
отыграться на нем.
- У него был пистолет, - сказал я. - Великолепный люгер. Хотя, конечно, под
прицелом двух винтовок всякий воинственный пыл быстро остывает.
- А теперь займемся этим черным братишкой, - берясь за телефон на
письменном столе, сказал Ревис.
- Я слышал только голос в темноте, поэтому не могу поручиться, что это был
именно он.
- Угу. Мы просто выясним, чем он был в это время занят. Лу Лид.
Запоминающееся имечко.
Он снял телефонную трубку и сказал полицейскому на коммутаторе:
- Дежурного в Главном управлении, Джо... Говорит Ревис из Западного ЛосАнджелеса,
по поводу этого убийства с ограблением. Мне нужен гангстер по имени Лу
Лид, негр или мулат. Года двадцать два - двадцать четыре, кожа светло-коричневая,
одевается опрятно, маленького роста, вес, скажем, сто тридцать, один глаз поврежден,
какой - не помню. На него есть кое-что, но не очень много; привлекался и выпускался
раз сто. Ребята из Семьдесят седьмого должны его хорошо знать. Мне нужно уточнить
все его передвижения сегодня вечером. Дайте час цветной бригаде, а потом объявите
розыск.
Он повесил трубку и подмигнул мне.
- У нас лучшая черномазая полиция к западу от Чикаго. Если он в городе, они
возьмут его сразу, и разыскивать не понадобится. Ну что, теперь поехали туда?
Спустившись по лестнице, мы влезли в полицейскую машину и поехали назад -
через Санта-Монику к Палисадам.
Холодным серым рассветом несколько часов спустя я был, наконец, дома. Я как
раз запивал аспирин виски и очень горячей водой отпаривал затылок, когда зазвонил
телефон. Это был Ревис.
- Ну вот, - сказал он. - Лу Лид у нас. Пасадена нашел его и еще одного
мексиканца по имени Фуенте. Подобрал их на бульваре Арройо Секо - пришлось
подбирать не то чтобы совковой лопатой, но что-то вроде того, Кропотливая работа.
- Дальше, - попросил я, сжимая трубку телефона так, что она почти трещала. -
В чем там дело?
- Да вы, наверное, уже сами сообразили. Они нашли их под мостом Колорадострит,
связанных спина к спине ржавой проволокой. И разбитых в лепешку, как
перезрелые апельсины. Как вам это нравится?
Тяжело дыша, я сказал в трубку:
- Именно этого мне и недоставало, чтобы заснуть сном младенца.
Твердая булыжная мостовая бульвара Арройо Секо проходит в семидесяти пяти
футах под мостом Колорадо-стрит, который еще называют Мостом Самоубийц.
- Похоже на то, - помолчав прибавил Ревис, - что вы сунули нос в какое-то
очень тухлое дело. Что вы на это скажете?
- Ну, в качестве первого предположения я бы сказал, что парочка неглупых ребят
каким-то образом пронюхала, что есть возможность за так содрать выкуп, на
собственный страх и риск провернула это дело и на обратном пути с деньгами
попалась.
- Для этого понадобился бы помощник - кто-то должен был проболтаться, -
сказал Ревис. - Вы имеете в виду, что они знали о краже, но бус у них не было. Мне
больше нравится другой вариант: они, со всей выручкой и бусами впридачу, вместо
того, чтобы отдать все это боссу, попытались удрать из города. А может быть, босс
просто решил, что ему приходится кормить слишком много ртов.
Он пожелал мне спокойной ночи и приятных снов. Виски я решил выпить ровно
столько, чтобы заглушить боль в голове. Однако на самом деле выпилось значительно
больше, чем было мне полезно.
В офис свой я отправился достаточно поздно, в связи с чем рассчитывал
чувствовать себя элегантным джентльменом, но почему-то не чувствовал. Две
царапины на затылке начали отчаянно зудеть, а приклеенный на обритое место
пластырь горел, как мозоль на ноге у бармена в разгар праздников.
Мой офис состоял из двух комнат, навсегда впитавших запахи кофе из
располагавшейся внизу гостиницы Мэншн-Хауза. Маленькую комнату, служившую
приемной, я никогда не запирал, чтобы клиент мой войти и подождать меня, - на
случай, если у меня когда-нибудь появится клиент, да еще такой, который станет меня
ждать.
Кэрол Прайд сидела в приемной и, сморщив нос, разглядывала линялый красный
диванчик, два непарных стула, маленький квадратик ковра на полу и детский
письменный столик, на котором валялось несколько старых - еще эпохи сухого
закона - журналов.
На ней был коричневый твидовый костюм в крапинку и с широкими отворотами,
мужская рубашка с галстуком, изящные туфли, черная шляпа, обошедшаяся ей,
насколько я понимаю, долларов в двадцать и выглядевшая так, словно вы могли бы
сделать ее одной рукой сами из старой промокашки.
- Отлично, значит, вы все-таки проснулись, - сказала она. - Очень приятно. А я
уже начала думать, что вы всю работу делаете в постели.
- Тсс, - сказал я. - Идемте в мой будуар.
Я достал ключ и отпер дверь, полагая, что это произведет лучшее впечатление, чем
если я просто слегка стукну по замку - эффект был бы тот же самый, - и мы вошли в
следующую комнату, открывавшую взору посетителя ржаво-красный ковер с богатым
узором из пролитых чернил, пять зеленых ящиков картотеки, из которых три были
заполнены целебным калифорнийским воздухом, рекламный календарь, изображавший
живописно разбросанный на небесно-голубом полу набор "Дионна", несколько почти
ореховых стульев и стандартный письменный стол со стандартными отпечатками
каблуков на нем и стандартным скрипучим вертящимся креслом позади. В это кресло я
теперь и опустился, накрыв телефон шляпой.
До сих пор я еще не успел разглядеть ее как следует, даже при свете фонарей в
Кастелламаре. На вид ей было лет двадцать шесть, и, судя по всему, она страдала
бессонницей. Пышные каштановые волосы обрамляли усталое миловидное личико:
неширокий, но зато высокий, выше, чем считается красивым, лоб, маленький
любопытный носик, верхняя губа самую малость длинновата, рот далеко не самую
малость широковат. Глаза ее могли быть очень синими, когда старались. Ее можно
было бы назвать скромной, но не по-мышиному. Ее можно было бы назвать модной, но
не по-голливудски.
- В вечерней газете, которая выходит утром, я прочитала, что они напечатали обо
всем этом, - сказала она.
- А это значит, что они не собираются раздувать это дело, иначе они приберегли
бы сенсацию для утренних газет.
- Ну, во всяком случае, сегодня утром я немножко поработала на вас, - сказала
она.
Пристально поглядев на нее, я подвинул через стол плоскую пачку сигарет, а сам
принялся набивать свою трубку.
- Вы ошибаетесь, - сказал я. - Я не занимаюсь этим делом. Вчера вечером я
наглотался достаточно грязи и, чтобы уснуть, полночи глушил себя виски. Пусть им
занимается полиция - это ее работа.
- Не думаю, - сказал она. - Во всяком случае, не только ее. В конце концов, вам
надо отработать ваш гонорар. Или вы не получили гонорара?
- Пятьдесят монет, - отчитался я. - Я сейчас же верну их, как только выясню,
кому их можно вернуть. Даже моя собственная матушка не стала бы утверждать, что я
их заработал.
- Вы мне нравитесь, - сказала она. - Глядя на вас, думаешь: вот парень,
который уже стал было почти законченным уголовником, но в самый последний
момент что-то его остановило. Вы знаете, кому принадлежало это жадеитовое
ожерелье?
Я рывком выпрямился в кресле так, что заболело все тело.
- Какое жадеитовое ожерелье? - я почти орал на нее. Ведь я ничего не говорил
ей про это чертово ожерелье. Да и в газете о нем ничего не могло быть.
- Вам не требуется много ума, чтобы сообразить, что к чему. Я побеседовала с
человеком, которому поручено это дело, - вы знаете - лейтенант Ревис. Я рассказала
ему про вчерашний вечер. Видите ли, я легко нахожу общий язык с полисменами. Он
решил, что я знаю больше, чем это было на самом деле, ну и проговорился кое о чем.
- Ладно. Так кому же оно принадлежит? - спросил я после тягостной паузы.
- Некоей миссис Филип Кортни Прендергаст - леди, которая живет в БеверлиХиллз
- во всяком случае, некоторую часть года. У ее мужа есть миллион или что-то
около того и больная печень. Миссис Прендергаст - черноглазая блондинка, которая,
пока мистер Прендергаст сидит дома и принимает каломель, посещает разные
занимательные места.
- Блондинки не любят блондинов, - сказал я. - Линдли Пол был белокурее
любого швейцарского йодлера.
- Перестаньте нести чушь. Вы начитались голливудских журналов. Этот блондин
нравился этой блондинке. Я знаю. Мне сказал редактор отдела светских новостей в
"Кроникл". Он весит двести фунтов, носит усы и зовут его Джидди Джерти.
- Это он сказал вам про ожерелье?
- Нет. Про ожерелье мне сказал управляющий Ювелирной компании Блока. Я
объяснил ему, что пишу статью о редком жадеите для "Полицейской газеты". Видите,
вы заставили меня сострить.
Я в третий раз поднес спичку к своей трубке и со скрипом откинулся в своем
кресле назад, так, что чуть не грохнулся спиной на пол. - Ревису все это известно? -
спросил я, стараясь глядеть на нее так, чтобы она этого не заметила.
- Если и известно, то мне он об этом не сказал. Впрочем, он может без труда все
это выяснить, и я не сомневаюсь, что выяснит. Он не глупее других.
- За исключением вас, - сказал я. - Он говорил вам про Лу Лида и Фуентемексиканца?
- Нет. А кто это?
Я рассказал ей все, что знал.
- Господи, какой ужас, - вздохнула она и улыбнулась.
- А ваш старик случайно не был полицейским, нет? - подозрительно спросил я.
- Он почти пятнадцать лет был шефом полиции в Помоне.
Я ничего не ответил, вспомнив, что шеф полиции Помоны Джон Прайд был
застрелен года четыре тому назад двумя несовершеннолетними бандитами.
Помолчав немного, я сказал:
- Я так и думал. Что же дальше?
- Ставлю пять против одного, что миссис Прендергаст не получила назад свое
ожерелье и что у ее желчного супруга достаточно связей, чтобы вся эта история не
просочилась в газеты. Во всяком случае, их имена в газетах вряд ли будут упомянуты.
И я уверена, что для того, чтобы помочь распутаться с этой историей без скандала, ей
совершенно необходим хороший детектив.
- Без какого еще скандала?
- Ну, я точно не знаю. Но она из тех женщин, у кого в гардеробной полный шкаф
поводов для скандалов любого рода.
- Я полагаю, что вы с ней сегодня завтракали, - сказал я. - В котором часу вы
встаете?
- Нет, я смогу увидеться с ней сегодня только в два часа. А встала я в шесть.
- Боже мой, - пробормотал я, доставая из нижнего ящика стола бутылку. -
Голова просто раскалывается.
- Только одну, - строго предупредила Кэрол Прайд. - И только потому, что вас
вчера здорово отколотили. Впрочем, осмелюсь предположить, что это случается с вами
довольно часто.
Я проглотил содержимое своего стакана, заткнул, но не слишком крепко, бутылку
пробкой и глубоко вздохнул.
Тем временем девушка порылась в своей сумочке и сказала:
- Вот еще кое-что. Может быть, этим вы займетесь сами?
- Приятно узнать, что я все еще здесь работаю, - проговорил я сквозь зубы.
Она, уже без улыбки, выложила на стол три длинные русские папиросы.
- Загляните в мундштуки, - все еще без улыбки сказала она, - и сделайте ваши
собственные выводы. Вчера ночью я вытащила их из того китайского портсигара. Тут
в каждой из них есть кое-что, над чем стоит задуматься.
- Ах вы, фараонская дочка, - сказал я.
Она поднялась, вытерла сумочкой крупинки трубочной золы с моего стола и
направилась к двери.
- Не только. Я еще и женщина. Сейчас мне надо повидаться еще с одним
редактором светской хроники и выяснить побольше насчет миссис Филип Кортни
Прендергаст и ее сердечных дел. Забавно, правда?
Мой рот и дверь моего офиса захлопнулись почти одновременно.
Я взял со стола одну из папирос, повертел ее между пальцами и заглянул в полный
мундштук. Кажется, туда было что-то засунуто - свернутая бумажка или карточка.
В конце концов мне удалось подцепить ее кончиком пилки для ногтей из моего
перочинного ножа и вытащить.
Это и в самом деле оказалась карточка - тоненькая визитная карточка цвета
слоновой кости. На ней было выгравировано всего два слова:
ЭКСТРАСЕНС СУКЕСЯН
И больше ничего.
Я заглянул в другие мундштуки. В каждом лежала точно такая же карточка. Мне
это ровным счетом ничего не говорило. Я в жизни не слыхал про экстрасенса
Сукесяна. Посидев с минуту в задумчивости, я стал листать телефонную книгу. Там
был указан телефон человека по фамилии Сукесян с Седьмой Западной улицы.
Фамилия была похожа на армянскую, и я решил поискать ее в справочнике по отделу
"Восточные ковры". И точно, там был Сукесян, но это ничего не доказывало. Чтобы
продавать восточные ковры, вам не надо быть экстрасенсом. Экстрасенсом вам надо
быть - и с достаточным сдвигом по фазе, - чтобы покупать их. А какой-то смутный
внутренний голос говорил мне, что этот Сукесян на карточке не имел решительно
ничего общего с восточными коврами. Кое-какое, хотя и не слишком определенное,
представление о том, каким бизнесом может промышлять человек, объявляющий себя
экстрасенсом, и какого рода люди составляют его клиентуру, у меня все-таки было. И я
догадывался, что чем крупнее его бизнес, тем меньше он будет себя рекламировать.
Если дать ему достаточно времени и денег, он вылечит вас от чего угодно, начиная от
надоевшего мужа и кончая бубонной чумой. Это должен быть эксперт по
неудовлетворенным и разочарованным женщинам, по сложным, запутанным, лживым
любовным историям; по мальчикам, которые убежали из дому и не пишут писем;
эксперт по вопросам типа: продавать поместье сейчас или придержать его еще год-два;
соглашаться ли на новую роль - не исказит ли она сложившийся у публики образ или,
напротив, сделает его еще более чарующим. К экстрасенсу могут ходить даже
мужчины - из тех, что разъяренными быками ревут на служащих у себя в конторе и
превращаются в кусок холодной манной каши, оставшись в кабинете одни. Но
главным образом, конечно, женщины: женщины с деньгами, женщины с
драгоценностями, женщины, легко, как шелковая нить, наматывающиеся на гибкий
азиатский палец.
Я снова набил свою трубку и стал шевелить мозгами, стараясь при этом как можно
меньше шевелить головой. Сами посудите: с какой это стати мужчина станет таскать у
себя в кармане второй портсигар с тремя не предназначенными для курения
папиросами, в мундштуке каждой из которых спрятано имя другого мужчины? Кто мог
бы найти и прочесть это имя?
Я подвинул бутылку поближе и усмехнулся. Эти карточки найдет всякий, кто
возьмет на себя труд что называется "частым гребнем", аккуратно и не торопясь,
прочесать карманы Линдли Пола. А кто может это сделать? Только полицейский. А
когда? После смерти мистера Пола или его тяжелого ранения при загадочных
обстоятельствах.
Я снял свою шляпу с телефона и позвонил человеку по имени Вилли Петерс,
который, по его собственным словам, служил в какой-то страховой компании, а
подрабатывал на том, что продавал на сторону не занесенные в книгу телефонные
номера, которые он покупал у горничных и шоферов. Такса его была пять долларов. Я
решил, что Линдли Пол одобрил бы такой расход из выданных им пятидесяти монет.
Вилли Петерс тут же выдал мне желаемый номер. Это было, видно, где-то на
Брентвудских Высотах.
Я позвонил в Главное управление Ревису. Он сказал, что, если не считать
недосыпа, все отлично и чтобы я помалкивал и ни о чем не беспокоился, но что я
действительно должен был сказать ему про девушку. Я сказал, что он, конечно, прав,
но, может быть, у него есть дочь и он сам подумал бы, прежде чем выставлять ее на
всеобщее обозрение, где на нее со всех сторон набросятся эти прожорливые шакалы с
камерами. Он сказал, что дочь у него есть и что моя роль во всей этой истории
выглядела, конечно, не слишком красиво, но такое может случиться со всяким, и тому
подобное.
Потом я позвонил Фиалке Макги, чтобы пригласить его как-нибудь на днях, когда
он только что вычистит зубы и во рту у него будет особенно гадко, зайти и разделить
со мной ленч. Но он оказался в Вентуре - поехал ловить сбежавшего заключенного.
Тогда я позвонил на Брентвудские Высоты экстрасенсу Сукесяну.
Спустя минуту женский голос с легким акцентом произнес:
- Алло.
- Могу ли я поговорить с мистером Сукесяном?
- Извините, пожалуйста. Сукесян никаагда не разгааваривает по телефону. Я его
секретарь. Маагу я передать ему что-нибудь?
- Угу. У вас есть карандаш?
- Раазумеется, у меня есть каарандаш. Что передать, паажалуйста?
Я продиктовал ей сначала свое имя, адрес, род занятий и номер телефона.
Проверив, правильно ли она записала, я сказал:
- Я хотел бы побеседовать с доктором Сукесяном по поводу нашего общего
знакомого по имени Линдли Пол. Его убили вчера ночью на Палисадах, недалеко от
Санта-Моники. Может быть, мистер Сукесян не откажется дать мне совет.
- Он будет очень раад окаазать вам услугу, - волнения и живости в ее голосе
было не больше, чем в устрице. - Но раазумеется, я не могу записать вас на прием
сегодня. Сукесян всегда очень-очень заанят. Быть может, завтра...
- Чудесно, - сказал я. - Можно и на той неделе. Спешить некуда, с
расследованием убийств, знаете ли, никогда не торопятся. Вы просто передайте, ему,
что через два часа я пойду в полицию и выложу им все, что я знаю.
Трубка молчала, если не считать какого-то шороха - то ли у кого-то на том конце
перехватило дыхание, то ли это были просто помехи. Наконец тягучий чужестранный
голос медленно произнес:
- Хаарашо, я скаажу ему. Но я не паанимаю...
- Пустяки, мой ангел, тут и понимать нечего. Я жду у себя в конторе.
Повесив трубку, я снова ощупал пальцами затылок, засунул в бумажник три
визитные карточки и, прислушавшись к своему внутреннему голосу, понял, что
неплохо бы сейчас принять немного горячей пищи. Я встал и отправился на ее поиски.
Второй урожай
Индеец вонял. Волна вони затопила мою маленькую приемную сразу же, как
только я услышал, как отворяется входная дверь, и поднялся посмотреть, кто это. Он
переступил порог и теперь стоял у двери так, словно его лет сто назад отлили тут из
бронзы. Выше пояса он был могучего сложения, с широкой грудью.
Во всем остальном вид у него был препаршивый. Старый коричневый костюм был
ему и тесен и короток. Шляпа была по меньшей мере на два размера меньше, чем
нужно и, не считая пятен, насквозь пропитана потом прежнего, видимо, владельца, на
голову которого она налезала как следует. А этот носил шляпу там, где дома обычно
носят флюгер. Воротник его рубашки облегал шею так же плотно, как хомут облегает
шею лошади, и был примерно того же грязно-коричневого оттенка. Под ним болтался
галстук, концы которого свешивались поверх застегнутого пиджака, а узел был
затянут, вероятно, плоскогубцами, что позволило уменьшить его до размеров
горошины. Голую шею над воротником он обмотал чем-то похожим на кусок черной
ленты.
У него было большое плоское лицо и большой, на вид не уступавший в крепости
носу бронированного крейсера мясистый нос с горбинкой у самой переносицы. Глаза,
словно лишенные век, скулы широкие, щеки висят вниз, плечи, как у деревенского
кузнеца. Если бы его хорошенько помыть и одеть в белую ночную рубашку, он был бы
похож на очень свирепого римского сенатора. Пахло от него земляным запахом
дикаря, грязью, но не той, какая бывает в городах.
- Уф, - сказал он. - Идем. Быстро.
Я молча указал большим пальцем в сторону внутренней комнаты конторы и сам
отправился туда. Он двинулся за мной, тяжело переваливаясь с ноги на ногу и
производя при этом шума не больше, чем муха. Усевшись за стол, я указал ему на стул
напротив, но он не пожелал садиться. Его маленькие черные глазки глядели
враждебно.
- Идем - куда? - поинтересовался я.
- Уф. Мой Второй Урожай. Мой голливудский индеец.
- Присаживайтесь, пожалуйста, мистер Урожай.
Он фыркнул, и ноздри его широко раздулись. Они и раньше, еще в приемной, были
достаточно широки - впору для мышиной норки.
- Зовут Второй Урожай. Нет, мистер Урожай. Таки да.
- И что же вам угодно?
- Он сказал приходить быстро. Большой Белый Отец сказал приходить сейчас. Он
сказал...
- Послушай, друг, - перебил я его, - кончай пичкать меня своей тарабарской
латынью. Я ведь не наставница пансиона для благородных девиц, заплатившая за
билет на змеиные танцы.
- Таки да, - сказал он.
Медленно, с видимым отвращением, он снял свою шляпу, перевернул ее и сунул
палец за подкладку, отчего та вывернулась наизнанку, так как нитки, которыми она
была пришита, давно истлели от пота. Изнутри к подкладке скрепкой была
прикреплена бумажка. Он подошел ближе и бросил ее на стол - грязный, мятый,
сложенный вчетверо клочок папиросной бумаги, в который он сердито ткнул своим
пальцем. На его прямых, черных, сальных волосах отпечаталась полоска от слишком
туго натянутой на затылок шляпы.
Я развернул папиросную бумажку и вынул карточку с изящно выгравированной
тоненьким мелким шрифтом надписью: "Экстрасенс Сукесян". У меня в бумажнике
уже лежало три точно таких же.
Уставившись на индейца, я некоторое время играл своей потухшей трубкой,
стараясь пронять его своим пронзительным взором.
- О'кей. И чего же он хочет?
- Он хочет вас приходить быстро. Сейчас.
- Таки да, - сказал я. Индейцу это понравилось. Это было как братское
рукопожатие. Он чуть не улыбнулся.
Я прибавил:
- Но это обойдется ему в сто монет аванса.
- Уф? - не понял индеец.
- Сто долларов. Много-много железных людей. Одна сотня монет. Мой нет денег,
мой нет приходить. Соображаешь?
И я начал считать, сгибая пальцы на обеих руках.
Индеец, не дожидаясь, пока я закончу, бросил на стол второй сверток папиросной
бумаги. Я развернул его. Там оказался новехонький стодолларовый билет.
- Вот это экстрасенс, - присвистнул я. - Такого смышленого парня я даже
побаиваюсь, но так и быть, все равно поеду.
Индеец водрузил свою шляпу на место, не позаботившись о том, чтобы заправить
вылезшую подкладку. Впрочем, так оно выглядело ненамного смешнее, чем раньше.
Я вытащил из-под мышки пистолет - к сожалению, не тот, что был у меня с собой
вчера ночью (до чего же ненавижу терять оружие!), - высыпал из магазина на ладонь
патроны, вставил их обратно, пощелкал предохранителем и сунул пистолет на место в
кобуру.
Индеец обратил на это столько же внимания, как если бы я чесал в затылке.
- Моя машина, - сказал он. - Большая машина. Таки да.
- Какая жалость, - прохныкал я. - Со вчерашнего вечера я разлюбил большие
машины. Но делать нечего, пошли.
Я запер дверь, и мы пошли. Боже, как вонял этот индеец в лифте! Даже лифтер еле
удерживался от того, чтобы не зажать нос.
Светло-коричневый "линкольн" был довольно старым, но вместительным и
удобным, с цыганскими занавесками из стеклянных бус на задних стеклах. Он
промчался вниз, мимо ослепительно зеленого поля для игры в поло, резко взмыл вверх,
после чего смуглый, похожий на иностранца шофер свернул на узкую, мощеную
белыми камнями улочку, почти такую же крутую, как лестницы Линдли Пола -
только шла она не прямо, а петлями. Это уже было за чертой города - за Вествудом.
Здесь начинались Брентвудские Высоты.
Карабкаясь вверх, мы миновали две апельсиновые рощи - экзотическая забава
богатых землевладельцев, потому что, вообще-то, апельсины в этих местах не растут;
миновали несколько вжавшихся в крутые склоны предгорий и похожих на барельефы
домов.
Потом дома кончились, осталась только асфальтовая лента дороги и выжженные
предгорья кругом, слева - отвесный обрыв в прохладную тень безымянного каньона,
справа - раскаленная стена потрескавшейся иссушенной глины, по карнизу которой
свисали, цепляясь, какие-то неистребимо живучие дикие цветы, упрямые, как детишки,
которые не хотят уходить спать из-за праздничного стола.
А впереди меня - две спины: одна - худая габардиновая и над ней - смуглая
шея, черные волосы, фуражка с козырьком; другая - широкая, неуклюжая, в старом
коричневом костюме и над ней - толстая красная шея, большая тяжелая голова с
засаленной ветхой шляпчонкой на макушке, из-под которой до сих пор торчала
выдранная подкладка.
Тут дорога круто свернула, большие шины забуксовали на мелкой гальке, и сквозь
распахнутые ворота коричневый "линкольн" въехал на обсаженную розовыми
геранями крутую подъездную дорожку. В конце дорожки, на самой вершине горы
возвышалось этакое орлиное гнездо, сторожевая башня - стекло, хром и белая
плитка: сооружение модерновое, как флюороскоп, и недоступное, как маяк.
В конце подъездной дорожки машина развернулась и остановилась у глухой белой
стены с единственной черной дверью. Индеец вышел и устремил на меня свой
свирепый взгляд. Прижимая левой рукой к боку пистолет, я тоже выбрался из машины.
Черная дверь в белой стене без всякого нажима снаружи медленно отворилась, и
перед нами открылся длинный, узкий черный коридор. На потолке горели слабые
лампочки.
Индеец сказал:
- Уф, заходи, Большой Стрелок.
- После вас, мистер Урожай.
Нагнув голову, он прошел вперед, я последовал за ним, и черная дверь сама собой
бесшумно закрылась за нами. Фокус-покус для клиентов. В конце узенького коридора
перед нами так же бесшумно растворились двери лифта, и мне пришлось влезть туда
вместе с индейцем. Мы медленно поднимались наверх под мелодичное мурлыканье
маленького моторчика. Наконец, лифт остановился, дверь беззвучно открылась, и мы
снова увидели дневной свет.
Я вышел из лифта, который закрылся за мной и ушел вниз, увозя с собой индейца,
и очутился в комнате, расположенной, видимо, в башне, - вместо стен у нее были
сплошные окна. Часть окон была плотно занавешена от ослепительного
послеполуденного солнца. На полу лежали старинные персидские ковры мягких
цветов. Напротив меня стоял письменный стол резного дерева: похоже было, что его
принесли сюда из церкви. А за столом сидела женщина, улыбавшаяся мне такой
блеклой, натянутой, высушенной улыбкой, что, казалось, дотронься до нее, и она
рассыплется в прах.
У нее были блестящие, черные, завитые кольцами волосы и темное азиатское лицо.
Из ушей свисали жемчужины, пальцы были унизаны большими дешевыми кольцами;
там был и лунный камень, и огромный квадратный изумруд, выглядевший таким же
фальшивым, как старинный рабский ошейник в магазине "Все за десять центов". Руки
у нее были маленькие, темные, морщинистые - малоподходящие для колец.
- Ах, мистаар Даалмас, это так любезно с вашей стороны, что вы пришли.
Сукесян будет так раад.
- Спасибо, - сказал я, вынимая из бумажника новый стодолларовый билет и
кладя его на стол перед ее темными, разноцветно сверкающими руками. Она не
взглянула на него и не прикоснулась к нему. - Спасибо, что вы об этом подумали, но
эту партию играю я.
Она неторопливо поднялась, все с тон же застывшей улыбкой на лице, и вышла изза
стола в облегающем платье, которое сидело на ней, как кожа на русалке,
демонстрируя превосходную фигуру, если только вам нравятся фигуры, у которых
ниже талии все на пять размеров больше, чем выше нее.
- Я прааважу вас, - сказала она.
Пройдя впереди меня к обшитому деревянными панелями узкому простенку -
единственному в комнате, где были только сплошные окна да маленькая шахта лифта,
она отворила узенькую дверцу. Улыбка ее теперь казалась старше Древнего Египта. За
дверцей мерцал не похожий на дневной мягкий рассеянный свет. Я снова прижал к
боку кобуру и вошел.
Дверь за мной все так же беззвучно закрылась. Я очутился в обитом черным
бархатом восьмиугольном зале без окон. Далеко-далеко вверху смыкался шатром
черный бархатный потолок. Посреди восьмиугольного черного ковра стоял белый
восьмиугольный стол и возле него - два табурета, уменьшенные его копии. Еще один
такой же табурет стоял у одной из бархатных стен. Посреди белого стола возвышался
большой матово-белый шар на черной подставке. Из него исходил рассеянный свет.
Больше в комнате решительно ничего не было.
Я простоял так секунд, наверное, пятнадцать с неприятным ощущением, что за
мной наблюдают. Потом бархатная драпировка одной из стен распахнулась, и в
комнату вошел человек. Не глядя на меня, он направился прямо к столу и уселся за
него. И только тогда поднял на меня глаза и проговорил:
- Садитесь, пожалуйста, напротив меня. Если вам не трудно, постарайтесь не
курить, не расхаживать по комнате, не двигать руками. Чем могу служить?
Экстрасенс Сукесян
Это был очень высокий, прямой, как стальной клинок, мужчина, с самыми
черными глазами и с самыми светлыми, самыми красивыми золотисто-белокурыми
волосами, какие я когда-либо видел в своей жизни. Ему могло быть и тридцать лет, и
шестьдесят. На армянина он был похож не больше, чем я. Золотистые волосы были
зачесаны прямо назад над профилем, который не хуже, чем у Джона Барримора в
двадцать восемь лет. Этакий солнечный бог, супер-звезда и дамский кумир, а я-то
ожидал увидеть что-то темное, вороватое, скользкое, потирающее потные ручки.
На нем был черный двубортный деловой костюм, скроенный на порядок лучше
любого делового костюма в мире, белая рубашка, черный галстук. Он сверкал
безупречной чистотой, как подарочная книга.
С трудом проглотив слюну, я сказал:
- Мне не нужно ни лекций, ни гаданий. Я и так все знаю про эти дела.
- Да? - вежливо спросил он. - И что же вы знаете?
- Оставим это, - сказал я. - С секретаршей все понятно - отличная
контрастная подготовка к шоку, который люди получают, увидев вас. Индеец
немножко сбивает меня с толку, но в конце концов это меня никаким боком не
касается. Я не служу в отделе по борьбе с мошенничеством. Я к вам пришел по поводу
убийства.
- Этот индеец, между прочим, естественный медиум, - мягко проговорил
Сукесян. - Они встречаются в природе намного реже, чем алмазы, и, как алмазы,
часто попадаются в самых Грязных местах. Впрочем, это вас, наверное, тоже не
интересует. А что до убийства, то, может быть, вы будете настолько любезны и введете
меня в курс дела. Я никогда не читаю газет.
- Ну да, - сказал я. - Даже для того, чтобы узнать, кто подписывает чеки на
астрономические суммы в передней у вашей секретарши? О'кей, дело, в общем-то,
заключается в следующем.
И я выложил ему всю эту проклятую историю, включая его визитные карточки, не
забыв поведать и о том, где они были обнаружены.
Он даже не пошевелился. Я не имею в виду, что он не заорал, не замахал руками,
не затопал ногами, не начал кусать ногти. Нет, у него в самом буквальном смысле не
дрогнул ни один мускул, он даже не моргал и не сводил глаз с одной точки. Он просто
сидел неподвижно, глядя прямо мне в лицо, как каменный лев у входа в Публичную
библиотеку.
Когда я кончил говорить, он приступил прямо к сути дела:
- Вы утаили эти карточки от полиции? Почему?
- Скажите мне вы. Я просто сделал то, что я сделал.
- Вероятно, ста долларов, которые я вам послал, было недостаточно.
- Это тоже неплохая идея, - сказал я. - Но я пришел сюда не для того, чтобы
обсуждать ее.
Наконец он пошевелился - скрестил руки. Глаза его были непроницаемыми и
плоскими, как подносы в кафетерии, или, если угодно, глубокими, как дыра сквозь
земной шар до самого Китая - выбирайте любое. Во всяком случае, они ровным
счетом ничего не говорили.
- Поверите ли вы мне, если я скажу, что был знаком с этим человек лишь
шапочно - чисто профессионально?
- Поверю, если мне за вас поручатся.
- - Я вижу, вы мне не слишком доверяете. В отличие, вероятно, от мистера Пола.
Скажите, а на этих карточках кроме моего имени еще что-нибудь было?
- Ага, - сказал я. - Было, и вам это вряд ли сильно понравится.
Это был детсадовский приемчик - из тех, какими пользуются полицейские в
детских радиоспектаклях.
Он спокойно пропустил его мимо ушей, даже не моргнув глазом.
- Моя профессия требует, знаете ли, известной щепетильности, - сказал он. -
Хоть она и считается раем для мошенников. Позвольте мне взглянуть на одну из этих
карточек.
- Я брал вас на пушку, - признался я. - Там нет ничего, кроме вашего имени.
Достав бумажник, я вытащил одну карточку и положил перед ним на стол, а
бумажник снова сунул в карман. Он перевернул карточку длинным ногтем.
- Знаете, что я думаю? - сказал я доверительно-сердечным тоном. - Я думаю,
что Линдли Пол считал, что вы сможете узнать, кто его замочил, даже если полиция
ничего не найдет. А это значит, что он кого-то боялся.
Сукесян расправил руки и снова скрестил их - по-другому. При его сдержанности
это было, наверное, равносильно тому, чтобы вскарабкаться на фонарный столб и
зубами откусить лампочку.
- Ничего подобного вы не думаете, - спокойно сказал он. - Сколько? Только
быстро - сколько? - за три карточки и письменное заявление о том, что вы обыскали
тело прежде, чем известили полицию?
- Неплохо, - сказал я. - Совсем неплохо для парня, у которого брат торгует
вразнос старыми коврами.
Он улыбнулся чрезвычайно любезной улыбкой. Правда - улыбка была почти
дружелюбная.
- Среди торговцев коврами бывают и честные люди, - сказал он. - Но Аризмян
Сукесян мне не брат. Наша фамилия в Армении очень распространенная.
Я кивнул.
- Вы, конечно, и меня считаете одним из мошенников, - добавил он.
- А вы докажите мне, что это не так.
- Быть может, вам действительно нужны не деньги, - задумчиво произнес он.
- Быть может, нет.
Я не заметил, чтобы он пошевелил ногой, но он должен был нажать на какую-то
кнопку на полу. Потому что черные бархатные драпировки раздвинулись, пропуская в
комнату моего приятеля индейца. Только теперь он не казался ни грязным, ни
смешным.
Он был одет в широкие белые штаны и вышитую черным шелком белую тунику.
Талия его была обвязана черным кушаком, а лоб - узкой черной лентой. Черные глаза
смотрели сонно. Волоча ноги, он поплелся к табурету у стены и сел, скрестив руки и
уронив голову на грудь. Могучее тело его выглядело более грузным, чем когда-либо,
словно он надел новый наряд поверх своего обычного костюма.
Сукесян вытянул руки вперед, держа их над стоявшим на столе между нами
молочно-белым шаром. Свет, преломляясь, медленно заплясал на высоком черном
потолке, образуя самые странные узоры и причудливые фигуры, смутно различимые
оттого, что потолок был так черен. Индеец, по-прежнему упираясь в грудь
подбородком, не поднимал головы, но глаза его медленно и все шире раскрывались,
пока неподвижным взором не уставились на волнообразно подрагивающие руки.
Быстрыми, точными, грациозными движениями руки эти исполняли какой-то
замысловатый танец, который мог означать и очень многое, и ничего; это было похоже
на греческий сиртаки в исполнении членов Юношеской Лиги или на кольца
рождественской ленты, сплетающиеся и расплетающиеся на полу - как вам больше
нравится.
Могучая челюсть индейца все так же покоилась на его могучей груди, а глаза
медленно-медленно, как у жабы, начали закрываться.
- Я мог бы загипнотизировать его и без всего этого представления, - мягко
проговорил Сукесян. - Это просто часть шоу.
- Ага. - Я не сводил глаз с его крепкой, худой шеи.
- Ну вот, теперь нужно что-нибудь, до чего дотрагивался Линдли Пол, - сказал
он. - Эта карточка подойдет.
Он бесшумно поднялся, подошел к индейцу и, плотно прижав ко лбу, засунул
карточку за его головную повязку. Потом вернулся и сел на место.
Он начал тихо, напевно бормотать что-то на незнакомом мне гортанном языке. Я
по-прежнему не сводил глаз с его горла.
Индеец вдруг заговорил. Он произносил слова очень медленно, с видимым
усилием выдавливая их из-за неподвижных губ, словно это были не слова, а тяжелые
камни, которые ему нужно было под палящим солнцем втащить на гору.
- Линдли Пол плохой человек. Делать любовь со скво белого вождя. Вождь очень
сердиться. Вождь велеть украсть ожерелье. Линдли Пол надо вернуть его назад,
Плохой человек убивать. Грррр-р.
Сукесян хлопнул в ладоши, и голова индейца дернулась. Маленькие черные глазки
без век тотчас открылись. Сукесян взглянул на меня без всякого выражения на своем
красивом лице.
- Потрясающе! - воскликнул я. - И главное, ни капли дешевого циркового
эффекта. - Я махнул большим пальцем в сторону индейца. - Этот парнишка малость
тяжеловат, чтобы сидеть у вас на коленях, а? Ей-богу, я не видал хорошего
чревовещателя лет сто, с тех пор как хористки перестали носить подвязки.
По лицу Сукесяна пробежала едва заметная улыбка.
- Я следил за вашими горловыми мускулами, - сказал я. - Но это не важно.
Главное, я понял вашу мысль. Пол отирался возле чьей-то жены. Этот кто-то оказался
достаточно ревнивым, чтобы убрать его с дороги Что же, как теория это совсем
неплохо. Потому что она вряд ли надевала это жадеитовое ожерелье каждый день, и
кто-то должен был заранее знать, что оно будет на ней тем вечером, когда ее
остановили налетчики. Муж как раз должен был быть в курсе.
- Вполне возможно, - сказал Сукесян. - Но раз они не убили вас, то, повидимому,
в их планы не входило убивать и Линдли Пола. Они просто хотели избить
его до потери сознания.
- Ага, - сказал я. - Но тут у меня возникла еще одна идея. Мне надо было
сообразить это раньше. Если Линдли Пол действительно боялся кого-то и хотел
оставить сообщение, то он мог и вправду написать что-то на этих карточках -
невидимыми чернилами.
Это, наконец, проняло его. Улыбка не сошла с его лица, но в уголках рта собралось
заметно больше, чем раньше, морщинок. Впрочем, для наблюдений у меня было
слишком мало времени.
Свет внутри мелочно-белого шара внезапно погас. В тот же миг комната
погрузилась в такую кромешную тьму, что хоть глаз выколи. Я не видел собственной
руки. Пнув назад свою табуретку, я выхватил пистолет и начал потихоньку пятиться к
стене.
Ни звука. Потом - неуловимое движение воздуха, и в нос мне ударил сильный
земляной запах. Господи, как это было жутко. С предельной точностью рассчитав
время и расстояние, что было почти невероятно в этом непроницаемом мраке, индеец
нанес мне удар сзади и тут же железной хваткой схватил за локти и начал поднимать
меня в воздух. Я мог выдернуть руку и выпалить наугад вперед - веером. Но я не стал
и пытаться. Какой в этом был смысл?
Индеец поднял меня в воздух, двумя руками прижимая мои локти к моим бокам;
ощущение было такое, словно меня поднял подъемный кран. Потом он резко швырнул
меня на землю и, схватив за запястья, начал выкручивать их у меня за спиной. Колено,
твердое и тяжелое, как гранитный пьедестал, чуть не раскрошило мне копчик. Я
пытался закричать, но крик застрял у меня в глотке и никак не мог вырваться наружу.
Резким рывком индеец швырнул меня в сторону, сжав мои ноги своими, и связал
меня узлом. Я, придавленный его весом, больно стукнулся об пол.
Пистолет все еще был при мне. Индеец про него не знал. Во всяком случае, вел он
себя так, словно не знал. Пистолет был зажат между нами, и я начал высвобождать
руку, чтобы дотянуться до него.
Тут снова вспыхнул свет.
Сукесян стоял, облокотившись о белый стол. Теперь он казался гораздо старше, и в
лице его появилось что-то новое, что-то такое, что мне очень не понравилось. Он был
похож на человека, которому предстоит сделать что-то крайне ему неприятное, но
который решился сделать это, несмотря ни на что.
- Так, - проговорил он мягко. - Значит, невидимые чернила.
Черные портьеры распахнулись, и худая смуглая секретарша ворвалась в комнату,
держа в руках распространявшую противный резкий запах белую тряпку. Подбежав,
она склонилась ко мне, опалив меня на секунду огнем пронзительных черных глаз, и
шлепнула мне тряпку прямо на лицо, быстро обмотав ее концы вокруг затылка.
Сзади, изо всех сил оттягивая мои руки, тихонько посапывал индеец.
Пришлось мне вдыхать хлороформ. Слишком уж большая тяжесть давила на меня
сзади, сжимая горло. Густой, сладковатый запах все глубже въедался в меня. Потом я
провалился куда-то из этой комнаты. Еще до того, как я провалился, кто-то дважды
выстрелил из пистолета. Я слушал хорошо знакомые звуки без всякого интереса, как не
имеющие ко мне никакого отношения.
Очнулся я, снова лежа под открытым небом, в точности, как вчера ночью. Только в
этот раз был еще день, и солнце собиралось прожечь во мне дырку - правая штанина,
кажется, уже дымилась. Я видел жаркое синее небо, очертания горной гряды, корявый
низкорослый дуб, цветущую юкку, покрывающую склон холма, опять горячее синее
небо.
Я сел, и тут же левая нога моя дала о себе знать тысячью булавочных уколов. Я
принялся растирать ее, потом - живот. В носу, казалось, навечно застрял мерзкий
запах хлороформа. Я чувствовал себя старой ржавой канистрой из-под бензина,
выкопанной на помойке.
Попытался встать, но не удержался на ногах. На сей раз рвота была гораздо
сильнее, чем прошлой ночью. Сильнее озноб, сильнее спазмы и во сто раз сильнее
боль в желудке. Потом я снова встал.
Океанский бриз, взлетев вверх по склону, вдохнул в меня немножко жизни - еще
хрупкой и неверной. Я потоптался вокруг, как лунатик, тупо глядя на отпечатки колес
на красной глине, потом - на большой крест из гальванизированного железа, когда-то
покрашенный белой краской, но теперь совершенно облезлый. Сверху донизу он был
обит пустыми патронами для лампочек и стоял на потрескавшемся каменном
постаменте, в котором была распахнута маленькая дверца, а за ней - позеленевший
медный выключатель.
Позади каменного постамента я увидел пару ног.
Они ненавязчиво выглядывали из-под куста. Обуты они были в пару ботинок на
твердой подошве, точно такие, какие носили школьники примерно за год - за два
перед войной. Сколько лет я уже не видел таких ботинок, если не считать одного раза?
Я обошел постамент, раздвинул кусты и взглянул сверху на индейца.
Его широкие грубые руки лежали по бокам - такие большие, бессильные и
ненужные. В сальных черных волосах застряли кусочки глины, сухие листья и
колючки. На коричневых щеках играли солнечные блики. Пятно спекшейся крови на
животе уже облюбовали мухи. Глаза у него, как и у всех других - мне пришлось
видеть их слишком много - глядели открыто, ясно, но игры за ними уже не было.
Он был опять в своем комическом костюме, рядом валялась засаленная шляпа, и
подкладка ее все так же торчала наружу. Но он больше не казался ни смешным, ни
грубым, ни противным. Он был всего лишь бедным простофилей, который так до
самого конца и не узнал, вокруг чего заварилась вся эта каша.
Разумеется, это я его убил. Выстрелы, которые я слышал проваливаясь, были мои
собственные, из моего пистолета.
Но, ощупав свою одежду и вывернув все карманы, пистолета я не нашел. Двух
оставшихся карточек Сукесяна тоже не было. Все остальное оказалось на месте. По
отпечаткам колес я дошел до проселочной дороги с глубоко врезавшимися колеями, и
по ней спустился с холма. Далеко внизу проносились машины, солнечный свет
мгновенно загорался и гас на их ветровых стеклах и фарах. Там же внизу виднелась
заправочная станция и несколько домиков. А дальше - бескрайняя синева моря,
молы, длинный изгиб береговой линии к мысу Фирмин. Сквозь знойную дымку я не
мог разглядеть остров Каталина.
Судя по всему, людям, с которыми я имел дело, нравилось работать именно в этих
местах.
Мне понадобилось примерно полчаса, чтобы добраться до заправочной станции.
По телефону я заказал такси и сидел, дожидаясь, пока оно доберется сюда с СантаМоники,
а потом отправился к себе на квартиру в Бергленд - это три квартала за моей
конторой. Там я переоделся, сунул в кобуру свой последний пистолет и сел к телефону.
Сукесяна не было дома. Трубку никто не брал. Кэрол Прайд тоже не было.
Впрочем, я и не ожидал ее застать - она, вероятно, пила сейчас чай в компании
миссис Филип Кортни Прендергаст. Но Главное полицейское управление сняло
трубку, и Ревис оказался еще на работе. Судя по всему, он не слишком обрадовался,
услышав мой голос.
- Есть что-нибудь новое об убийстве Линдли Пола? - спросил я лейтенанта.
- Мне кажется, я вам говорил, чтобы вы выбросили это дело из головы. Если нет,
то я говорю вам это сейчас, - в голосе его звучала угроза.
- Да нет, вы действительно мне говорили. Но оно не идет у меня из головы. Я,
знаете ли, люблю чистую работу. Я думаю, это сделал ее муж.
Он с минуту помолчал и спросил:
- Чей муж, мистер Всезнайка?
- Ну, естественно, муж этой вертихвостки, которая потеряла жадеитовые бусы.
- И вам, конечно, срочно понадобилось разнюхивать своим длинным носом, как
ее зовут?
- Да нет, - сказал я, - оно как-то само приплыло мне в руки. Мне оставалось
только принять его к сведению.
Он снова замолчал. На сей раз пауза длилась так долго, что я смог прослушать пару
объявлений насчет украденных машин, которые читали по висевшему у него на стене в
Управлении громкоговорителю.
Потом он заговорил, ровно и отчетливо выговаривая каждую букву:
- Слушай, сыщик, я хочу продать тебе отличную идею. Может, ты ее и купишь.
Она даст тебе, по крайней мере, море душевного покоя. Так вот, в один прекрасный
день Полицейское управление выдало тебе лицензию, а шериф выдал значок. Любой
капитан при исполнении может отобрать у тебя и то и другое в течение суток по
первой же жалобе, какая на тебя поступит. Может, даже и лейтенант - вроде меня. А
теперь посмотрим, что дала тебе эта лицензия и этот значок. Не надо отвечать, я сам
тебе скажу. Они дали тебе общественное положение таракана. Ты стал наемным
Сователем-Носа-в-Чужие-Дела. Все, что от тебя требовалось - это истратить свою
последнюю сотню долларов, подыскав комнату подешевле и подержанную конторскую
мебель, а потом сидеть, поджав хвост, и ждать, пока кто-нибудь приведет тебе в
контору льва - чтобы ты мог сунуть ему в пасть голову и посмотреть, кусается он или
нет. Если он, к примеру, откусит тебе ухо, то тебя же и привлекут к суду за
членовредительство. Ну как, начинаешь врубаться понемножку?
- Все правильно, - сказал я. - Я руководствовался примерно такой же идеей -
много лет назад. Значит, вы не собираетесь закрывать дело?
- Если бы я мог тебе доверять, я бы сказал, что мы собираемся не закрыть дело, а
накрыть одну очень неглупую шайку специалистов по драгоценностям. Но я не могу
тебе доверять. Ты откуда говоришь - из бильярдной?
- Я в постели, - сказал я. - Ударился головой об телефон.
- Вот и отлично. Ты прямо сейчас набери себе бутылку горячей воды, приложи к
голове и ложись, пожалуйста, баиньки, как послушный мальчик, ладно?
- Не-а. Я лучше пойду гулять и подстрелю индейца, так, для разминки.
- Ладно, но только одного индейца, не больше, малыш.
- Ага, только не забудьте эту свою шуточку, - заорал я в трубку и швырнул ее
прямо ему в физиономию.
Веселая леди
По дороге вниз, к бульвару, в одной забегаловке, где меня хорошо знали, я выпил
чашечку черного кофе с бренди. После этого желудок мой стал как новенький, но
голова все равно была, как подобранная старьевщиком на помойке канистра, а усы попрежнему
воняли хлороформом.
Поднявшись к себе в контору, я отворил дверь передней комнаты. На сей раз их
было двое - Кэрол Прайд и еще одна блондинка. Блондинка с черными глазами.
Такая блондинка, что даже епископ мог бы проковырять пальцем дырку в дверном
стекле, чтобы только поглазеть на нее.
Кэрол Прайд, сердито хмурясь, поднялась мне навстречу и представила:
- Это миссис Филип Кортни Прендергаст. Она уже довольно долго вас
дожидается. А она не привыкла, чтобы ее заставляли ждать. Она хочет дать вам работу.
Блондинка нежно улыбнулась мне и протянула руку в перчатке. Ей было лет
тридцать пять, и у нее было то самое мечтательное выражение широко распахнутых
глаз - клянусь, я сроду не видал, чтобы черные глаза могли передать это выражение!
Все, что может быть вам нужно в этой жизни - кто бы вы ни были, - все это в ней
было. Я не обратил особого внимания, во что она была одета. Что-то такое чернобелое.
Во всяком случае, это было то, во что одел эту фантастическую красавицу ее
портной, а он должен был разбираться по высшему классу, иначе она не пошла бы к
нему.
Я отпер дверь в свой интимный кабинет раздумий и пригласил их войти. С краю на
моем столе красовалась неубранная полупустая квартовая бутыль виски.
- Прошу извинить меня, что заставил вас ждать, миссис Прендергаст, - сказал я.
- Мне пришлось отлучиться по делу.
- Честно говоря, не вижу, зачем вам было отлучаться, - ледяным тоном
вмешалась Кэрол Прайд. - Похоже, все, что вам нужно для работы, есть здесь, прямо
на столе.
Я придвинул им стулья, уселся в свое вертящееся кресло, протянул руку к бутылке,
и тут под моим левым локтем задребезжал телефон.
Незнакомый голос неторопливо заговорил с большими паузами.
- Далмас? О'кей. Пушка у нас. Тебе, небось, захочется получить ее назад, а?
- Обе. Я человек бедный.
- У нас только одна, - проговорил вкрадчивый голос. Одна - но та самая,
которую легавые не прочь будут заполучить. Ну ладно, я перезвоню тебе попозже.
Обдумай все как следует.
- Спасибо. - Я повесил трубку и, сняв со стола бутыль, поставил ее на пол и
улыбнулся миссис Прендергаст.
- Разговор придется вести мне, - сказала Кэрол Прайд. - Миссис Прендергаст
слегка простужена. Ей нужно беречь горло.
Она искоса бросила на блондинку один из тех взглядов, которых мужчины, по
мнению женщин, не в состоянии понять, один из тех, что сверлят все, как бормашина у
дантиста.
- Ну... да, - слегка наклоняясь, чтобы заглянуть за край стола, где я поставил на
ковер бутылку виски, проговорила миссис Прендергаст.
- Миссис Прендергаст была со мной совершенно откровенна, - продолжала
Кэрол Прайд. - Не знаю, чем я заслужила такое доверие. Разве что тем, что указала
ей, каким образом можно было бы избежать неприятной огласки.
Я взглянул на нее, нахмурившись.
- Насколько я знаю, никакой огласки и не будет. Я не давно говорил с Ревисом.
Он окружил все это дело такой секретностью, что взрыв динамитной шашки
произведет не больше шума, чем беглый взгляд оценщика в ломбарде на долларовые
часы.
- Ужасно смешно, - сказала Кэрол Прайд, - во всяком случае, для любителей
подобного юмора. Но, как ни странно, миссис Прендергаст хочет получить назад свое
ожерелье. И, по возможности, так, чтобы мистер Прендергаст не узнал, что оно было
украдено. По-видимому, он до сих пор ничего не знает.
- Ну что ж, это меняет дело, - сказал я. (Черта с два он не, знает!).
Миссис Прендергаст одарила меня улыбкой, которую я почувствовал даже в
заднем кармане брюк.
- А я так люблю простое ржаное виски, - проворковала она. - Может, мы...
того, по маленькой?
Я достал стеклянные стопочки и снова водрузил бутылку на стол. Кэрол Прайд
откинулась на спинку стула, с презрительным видом закурила сигарету и глядела в
потолок. Но смотреть на нее было вполне приятно. На нее можно было смотреть
довольно долго, не чувствуя головокружения. Не то, что на миссис Прендергаст - на
эту достаточно было разок взглянуть, чтобы забыть, как тебя зовут.
Я налил обеим леди по стопочке. Кэрол Прайд до своей даже не дотронулась.
- На всякий случай, может, вы не в курсе, - проговорила она холодно, - имейте
в виду, что Беверли-Хиллз, где живет миссис Прендергаст, - район не совсем
обычный. У них радиофицированные машины с обратной связью, и вся территория
охраняется спецнарядами, потому что за полицейскую охрану они платят кучу денег.
Территория небольшая, так что каждый дюйм под присмотром. А в домах побогаче
установлена прямая связь с Главным управлением - подземные коммуникации,
которые нельзя перерезать.
Миссис Прендергаст тем временем одним глотком управилась со своим виски и
нежно поглядывала на бутылку. Я надоил ей еще стаканчик.
- Это все ерунда, - промурлыкала она, сияя от удовольствия. - У нас есть еще
очень чувствительные фотоэлементы, вделанные в дверцы сейфов и шкафов.
Нажимаешь кнопку - и весь дом под сигнализацией, так что даже слуги не могут
подойти близко к каким-то комнатам без того, чтобы через тридцать секунд в дверь
уже не стучалась полиция. Великолепно, правда?
- Да, великолепно, - согласилась Кэрол Прайд. - Но все это - только на
Беверли-Хиллз. Стоит вам выйти за пределы района - а вы ведь не можете провести
всю жизнь на Беверли-Хиллз, если только вы не муравей, - и ваши драгоценности
уже не в такой безопасности. Вот почему у миссис Прендергаст была копия
жадеитового ожерелья - из стеатита.
Я выпрямился в своем кресле. Если меня не подвела память, Линдли Пол говорил
что-то такое насчет этого ожерелья - что его, мол, невозможно подделать, даже если
найти подходящий материал, что на это, мол, не хватит человеческой жизни.
Миссис Прендергаст допивала свой второй стаканчик, но его хватило ненадолго.
Ее улыбка становилась все теплее и теплее.
- Так что, выезжая в театр или в гости за пределы Беверли-Хиллз, миссис
Прендергаст должна была надевать копию своего ожерелья. В том случае, разумеется,
когда ей хотелось надеть именно жадеит. На этот счет мистер Прендергаст всегда был
очень требователен.
- А характер у него препаршивый, - вставила миссис Прендергаст.
Я приподнял ее руку и налил в стаканчик еще одну порцию виски. Кэрол Прайд,
внимательно следившая за всем происходящим, в этот момент почти что заорала на
меня:
- Но в тот вечер, когда на нее напали, она по ошибке надела не копию, а
настоящий жадеит.
Я искоса взглянул на нее.
- Я знаю, о чем вы думаете, - отрезала она. - Кто мог знать о ее ошибке? О ней
случайно, вскоре после того, как они вышли из дому, узнал мистер Пол. В тот вечер ее
спутником был он.
- Он... ммм... он слегка потрогал мое ожерелье, - вздохнула миссис Прендергаст.
- А он, знаете ли, мог определить подлинный жадеит на ощупь. Во всяком случае, я
слыхала, что некоторые люди могут. А он так здорово разбирался в камнях.
Я снова откинулся на спинку своего скрипучего кресла.
- Черт подери, - пробормотал я с досадой. - Я должен был заподозрить этого
молодчика с самого начала. Ведь у шайки должен был быть наводчик - непременно
из хорошего общества. Иначе откуда они могли бы узнавать, когда деликатесы
вынимаются из морозильника? Должно быть, он затеял с ними двойную игру, и они
воспользовались случаем, чтобы убрать его.
- Не слишком ли расточительно с их стороны, вам не кажется? Такого
талантливого наводчика? - спросила Кэрол Прайд ласково, одним пальцем отодвигая
от себя стаканчик с виски.
- Мне действительно не хочется, миссис Прендергаст, - прибавила она. -
Может быть, вам...
- Будьте здоровы, живите богато, - пропела миссис Прендергаст, резким
движением опрокидывая стакан в глотку.
- Где и как произошел налет? - вмешался я.
- Ну это, понимаете, выглядит тоже немного странно, - поспешно отозвалась
Кэрол Прайд, опередив миссис Прендергаст на полслова. - На обратном пути с
вечеринки, которая была на Брентвудских Высотах, мистер Пол предложил заехать в
Трокадеро. Они ехали в его машине. А как раз в это время, если вы помните, был
перекрыт Закатный Бульвар - весь отрезок вдоль Каунти-стрит, - его должны были
расширять. Ну так вот, после того, как они убили еще немного времени в Трокадеро...
- И пропустили по паре глоточков... - хихикая вмешалась миссис Прендергаст,
пытаясь дотянуться до бутылки и так и оставив фразу незавершенной. Наконец, она
добилась своей цели и наполнила один из стаканов. Вернее сказать, ей удалось
добиться того, что некоторое количество виски попало и в стакан.
- ...Мистер Пол повез ее домой по бульвару Санта-Моника, - закончила свою
мысль Кэрол.
- Но это самый простой путь, - сказал я. - И даже, пожалуй, единственный,
если вы не хотите петлять по улицам и насквозь пропитаться пылью.
- Да, но на этом пути им пришлось проезжать мимо одной третьеразрядной
гостиницы под названием "Тремейн", напротив которой, через дорогу, располагается
пивная. Миссис Прендергаст заметила, что одна из машин, стоявших у входа в
пивную, тронулась и поехала следом за ними. И она абсолютно уверена, что именно
эта самая машина немного позже врезалась в них на повороте - и что налетчики
совершенно точно знали, что им нужно. Все это миссис Прендергаст помнит отлично.
- Ну, естественно, - сказала миссис Прендергаст. - Я надеюсь, вы не думаете,
что я была пьяна. Что-что, а пить малышка умеет. И потом, не каждую же ночь
приходится терять такие ожерелья.
И она бодро выплеснула в рот пятый стаканчик.
- Я па-панятия не имею, ка-а-как выглядели эти типы, - обратилась она ко мне
несколько охрипшим голосом. - Лин - это мистер Пол, я, понимаешь ли, звала его
Лином, - ужасно перепугался. Забился в угол и носа не высовывал.
- Это были ваши деньги, - десять тысяч выкупа? - спросил я.
- А ты думаешь, это были деньги моей горничной, лапочка? Я хочу получить свои
бусы назад, пока Корт ничего не знает. Может, наведаешься в эту пивную?
Она порылась в своей черно-белой сумочке, вытащила несколько скомканных
банкнот и подвинула весь комок ко мне через стол. Я расправил бумажки и сосчитал.
Там было четыреста шестьдесят семь долларов. Неплохие деньги. Я оставил их лежать
на столе.
- Мистер Прендергаст, - снова, почти нараспев вступила Кэрол Прайд, -
которого миссис Прендергаст называет "Кортом", полагает, что похищено ожерельедубликат.
Он, по-видимому, не в состоянии отличить одно от другого. И он ничего не
знает о событиях прошедшей ночи, за исключением того, что Линдли Пол был убит
какими-то бандитами.
- Черта с два он не знает. - На сей раз я произнес эти слова вслух, и с достаточно
кислой миной, отодвигая от себя пачку денег. - Мне кажется, миссис Прендергаст, вы
думаете, что вас шантажируют. Вы ошибаетесь. По-моему, вся эта история не попала и
не попадет в газеты потому, что кто-то сильно нажал на полицию. А полиция
согласилась, потому что единственное, что им теперь нужно, - это шайка охотников
за драгоценностями. Ребята, которые убили Пола, уже мертвы.
Миссис Прендергаст неподвижно уставилась на меня блестящими,
пронзительными, пьяными глазами.
- Мне и в голову не приходило думать, что меня шантажируют, - сказала она, с
трудом справляясь с шипящими звуками. - Я хочу получить свои бусы, и поскорее.
Деньги - не проблема. Сколько угодно. Налейте мне виски.
- Оно перед вами. - Насколько я понимаю, еще немного, и она бы свалилась под
стол.
- А вам не кажется, - вмешалась Кэрол Прайд, - что все же стоило бы
наведаться в эту пивную - может быть, там вам попадется что-нибудь стоящее?
- Ага, попадется - кусок жеваной колбасы в физиономию, - проворчал я. -
Изумительная идея.
Тем временем блондинка, долго пытавшаяся прицелиться из бутылки в один из
двух своих стаканов, все-таки ухитрилась налить себе виски, и, выпив, свободным,
плавным, царственным жестом, точно ребенок, играющий в песок, рассыпала по столу
кучу долларовых бумажек.
Я отобрал их у нее, снова сложил стопочкой и, обойдя вокруг стола, засунул ей в
сумку.
- Если мне удастся что-нибудь сделать, я дам вам знать, - объяснил я ей. - От
вас мне не надо авансов, миссис Прендергаст.
Ей это понравилось. Она вознамерилась было налить себе еще стаканчик, но
потом, обмозговав свое намерение с помощью еще оставшихся у нее не оглушенных
виски мозгов, передумала, поднялась на ноги и, постаравшись как можно вернее
определить направление, тронулась к двери.
Я вовремя подскочил к ней, чтобы не дать открыть дверь носом, поддержал под
руку. За дверью, прислонившись к противоположной стене, скучал здоровенный
шофер в форме.
- О'кей, - беззвучно произнес он, выплюнул сигарету так, что она отлетела
шагов на десять, и крепко ухватил миссис Прендергаст под руку. - Пошли, крошка.
Мне бы и на самом деле нужно как следует отшлепать тебя по попке. Ох, надо бы черт
меня побери.
Она захихикала, вцепившись в него, и они пошли по коридору, исчезнув вскоре за
углом. Я вернулся в контору, уселся за стол и взглянул на Кэрол Прайд. Она откопала
где-то тряпку для пыли и теперь вытирала стол.
- Все вы и ваша проклятая бутылка. - В голосе ее была горечь, а в глазах - одна
сплошная ненависть.
- К черту бутылку, и к черту ее, - я тоже сердился. - Я бы не доверил ей и пары
драных носков. Надеюсь, ее сейчас трахнут хорошенько по дороге. К черту ее, и ее
пивную туда же.
- Вы слишком узко понимаете мораль, мистер Джон Далмас. У нее горы денег, и
она на них не скупится. Я видела ее мужа - это палка, на которой круглый год растут
чековые книжки. Если в этом деле кто-то с кем-то о чем-то договаривался, то только
она сама. Она говорила мне, что заподозрила Пола в нечистой игре довольно давно. Но
ей было наплевать, пока он ее не трогал.
- Этот Прендергаст небось порядочный скряга, а? По-моему, он не может не быть
скрягой.
- Высокий, тощий, желтый. Вид у него такой, словно первый же глоток
материнского молока на всю жизнь испортил ему желудок, и его до сих пор мучает
отрыжка.
- Пол не крал ее ожерелья.
- Нет?
- Нет. И у нее не было никакого дубликата.
Глаза ее стали уже и темнее.
- Видимо, вы узнали все это от экстрасенса Сукесяна.
- А кто это такой?
Она на секунду наклонилась вперед, потом опять откинулась на спинку стула,
взяла свою сумочку и прижала ее к боку.
- Ясно, - медленно произнесла она. - Вам не нравится моя работа. Извините за
навязчивость. Я думала, что смогу вам немного помочь.
- Я сказал уже, что это не мое дело. Ступайте домой и пишите ваш очерк. Мне не
нужно помощников.
- Я думала, мы друзья, - сказала она. - Я думала, я вам нравлюсь. - С минуту
она смотрела на меня печальными, усталыми глазами.
- Мне надо зарабатывать себе на жизнь. Если я буду лезть в дела полицейского
управления, я не заработаю ничего, кроме шишек.
Она встала и еще какое-то время молча глядела на меня. Потом повернулась и
вышла. Я еще слышал ее шаги по мозаичному полу коридора. А потом еще десять или
пятнадцать минут не шевелясь просидел в своем кресле, придумывая объяснения тому
странному факту, что Сукесян не убил меня. Но все мои объяснения выходили одно
неубедительнее другого. Потом я спустился на стоянку и сел в свою машину.
В баре
Гостиница "Тремейн" оказалась далеко за бульваром Санта-Моника, возле
городских свалок. Междугородняя железнодорожная ветка делила улицу пополам, и
как раз когда я дошел до дома, на котором должен был быть нужный мне номер, меня
нагнал паровоз с двумя вагонами, мчавшийся со скоростью сорока пяти миль в час и
грохотавший не меньше, чем грузовой самолет при взлете. Я прибавил скорости и
проехал мимо дома рядом с поездом, а потом свернул на мощеную площадку, на
которой раньше, должно быть, был рынок. Там я вылез из машины и из-за угла
посмотрел назад.
Оттуда мне была видна вывеска "Отель Тремейн" над узкой дверью старого,
сжатого с обеих сторон двумя магазинами с пустыми витринами, двухэтажного здания.
Это была одна из тех гостиниц, где деревянные панели и балки воняют керосином,
сломанные жалюзи болтаются на одном крюке, в мятых занавесках больше дыр, чем
линялого ситца, а пружины кровати всю ночь впиваются в ваше тело. Я наизусть знал
все про такие места, как гостиница "Тремейн": в них я спал, в них я отсиживался
неделями, в них я ругался с тощими, злыми хозяйками, в них в меня стреляли, и может
быть, из одного из таких мест меня когда-нибудь вынесут ногами вперед. Тут вы
приходите в отчаяние, не успев обрадоваться, что вам надо так мало платить, тут за
вами подсматривают в замочную скважину, тут вас ежеминутно норовят уколоть в
самое больное место, тут вас встречают незнакомые оборванцы, которые спускают
курок прежде, чем вы успеете поздороваться.
Пивная была на моей стороне улицы. Я вернулся к своему "крайслеру", сунул
пистолет за пояс и поехал вдоль тротуара назад.
Над дверью красными буквами горела неоновая вывеска: ПИВО. Большой
полотняный навес был спущен, и в нарушение закона целиком закрывал окно. Пивная
была перестроена из обычной лавочки и занимала половину первого этажа. Я открыл
дверь и вошел.
Бармен играл в кегли за счет заведения; на табурете у стойки сидел и читал письмо
мужчина в сдвинутой на затылок коричневой шляпе. На зеркале позади стойки белой
краской были намалеваны цены.
Стойкой бара служила простая, грубо сколоченная деревянная перегородка, на
обеих концах которой висело по старинному кольту сорок четвертого калибра в
тоненькой дешевой кобуре, какую никогда не стал бы носить ни один стрелок. На
стенах были развешаны отпечатанные в типографии объявления, советовавшие ничего
не просить в кредит и рекомендовавшие средства от головной боли с похмелья и от
горячки с перепою. Среди них висело несколько фотографий с довольно
симпатичными ножками. Судя по виду, это заведение даже издержек не окупало.
Бармен, бросив кегли, прошел за стойку. Ему было лет под пятьдесят, лицо его было
хмурым и раздраженным, брюки понизу обтрепались до бахромы, и ходил он так,
словно на каждом его пальце было по мозоли. Человек на табурете продолжал
тихонько хихикать над своим написанным зелеными чернилами на розовой бумаге
письмом.
Бармен положил на стойку обе руки, покрытые пятнами самых невероятных
цветов, и глядел на меня с каменной невозмутимостью хорошего комедийного актера.
Я сказал:
- Пива.
Он медленно нацедил мне пива, старым столовым ножом сняв пену.
Отхлебнув, я взял стакан в левую руку и, помолчав немного, спросил:
- Лу Лида давно не видел?
С таким вопросом, казалось мне, нельзя было напороться на неожиданности: ни в
одной из газет, какие я видел, насчет Лу Лида и Фуенте-мексиканца не было ни слова.
Бармен глядел на меня без всякого выражения. Кожа у него над глазами была
зернистая, как у ящерицы. Наконец, сиплым шепотом он произнес:
- Не знаю такого.
На горле у него белел толстый рубец. Кто-то однажды всадил туда нож - вот
откуда сиплый шепот.
Человек, читавший письмо, вдруг громко загоготал и хлопнул себя по ляжке.
- А это непременно надо рассказать Музу, - прогремел он. - Это же черт знает
что такое.
Он слез с табурета, проворно скользнул к двери в задней стене и скрылся за ней.
Самый обыкновенный рослый чернявый мужчина, каких сотни. Дверь за ним
захлопнулась.
Бармен сказал своим сиплым шепотом:
- Лу Лид - Веко? Смешная кликуха. Сюда их куча ходит. Откуда мне знать, как
кого зовут? Легавый?
- Частный сыщик, - ответил я. - Да вы не ломайте себе голову. Я зашел просто
выпить пива. Этот Лу Лид был цветной парень. Такой светло-коричневый. Молодой.
- Может, я и видал его когда. Не припомню.
- А кто такой Муз?
- Муз? Это хозяин. Муз Магун.
Наклонившись, он вынудил из корзины толстое полотенце, сложил его пополам,
скрутил и, держа за концы, стал катать по стойке. Получилась дубинка дюйма в два
толщиной и дюймов восемнадцать длиной. Такой дубинкой, если знать, как с ней
обращаться, можно без труда переправить человека в лучший мир.
Мужчина с розовым письмом вернулся, все еще тихонько посмеиваясь, сунул
письмо в боковой карман и направился к кегельбану. Таким образом он оказался
позади меня, в связи с чем я начинал уже немножко волноваться.
Быстро допив пиво, я слез с табурета. Бармен пока еще не потребовал с меня моего
десятицентовика. Он держал в руках скрученное полотенце и медленно катал его взад
вперед по стойке.
- Хорошее пиво, - сказал я. - Спасибо.
- Заходите еще, - прошептал он и сбросил мой стакан на пол.
Это отвлекло мое внимание ровно на секунду. Когда я снова поднял глаза, задняя
дверь была распахнута, а в проеме стоял большой человек с большим пистолетом в
руке.
Он ничего не говорил. Просто стоял на пороге. Пистолет смотрел прямо на меня.
Дуло было черное и широкое, как тоннель. Человек казался тоже очень широким в
плечах и очень смуглым. Сложен он был, как борец-тяжеловес. Вид у него был самый
что ни на есть блатной. Не тот вид, какой может быть у человека, настоящее имя
которого Муз Магун.
Никто ничего не говорил. Бармен и человек с большим пистолетом просто очень
пристально глядели на меня. Потом я услышал идущий по междугородной ветке в
нашу сторону поезд. Он приближался быстро и с жутким грохотом. Переднее окно
пивной было загорожено навесом, и заглянуть в комнату никто не мог. Поезд, проходя
мимо, будет грохотать так, что никто не услышит нескольких выстрелов.
Шум поезда становился все громче. Надо было двигаться, прежде чем он станет
совсем громким.
Головой вперед я кувырнулся через стойку бара.
Раздался какой-то, заглушаемый ревом поезда грохот, что-то по чему-то (видимо,
по стене) забарабанило. Не знаю, что это было. Поезд мчался мимо в оглушительном
крещендо.
Я ударился о грязный пол и о ноги бармена одновременно. Он сел мне на шею.
От этого нос мой уткнулся в лужу прокисшего пива, а ухо - в какой-то очень
твердый и острый выступ каменного пола. В голове моей от боли словно взвыла
сирена. Лежа наполовину ничком, наполовину на левом боку вдоль низкого дощатого
настила за стойкой бара, я выдернул из-за пояса пистолет. Прижатый брючиной, он
чудом не выскользнул на пол.
Бармен издал какой-то, обозначавший крайнее недовольство, рокочущий звук, и в
меня вонзилось что-то горячее, так что в эту минуту выстрелов я больше не слышал. Я
не стал стрелять в бармена, только двинул его изо всех сил дулом револьвера по той
части тела, которая у некоторых людей отличается особой чувствительностью. Он
оказался как раз одним из таких людей.
Грузная пятидесятилетняя туша взвилась верх, как обезумевшая муха. Если он не
издавал душераздирающих воплей, то не за недостатком желания, а из-за отсутствия
голосовых связок. Я еще немного откатился в сторону и снова ударил пистолетом по
тому месту, где сходились его штанины.
- Хватит с тебя! - зарычал я на него. - Живо убирайся. Мне не хочется делать в
тебе вульгарную дырку.
Грохнули еще два выстрела. Отдаленный шум поезда был уже едва слышен, но
кому-то было наплевать. Деревянная перегородка затрещала. Она была сколочена
давно и основательно, но не настолько основательно, чтобы остановить пули 45
калибра. Где-то надо мной глубоко вздохнул бармен. На лице мне упало что-то мокрое
и горячее.
- Ребята, вы меня пристрелили, - прошептал он и, покачнувшись, начал на меня
падать.
Я вовремя успел отскочить от него, подполз к тому краю стойки, что был ближе к
улице, и заглянул за него. Примерно в десяти дюймах от моего лица и на одном с ним
уровне на меня глядело лицо человека в коричневой шляпе.
Мы смотрели друг другу в глаза какую-то долю секунды, но, казалось, достаточно
долго, чтобы из семечка успело вырасти взрослое дерево. Это бесконечно долгое время
было настолько коротким, что тело бармена все еще падало позади меня, медленно
описывая дугу в воздухе.
Это был мой последний пистолет. Он не достанется никому. Я поднял его раньше,
чем мой визави успел хотя бы осознать, что происходит. Он не предпринял ничего.
Просто, скользнув по стойке бара, тихо опустился на бок и выпустил изо рта большой
красный пузырь.
Этот-то выстрел я услыхал. Он загрохотал так громко, словно наступил конец
света, так громко, что я едва услышал, как захлопнулась задняя дверь. Я осторожно
подполз к краю перегородки, брезгливо отпихнул чей-то валявшийся на полу пистолет,
и высунул из-за угла кончик своей шляпы. По ней никто не стрелял. Тогда я одним
глазом выглянул за стойку.
Задняя дверь была закрыта, и комната перед ней пуста.
Я встал на колени и прислушался. Где-то хлопнула еще одна дверь, взревел мотор,
отъехала машина.
Я чуть с ума не сошел. Скачком перелетев через комнату, я распахнул заднюю
дверь и ринулся туда.
Это была обычная ловушка. Спектакль с хлопаньем дверей и шумным отъездом
машины. Я успел увидеть взмах сжимавшей бутылку руки.
В третий раз за двадцать четыре часа я провалился в небытие.
На этот раз вынырнул я из него с отчаянным воплем, задыхаясь от едкой вони
нашатыря в носу. Сжав кулак, я свингом ударил по какому-то лицу. Однако свинга не
получилось - бить мне было нечем. Каждая моя рука превратилась в четырехтонный
якорь. Я мог только ворочаться и глухо рычать.
Расплывшееся передо мной лицо материализовалось в усталую, но внимательную
физиономию человека в белом халате - врач скорой помощи.
- Нравится? - усмехнулся он. - А некоторые даже пьют его - на десерт, с
рюмочкой тоника.
Он потянул меня за руку, резкий холод обжег мне плечо, и в него вонзилась
иголка.
- Легкое огнестрельное ранение, - сказал он. - Но вот голова ваша не в лучшем
виде. Гулять пока не придется.
Его лицо отодвинулось. Я поводил глазами по сторонам. Кругом туман и какие-то
расплывчатые тени. Потом я начал различать еще одно лицо - внимательное,
молчаливо-сосредоточенное. Девушка. Кэрол Прайд.
- Ага, - сказал я. - Вы следили за мной. С вас станется.
Она улыбнулась и пошевелилась. Потом ее пальцы начали гладить меня по щеке, и
я уже не мог ее видеть.
- Нет, это все ребята из машины полицейского патруля, - сказала она. - Эти
бандиты завернули вас в ковер - чтобы погрузить в кузов грузовика.
Видеть толком я не мог. Передо мной проскользнул какой-то высокий
краснолицый человек в синем. В руке он держал взведенный револьвер. Где-то позади
него кто-то хрипло закричал.
Она сказала:
- Они еще двоих закатали в ковер. Но те были уже мертвы. Уф!
- Идите домой, - гнусаво проворчал я. - Идите и пишите ваш очерк.
- Вы уже говорили это сегодня, дурачок. - Она все так же гладила меня по щеке.
- Я думала, раз вы отправились сюда, вы забыли эти глупые шутки. Спать хочется?
- Ладно. Об этом уже позаботились, - раздался где-то рядом отрывистый голос.
- Отвезите этого типа куда-нибудь, где вы сможете им заняться как следует. Я хочу,
чтобы он остался жив.
Словно из тумана, передо мной появился Ревис. Лицо его медленно принимало
четкие очертания - серое, внимательное, очень строгое. Вот оно склонилось ниже -
Ревис сел рядом со мной.
- Значит, вам-таки непременно надо было поиграть в Шерлока Холмса, - сказал
он злым, колючим голосом. - Ладно, рассказывайте. К чертям вашу голову и как там
она себя чувствует. На что напрашивались, то и получили.
- Дайте выпить.
Что-то задвигалось, блеснуло в тумане, и к моим губам прижалось горлышко
фляжки. Жизненная сила вливалась ко мне в глотку. Холодная струйка потекла по
подбородку, и я отвернулся от фляжки.
- Спасибо. Главного взяли - Магуна?
- Он весь нашпигован свинцом, но, кажется, выкарабкается. Его везут сейчас в
город.
- А индейца нашли?
- А? - поперхнулся он.
- В кустах под Крестом Мира на Палисадах. Я его застрелил. Нечаянно.
- Мать... - Ревис пропал в тумане. Легкие пальцы продолжали медленно и
ритмично гладить мою щеку.
Ревис снова выплыл из тумана и сел рядом.
- Откуда взялся этот индеец? - отрывисто бросил он.
- Что-то вроде телохранителя и вышибалы у Сукесяна. Экстрасенса Сукесяна.
Он...
- Про Сукесяна мы знаем, - хмуро оборвал меня Ревис. - Вы, мистер Шерлок
Холмс, пролежали в отключке больше часа. Леди рассказала нам про те карточки. Она
утверждает, что это ее вина, но я ей не верю. Да в любом случае, все это странно. Но
несколько человек наших ребят уже уехали туда.
- Я там был, - сказал я. - У него дома. Он точно что-то знает, только я не знаю
что именно. Он испугался меня - но не стал меня мочить. Непонятно.
- Любитель, - сухо проговорил Ревис. - Он оставил эту работу для Муза
Магуна. Муз Магун был парень крутой - до сегодняшнего дня. Хвост за ним тянется
отсюда до Питтсбурга... Держите-ка. Только поосторожней. Это особый напиток -
специально для предсмертной исповеди. Слишком хорош для такого идиота, как вы.
Фляжка снова коснулась моих губ.
- Послушайте, - прохрипел я. - Это ведь была одна команда. Сукесян - мозги,
Линдли Пол - указательный палец. Наверное, он повел с ними какую-то двойную
игру...
- Потрясающая мысль, - сказал Ревис, и тут где-то вдалеке зазвенел телефон и
чей-то голос сказал:
- Вас, лейтенант.
Ревис ушел. Вернувшись, он уже не стал ко мне подсаживаться.
- Может, вы и правы, - мягко проговорил он. - Может, тут вы и правы. В доме
на вершине холма на Брентвудских Высотах обнаружен сидящий в кресле мертвый
блондин, над которым плачет женщина. Самоубийство. На столе рядом с ним лежит
ожерелье из жадеита.
- Слишком много мертвецов, - пробормотал я и потерял сознание.
Очнулся я в карете скорой помощи. Сначала я думал, что я там один, но потом
понял, что нет, почувствовав на лице ее руку. Теперь я был слеп, как крот. Я даже не
видел света. Глаза и лоб были сплошь обмотаны повязками.
- Доктор сидит в кабине с шофером, - сказала она. - Можете взять меня за
руку. Хотите, я вас поцелую?
- Если это меня ни к чему не будет обязывать.
Она тихо рассмеялась.
- Я думаю, вы будете жить, - сказала она и поцеловала меня. - У вас волосы
пахнут шотландским виски. Вы что, в нем купаетесь? Доктор сказал, что с вами нельзя
разговаривать.
- Они стукнули меня по голове полной бутылкой. Я рассказал Ревису про
индейца?
- Да.
- А я рассказал ему, что, по мнению миссис Прендергаст, Пол был замешан...
- Вы ни разу не упомянули миссис Прендергаст, - перебила она меня.
На это я ничего не сказал. Через некоторое время она снова заговорила:
- А этот Сукесян, похож он был на бабника?
- Доктор сказал, что со мной нельзя разговаривать, - ответил я.
Белокурая змея
Спустя пару недель я ехал вниз по бульвару Санта-Моника. Десять дней я
пролежал в госпитале за свой собственный счет, оправляясь от сильного сотрясения
мозга. Примерно столько же времени Муз Магун прожил в тюремной больнице штата,
где из него выковыривали семь или восемь полицейских пуль. Через десять дней его
похоронили.
К тому времени благополучно похоронили и всю эту историю. Газеты обыграли ее
на все лады, всплыло еще несколько подробностей, и в конце концов все сошлись на
том, что была шайка, воровавшая драгоценности и перессорившаяся между собой
оттого, что почти все ее главные члены вели двойную игру. Во всяком случае, так
решила полиция, а кому лучше знать, как не ей. Других драгоценностей они не нашли,
да и не ожидали найти. По их мнению, шайка проворачивала по одному делу за один
раз, нанимая исполнителей со стороны и убирая их по окончании работы. Таким
образом, только три человека по-настоящему были в курсе дела: Муз Магун, который
тоже оказался армянином; Сукесян, использовавший свои связи, чтобы найти
владельцев подходящих драгоценностей; и Линдли Пол, наводчик, указывавший
шайке, когда и где их можно взять. Во всяком случае, так утверждала полиция, а кому
лучше знать, как не ей.
Стоял чудный солнечный день. Кэрол Прайд жила на Двадцать пятой улице в
отделенном от улицы живой изгородью опрятном домике из красного кирпича с
нарядными белыми полосками.
Убранство гостиной составляли узорный светло-коричневый ковер, бело-розовые
кресла, камин с черной мраморной доской и высокой медной решеткой, книжные
полки по стенам от пола до потолка и толстые кремовые шторы снаружи на фоне
полотняных навесов того же цвета.
Ничто в этой комнате не говорило о том, что здесь живет женщина, если не считать
высокого зеркала, перед которым сверкала полоска чистейшего пола.
Я уселся в восхитительно мягкое кресло, откинув на его спинку то, что оставалось
от моей головы, и, потягивая шотландское виски с содовой, разглядывал ее пушистые
каштановые волосы над высоким закрытым воротом платья, из-за которого лицо ее
казалось совсем маленьким, почти детским.
- Готов поспорить, что не вы заработали все это вашими очерками, - сказал я.
- Но это еще не значит, что мой отец жил на взятки с полицейских, -
огрызнулась она. - У нас было несколько участков на Плайя Дель Рей, если вам уж
непременно надо все знать.
- А, немножко нефти, - протянул я. - Здорово. Мне не надо ничего и
непременно знать. Не надо сразу на меня огрызаться.
- Ваша лицензия все еще при вас?
- О да, - ответил я. - Отличное виски. Вам, конечно, не захочется прокатиться
в стареньком автомобиле, а?
- С какой это стати я должна презирать старенькие автомобили? Что я,
кинозвезда? - возмутилась она. - По-моему, вам в прачечной так накрахмалили
воротничок, что вы не можете разговаривать по-человечески.
Я засмеялся, глядя на тоненькую морщинку у нее между бровей.
- Вы, может быть, не забыли о том, что я поцеловала вас в скорой помощи, -
сказала она. - Но не стоит придавать этому большого значения. Просто я пожалела
вашу так ужасно разбитую голову.
- Ну что вы, - успокоил я ее. - Я же деловой человек и не стану строить свою
карьеру на столь зыбком фундаменте. Поедемте лучше покатаемся. Мне надо повидать
одну блондинку на Беверли-Хиллз. Я должен перед ней отчитаться.
Она встала, глядя на меня заблестевшими глазами:
- Ах, Прендергастиху, - процедила она сквозь зубы. - Эту, с тощими
деревянными ногами.
- Не знаю, может, и тощими, кому как кажется, - сказал я.
Покраснев, она выскочила из комнаты и секунды через три или меньше влетела
обратно в маленькой смешной восьмиугольной шапочке с красной пуговкой и
ворсистом клетчатом пальто со шведским воротником и манжетами.
- Поехали, - бросила она на бегу, уже успев запыхаться.
Мистер и миссис Филип Кортни Прендергаст проживали на одной из тех улиц, где
дома кажутся стоящими несообразно близко друг к другу для их архитектурного
размаха и величины представляемых ими состояний. Садовник-японец с
презрительным выражением, неизменным у всех японцев-садовников, вылизывал
несколько акров нежно-зеленой лужайки. Крыша дома была покрыта шиферными
плитками на английский манер; перед входом росло несколько красивых привозных
деревьев; стояли увитые бугенвиллеей шпалеры. Место было приятное и тихое. Но
Беверли-Хиллз есть Беверли-Хиллз, и у дворецкого, открывшего нам дверь, был
воротник крылышками и произношение, как у Алана Мобрея.
Он провел нас сквозь заколдованное царство абсолютной тишины в комнату, где
никого пока не было. Честерфилдовские диванчики и мягкие шезлонги, живописно
расставленные вокруг камина, были обиты бледно-желтой кожей; перед камином, на
натертом до блеска, но не скользком полу лежал ковер тоньше шелка и старше
Эзоповой тетушки. В углу - цветы, еще цветы - на низеньком столике, стены обиты
пергаментом с неярким рисунком - тишина, покой, простор, уют, немножко
ультрасовременного, немножко очень старинного. Словом, комната что надо.
Кэрол Прайд сморщила нос и фыркнула.
Дворецкий распахнул одну створку обитых кожей дверей, и в комнату вошла
миссис Прендергаст. Вся в бледно-голубом, в шляпе и с сумочкой того же оттенка,
готовая к выходу. Бледно-голубые перчатки легонько похлопывали по бледно-голубой
ляжке. Улыбка, лукавые искры в глубине бездонных черных глаз, яркий румянец и
приятное легкое опьянение, замеченное мною еще до того, как она заговорила.
Хозяйка протянула нам навстречу обе руки. Кэрол Прайд ухитрилась увернуться от
рукопожатия, я же пожал ту, что была мне протянута.
- Это просто изумительно, что вы пришли, - воскликнула она. - Я так рада
снова видеть вас обоих. До сих пор не могу забыть дивный вкус виски у вас в конторе.
Это было ужасно, да?
Мы все уселись.
Я сказал:
- Наверное, мне не следовало отнимать у вас время, являясь к вам лично, миссис
Прендергаст. Ведь все уладилось, и вы получили ваши бусы назад.
- Да. Этот странный человек... Трудно было поверить, что он мог оказаться одним
из этих... Я ведь тоже была с ним знакома. Вы знали об этом?
- Сукесян? Я полагал, что вы могли быть с ним знакомы, - сказал я.
- О, да. И довольно близко. Но я ведь осталась должна вам кучу денег. И ваша
бедная голова... Как вы теперь себя чувствуете?
Кэрол Прайд сидела рядом со мной.
Она пробормотала тихонько сквозь зубы, почти про себя, но не совсем:
- Опилки и креозот. Но все равно термиты не оставят ее в покое.
Я улыбнулся миссис Прендергаст, и она вернула мне такую лучезарно-ангельскую
улыбку, что я мог видеть трепетание крылышек в воздухе.
- Вы не должны мне ни гроша, - сказал я. - Тут только есть еще одна такая
вещь...
- Нет, это невозможно. Я обязана вознаградить вас. Но сперва давайте выпьем по
капельке шотландского, вы не против?
Держа сумочку на коленях, она нажала что-то под своим креслом и произнесла:
- Скотч и соду. Верной.
И снова засияла лучезарной улыбкой:
- Остроумно, правда? Вы ни за что не найдете микрофона. Таких забавных
штучек у нас полон дом. Мистер Прендергаст их очень любит. Вот эта говорит в
буфетной у дворецкого.
Кэрол Прайд сказала:
- Я думаю, что та штучка, которая говорит прямо у шофера в кровати, еще
остроумнее.
Миссис Прендергаст пропустила ее слова мимо ушей. Вошел дворецкий с
подносом, смешал для нас напитки, обошел всех и вышел.
Касаясь губами краешка своего бокала, миссис Прендергаст проговорила:
- Как мило с вашей стороны, что вы ничего не сказали полиции о том, что я
подозревала Линдли Пола в... - ну, в общем, вы понимаете. И о том, что вы из-за меня
отправились в эту ужасную пивную. Кстати, как вы им это объяснили?
- Проще простого. Я сказал, что Пол сам мне про нее рассказывал. Ведь он был
тогда вместе с вами, помните?
- Но он вам, конечно, ничего не говорил? - Мне показалось, что в глазах ее
промелькнул лукавый огонек.
- По правде говоря, он мне вообще ничего не рассказывал. И во всяком случае,
он, безусловно, не рассказывал мне, что шантажировал вас.
Я заметил, что Кэрол Прайд совсем перестала дышать.
Миссис Прендергаст по-прежнему глядела на меня поверх своего бокала. На долю
секунды лицо ее приняло почти беспомощное выражение - "испуганной нимфы,
застигнутой во время купанья". Потом она медленно поставила стакан на стол, открыла
лежавшую на коленях сумочку и впилась зубами в извлеченный носовой платок.
Некоторое время все молчали.
- Это, - заговорила она глухим, низким голосом, - чистая фантастика, вам не
кажется?
Я холодно усмехнулся.
- Работа полиции, миссис Прендергаст, во многом похожа на работу газетчиков.
По той или иной причине они очень часто не могут дать ход всем имеющимся у них
материалам. Но это отнюдь не значит, что они ничего не понимают. Ревис далеко не
дурак. На самом деле он не больше моего верит в то, что такая личность, как Сукесян,
действительно руководила шайкой уголовников-профессионалов. Да он и пяти минут
не мог бы поруководить человеком вроде Муза Магуна. Через минуту они бы уже
топтали его лицо ногами - просто так, ради разминки. Однако ожерелье оказалось
именно у Сукесяна. Этот факт требует объяснения. Я думаю, он его купил - у того же
Муза Магуна. За те самые десять тысяч выкупа, которые дали вы, - плюс небольшое
дополнительное вознаграждение, выплаченное, по всей вероятности, вперед, чтобы
заставить Муза провернуть основную работу.
Веки миссис Прендергаст опустились, почти совсем закрыв глаза. Теперь она снова
подняла их и улыбнулась. Улыбка получилась страшноватая. Кэрол Прайд сидела
рядом со мной не шелохнувшись.
- Кто-то хотел, чтобы Линдли Пол был убит, - продолжал я. - Это совершенно
очевидно. Вы можете нечаянно убить человека ударом дубинки, если не знаете, как с
ней обращаться. Но вы не расколете ему череп и не размажете мозги по всему лицу. А
если вы бьете его для того, чтобы он вел себя как следует, то и вовсе не станете бить
его по голове. Потому что тогда он уже не будет чувствовать боли. А вам надо, чтобы
он ее обязательно почувствовал, - конечно, в том случае, если вы желаете преподать
ему урок и добиться от него чего-то, что вам нужно.
- Н-н-но, - хрипло проговорила блондинка, - при чем же здесь я?
Лицо ее застыло, словно маска. Глаза налились похожей на отравленный мед
теплой горечью. Одна рука некоторое время машинально рылась в сумочке, пока,
наконец, так и застыла внутри нее.
- Муз Магун всегда охотно брался за подобную работу, если ему хорошо платили,
- нудно продолжал я долбить в одну и ту же точку. - Собственно, он готов был
сделать какую угодно работу. Кроме того, Муз был армянином. Видимо, благодаря
этому Сукесян и вышел на него. А Сукесян был как раз тот тип мужчины, который
способен прилипнуть к шикарной юбке и исполнять все, чего она ни пожелает, вплоть
до человекоубийства, в особенности если человек был его соперником, и тем более,
если этот соперник принадлежал к тем, кто принимает гостей на полу на подушках и
не прочь иногда заснять скрытой камерой своих веселых подруг, когда они, резвясь,
слишком близко подходят к воротам Эдема. Это ведь не так уж трудно сообразить,
миссис Прендергаст, вы согласны?
- Выпейте-ка лучше, - ледяным тоном оборвала меня Кэрол Прайд. - К чему
вся эта болтовня? Вы напрасно утруждаете свои голосовые связки, пытаясь доказать
этой крошке, что она потаскуха. Она это и так отлично знает. Вот только как, черт
побери, можно было ее шантажировать? Чтобы шантажировать человека, надо, чтобы
у него была репутация.
- Не лезьте не в свое дело! - огрызнулся я. - Чем ее у вас меньше, тем больше
вы готовы заплатить, чтобы сохранить остатки.
Я заметил, как рука в сумочке внезапно дернулась.
- Не трудитесь вынимать пистолет, - сказал я. - Я сам знаю, что они вас не
повесят. Я просто хотел, чтобы вы поняли, что вам не удалось никого провести. И я -
и не только я - знаю, что эта ловушка в пивной, когда Сукесян от страха потерял
голову, была подстроена специально, чтобы убрать меня с дороги, и что именно вы
послали меня туда, чтобы я получил от них все, что мне причиталось. Впрочем, все это
теперь уже быльем поросло.
Однако она все равно вытащила пистолет и, держа его на небесно-голубом колене,
улыбалась мне.
Кэрол Прайд швырнула в нее бокалом. Она увернулась, и пистолет выстрелил.
Пуля мягко и вежливо, высоко под потолком, ввинтилась в пергаментную стену,
произведя не больше шума, чем ввинчивающийся в перчатку палец.
Дверь отворилась, и в комнату неторопливой походкой вошел худой мужчина
невероятно высокого роста.
- Стреляй в меня, - сказал он. - Я всего лишь твой муж.
Блондинка взглянула на него. На какое-то мгновение я подумал, что она собирается
поймать его на слове.
Но она ограничилась лишь тем, что одарила его еще более лучезарной улыбкой,
спрятала пистолет назад в сумочку и потянулась за своим бокалом.
- Опять подслушивал? - лениво проговорила она. - В один прекрасный день ты
можешь услышать что-нибудь такое, что тебе не понравится.
Высокий худой человек вынул из кармана чековую книжку в кожаном переплете и,
приподняв одну бровь, обратился в мою сторону:
- Сколько вам надо, чтобы вы замолчали - раз и навсегда?
Я вытаращил на него глаза:
- Вы что, слышали все, что я тут говорил?
- Полагаю, да. В такую погоду помех почти никаких. Насколько я понимаю, вы
обвиняли мою жену в причастности к чьей-то смерти, не так ли?
Я все так же сидел, вытаращив на него глаза.
- Так сколько же вы хотите? - тон его стал резким. - Торговаться с вами я не
стану. Я привык к шантажистам.
- Пусть будет миллион, - сказал я. - Кроме того, она только что стреляла в нас.
Это будет стоить еще четыре куска.
Блондинка разразилась безумным хохотом, который перешел в визг, а потом - в
вой. Через минуту она уже каталась по полу, вопя и брыкаясь.
Долговязый быстро подошел к ней, наклонился и ударил ладонью по лицу. Не
просто похлопал - звук этой пощечины можно было услышать, наверное, за милю
отсюда. Когда он снова выпрямился, лицо его было темно-багровым. Блондинка, тихо
всхлипывая, осталась лежать на полу.
- Я провожу вас к выходу, - сказал он. - Вы можете прийти ко мне в контору
завтра.
- Зачем? - спросил я, берясь за шляпу. - Вы и у себя в конторе останетесь
дураком.
Подхватив Кэрол Прайд под руку, я вывел ее из комнаты. Молча мы вышли из
дома. Садовник-японец только что выдернул на лужайке несколько сорняков и,
усмехаясь, разглядывал их длинные корешки.
Мы поехали в сторону предгорий. Красный свет светофора у старого здания отеля
"Беверли-Хиллз" заставил меня, наконец, остановиться. Дальше я не поехал - так и
сидел, положив руки на руль. Девушка рядом со мной тоже сидела не шевелясь и не
произнося ни слова. Просто смотрела прямо перед собой.
- Мне не удалось испытать большого теплого чувства, - сказал я. - Мне не
удалось их нокаутировать. У меня ничего не вышло.
- Вряд ли это был хладнокровный расчет, - прошептала она. - Скорее всего,
она просто с ума сходила от ярости и обиды, и кто-то подсунул ей эту идею. Такие
женщины берут себе мужчин и, когда те им наскучат, быстро их бросают, а те бесятся
и все на свете готовы отдать, лишь бы заполучить своих возлюбленных обратно. Тут,
возможно, было просто два соперника - Пол и Сукесян. А мистер Магун сработал
жестче, чем было задумано.
- Она послала меня в ту пивную, - сказал я. - Для меня этого достаточно. А у
Пола были свои соображения насчет Сукесяна. Я знал, что она промахнется. Я имею в
виду, с этим пистолетом.
Я обнял ее. Она вся дрожала.
Позади нас остановилась машина. Водитель нажал клаксон и прижал его ногой. Я
послушал немного, потом выпустил Кэрол Прайд и, выйдя из своего "крайслера",
зашагал назад. За рулем седана сидел рослый широкоплечий детина.
- Это перекресток, - сердито сказал он. - Проезжая часть. Аллея Влюбленных
дальше в ту сторону. Проезжайте, пока я не столкнул вас в кювет.
- Нажмите, пожалуйста, на клаксон еще разок, - вежливо попросил я. - Только
один разочек. И не откажите в любезности сообщить мне, под каким глазом вам
предпочтительно иметь фонарь.
Он вытащил из жилетного кармана значок капитана полиции. Потом поглядел на
меня и ухмыльнулся. Я тоже ухмыльнулся. Это был не мой день.
Вернувшись к себе в машину, я развернулся и поехал в сторону Санта-Моники.
- Давай поедем домой и выпьем еще немножко виски, - сказал я. - Твоего
виски.
Рэймонд Чандлер
"Кармади"
Человек, который любил собак
"The Man Who Liked Dogs" 1936
OCR Денис: http://mysuli.aldebaran.ru
Перед дверью дома стоял новехонький серебристо-серый седан "де Сото". Я
обошел его и поднялся по трем белым ступенькам, очутившись перед стеклянной
дверью, за которой шли вверх еще три ступеньки, устланные ковром. Я нажал кнопку
звонка на стене.
В ту же секунду раздался такой лай, что я думал, крыша обвалится. Лаяли, выли и
визжали не меньше дюжины собак, а я разглядывал сквозь стекло помещавшуюся в
нише небольшую контору с письменным столом и приемную с кожаными стульями и
столиком, какие бывают в миссионерских резиденциях. На стене висели три диплома,
столик был завален номерами собаководческого журнала.
В глубине дома кто-то успокоил собак, потом внутренняя дверь отворилась, и на
каучуковых подошвах неслышно вошел маленький миловидный человечек в
рыжеватом халате, с приветливой улыбкой под прямой ниточкой усов. Он оглядел
меня со всех сторон и даже заглянул мне под ноги, но собаки не увидел. Улыбка его
стала на пару градусов холоднее.
- Всякий раз, как только услышат звонок, они начинают ужасно волноваться. Я
пытался их отучать, но безуспешно. Им, видите ли, скучно, а звонок - это значит
посетитель.
- Ага, - сказал я и протянул ему свою карточку. Он внимательно прочел ее,
перевернул, посмотрел с обратной стороны, снова перевернул и еще раз прочел.
- Частный детектив, - проговорил он негромко, облизывая сухие губы. - А я -
доктор Шарп. Чем могу служить?
- Я ищу украденную собаку.
Его глаза вспыхнули. Мягкий маленький рот сжался. По всему лицу медленно
разливалась краска. Я сказал:
- Речь не о том, что вы украли собаку, док. Кто угодно может поместить животное
в подобное заведение. Не станете же вы каждый раз ломать себе голову, их
собственное оно или нет, верно?
- Однако предположение все равно малоприятное, - ответил он холодно. - Что
за собака?
- Овчарка.
Он долго тер тонкий ковер носком ботинка, разглядывая потолок в углу комнаты.
Краска сошла с его лица, и теперь оно почти сияло белизной. Наконец он произнес:
- У меня здесь только одна овчарка, и я знаю ее хозяев. Так что, боюсь...
- В таком случае, вы не будете возражать, если я взгляну на нее, - вмешался я,
направляясь ко внутренней двери. Доктор Шарп не шевельнулся. Он еще немного
повозил ногой по ковру и сказал мягко:
- Я не уверен, что сейчас это удобно. Может быть, сегодня попозже.
- Для меня удобнее сейчас, - и я взялся за ручку двери.
Он метнулся через всю приемную к своему маленькому письменному столику.
Маленькая ручка схватилась за телефон.
- Я... Я сейчас позову полицию, если вы не прекратите хулиганить, - крикнул он.
- Отличная мысль, док, - сказал я. - Спросите шефа полиции Фулвайдера.
Скажите ему, Кармади здесь. Я пришел как раз из его кабинета.
Доктор Шарп убрал руку с телефона. Я, катая в пальцах сигарету, ободряюще
улыбнулся ему.
- Идемте, док, - сказал я. - Причешите челочку, а то она вам глаза закрыла, и
пошли. Будьте паинькой, и я, может быть, расскажу вам всю историю.
Он пожевал обеими губами по очереди, уставившись на коричневую конторскую
книгу на столе, и, погладив ее уголок, встал и пошел через комнату в своих белых
мокасинах, открыл дверь передо мной, и мы пошли по узкому серому коридору. Одна
дверь сбоку была приоткрыта, и за ней был виден операционный стол. Мы прошли
дальше, в пустую комнату с цементным полом и газовой горелкой в углу. Рядом стоял
котел с водой. Одну стену целиком занимали два яруса клеток с тяжелыми дверцами из
металлической сетки.
Из-за сетки на нас молча, выжидательно глядели собаки и кошки. Миниатюрная
чихуахуа посапывала под огромным рыжим персидским котом в кожаном ошейнике.
Здесь были скоч с презрительно-кислой физиономией и собачонка без шерсти на
одной ноге, шелковисто-серая ангорская и сиамская кошки, два ничем не
примечательных пса и великолепный фокстерьер с идеально скошенной на последних
двух дюймах мордой бочонком.
Носы у них были мокрые, глаза блестели; им не терпелось узнать, к кому из них я
пришел.
Я еще раз оглядел их.
- Но тут ведь одна мелочь, док. Я говорю об овчарке. Серая с черным, не
коричневая. Кобель. Девять лет. Призер по всем статьям, только хвост слишком
короткий. Хотите сказать, что я вам надоел? - проворчал я.
Он посмотрел на меня и пробормотал:
- Да, но... - вид у него был несчастный. - Ладно, пойдемте сюда.
Мы вышли из комнаты. Звери разочарованно глядели нам вслед, особенно
маленькая чихуахуа: она даже попыталась пролезть сквозь проволочную сетку, и ей это
почти удалось. Мы вышли через заднюю дверь в мощеный дворик с двумя гаражами
напротив дома. Один из них был пустой. Дверь второго была приоткрыта. Внутри, в
полумраке, загремела цепью большая собака, лежавшая мордой на старом ватном
одеяле, которое служило ей постелью.
- Осторожнее, - сказал Шарп. - Он иногда бывает буйным. Я держал его в
доме, но он пугал остальных.
Я направился к гаражу. Пес зарычал. Я подошел к нему. Он прыгнул, со звоном
натянув цепь. Я сказал:
- Привет, Фосс. Дай лапу.
Он отошел и снова положил голову на одеяло. Уши слегка приподнялись. Он
лежал очень тихо. Глаза у него были волчьи, окруженные черными ободками. Потом
его изогнутый, слишком короткий хвост начал тихонько ударять по полу. Я протянул
ему руку:
- Дай лапу, приятель.
Позади, на пороге, маленький ветеринар все еще уговаривал меня быть
поосторожнее. Пес медленно поднялся на свои толстые лапы, опустил уши и протянул
мне левую лапу. Я пожал ее.
Маленький ветеринар жалобно проговорил:
- Это просто удивительно, мистер... мистер...
- Кармади, - сказал я. - Может, и так.
Я погладил пса по голове и вышел из гаража. Мы вернулись в дом, в приемную.
Сдвинув журналы, я уселся на край миссионерского столика и смерил миловидного
коротышку взглядом.
- О'кей, - сказал я. - Выкладывайте. Как зовут этих людей и где они живут?
Он с мрачным видом обдумал мой вопрос.
- Их фамилия Фосс. Они отправились на восток и должны прислать за собакой,
когда устроятся там.
- Остроумно, - сказал я. - Собаку назвали в честь немецкого военного летчика.
А этих ребят назвали в честь собаки.
- Вы считаете, я лгу? - вскипел коротышка.
- Для жулика вы чересчур пугливы. Я думаю, кто-то хотел отделаться от собаки.
Моя история вкратце такая. Две недели назад из своего дома в Сан-Анджело исчезла
девушка по имени Изабель Снейр. Она живет с двоюродной бабкой, приятной старой
леди, которая одевается в серый шелк и отнюдь не дура. Компания у девочки была
довольно сомнительная - ночные бары, игорные дома и все такое. Так что старая леди
почуяла скандал и в полицию не пошла. Она вообще никуда не пошла, пока внучкина
подружка случайно не увидела в вашем заведении собаку. Она сказала бабушке, а
бабушка наняла меня, потому что, когда внучка укатила в своем "родстере" и не
вернулась, собака была с ней.
Я погасил сигарету о подошву и закурил следующую. Личико доктора Шарпа было
белее муки. На тоненьких усиках блестели капли пота.
Я ласково добавил:
- Полиция этим пока не занимается. Насчет Фулвайдера я вас надул. Может, нам с
вами следует решить это дело потихоньку?
- Что... что мне, по-вашему, нужно сделать?
- Допустим, вы еще услышите что-нибудь об этой собаке.
- Конечно, - спохватился он. - Хозяин, мне кажется, очень любил ее. Сразу
видно прирожденного собачника. И собака была с ним очень ласкова.
- Значит, он еще даст о себе знать, - сказал я. - И я бы хотел, чтобы вы держали
меня в курсе. Кстати, как он выглядел?
- Высокий, худой, глаза черные, пронзительные. Жена его тоже высокая и худая.
Порядочные люди, одеты хорошо.
- Эта девочка, Снейр, ростом не вышла, - сказал я. - Между прочим, зачем вам
нужна была вся эта секретность?
Он разглядывал свои ботинки и ничего не ответил.
- О'кей, - сказал я. - Бизнес есть бизнес. Принимайте мою игру, и вы избежите
неприятной огласки. Как, договорились?
- Хорошо, я буду играть с вами, - ответил он мягко и вложил свою маленькую,
мокрую, как рыба, лапку в мою ладонь. Я очень осторожно, чтобы не помять, пожал ее.
Оставив ему свой адрес, я снова вышел на залитую солнцем улицу, затем, пройдя
квартал вниз, влез в свой "крайслер" и выехал чуть-чуть вперед, ровно настолько,
чтобы из-за угла видеть серый "де Сото" и дверь шарповского дома.
Просидел я так с полчаса. Потом из дома вышел доктор Шарп, уже без рабочего
халата, и сел в "де Сото". Он завернул за угол и выехал на аллею, которая шла позади
его дома. Огибая квартал, я услышал рычание, лай, хрип. Потом "де Сото" задом
выехал из мощеного двора и направился в мою сторону. Я удрал от него за ближайший
угол.
"Де Сото" ехал на юг, к бульвару Аргелло, потом свернул на восток. На заднем
сиденье была привязана цепью большая овчарка в наморднике. Мне видно было, как
натягивалась цепь на ее шее.
Я ехал следом за "де Сото".
Каролина-стрит находилась на самой окраине этого маленького приморского
городка. Конец ее упирался в старую заброшенную железнодорожную ветку, за
которой тянулись бесконечные японские огороды. Последний квартал состоял всего из
двух домов, и я спрятался за первым из них, что стоял на углу, окруженный заросшей
сорняками лужайкой. Перед домом высокая, пыльная, красно-желтая лантана
переплеталась с кустами жимолости.
Дальше шли два или три выжженных участка, из обуглившейся травы кое-где
торчали обгоревшие стволы, а за ними - грязно-коричневая развалюха за
проволочной изгородью. "Де Сото" остановился перед ней.
Хлопнула дверца, доктор Шарп выволок упирающегося пса в наморднике с заднего
сиденья и потащил его в калитку и дальше по дорожке. Большая, похожая на бочку
пальма загораживала от меня крыльцо и дверь дома. Я развернул свой "крайслер",
проехал вдоль углового здания и еще три квартала вверх и свернул на улицу,
параллельную Каролина-стрит. Эта улица тоже упиралась в железнодорожную насыпь.
Рельсы заржавели и заросли бурьяном, а за переездом, с той стороны, грунтовая дорога
вела вниз, в сторону Каролина-стрит.
Выехав на грунтовую дорогу, которая так резко спускалась вниз, что домов за
насыпью не было видно, я отмерил расстояние приблизительно в три квартала,
остановился, вышел, поднялся на насыпь и осторожно выглянул поверх нее.
Дом за проволочной оградой оказался примерно в полуквартале от меня. "Де Сото"
все еще стоял у калитки. Нагретый послеполуденный воздух задрожал от громкого
низкого лая. Я лег на живот в зарослях бурьяна и, не сводя глаз с развалюхи, стал
ждать.
Прошло минут пятнадцать. Ничего не происходило, только собака, не умолкая,
лаяла. Вдруг лай стал громче и резче. Кто-то закричал. Потом раздался отчаянный
вопль.
Я выскочил из зарослей и помчался вдоль насыпи и вниз, туда, где кончалась
улица. Подбегая к дому, я услышал низкое, разъяренное рычание - так рычит собака,
терзающая врага, - и громкую скороговорку женского голоса, в котором слышалась
скорее злость, чем страх.
За проволочной калиткой была полоска запущенной лужайки - в основном
одуванчики и дьяволова трава. С бочкообразной пальмы свисал обрывок картона -
видимо, остатки таблички с номером дома. Корни пальмы испортили дорожку,
выворотив куски дерна, и заползли на ступеньки крыльца.
Я вошел в калитку, по деревянным ступенькам поднялся к покосившейся двери и
постучал.
В доме все еще слышалось рычание, но женский голос перестал браниться.
Открывать никто не шел.
Я нажал на ручку, отворил дверь и вошел. Сильно пахло хлороформом.
Посреди комнаты, на разодранном ковре, раскинув руки и ноги, лежал,
распластавшись на спине, доктор Шарп. Сбоку из его шеи толчками хлестала кровь.
Большая блестящая лужа растеклась вокруг его головы. Собака, припав на передние
лапы и плотно прижав уши к голове, держалась поодаль; на шее у него болтались
куски разорванного намордника. Глухое пульсирующее рычание вырывалось из ее
глотки: пасть ощерена, шерсть на спине дыбом.
Позади собаки располагалась распахнутая настежь дверь в небольшой чуланчик, на
полу которого валялся здоровенный ком ваты. От него по всей комнате
распространялись тошнотворные волны хлороформ?
Красивая темноволосая женщина в домашнем ситцевом платье держала под
прицелом большого автоматического пистолета собаку, но не стреляла. Животное же
глядело на нее прищуренными в темных кругах глазами. Женщина через плечо быстро
взглянула на меня и попыталась повернуться в мою сторону. Я вытащил свой люгер и
держал его наготове в опущенной руке.
Скрипнула половица, и в двустворчатой задней двери появился высокий
черноглазый мужчина в выцветшем синем комбинезоне, синей рабочей рубашке и с
обрезом двуствольного дробовика в руках.
- Эй, ты! Брось пушку! - сказал он сердито.
Я открыл было рот, собираясь что-нибудь сказать. Палец черноглазого на
спусковом крючке напрягся. Моя пушка выстрелила - честное слово, я был тут ни при
чем - пуля ударила в ствол дробовика и аккуратно вышибла его из рук мужчины.
Ружье грохнулось на пол, пес отскочил футов, наверное, на семь в сторону и тут же
снова присел.
С выражением крайнего недоверия на лице, мужчина поднял руки кверху.
Я не мог упустить момент и сказал:
- Бросьте и ваш, леди.
Она облизала губы, опустила пистолет и отошла от распростертого на полу тела.
Мужчина сказал:
- Черт, не стреляй в него. Я сам с ним управлюсь.
Я моргал, ничего не понимая. Потом до меня дошло: он боялся, что я застрелю пса.
За себя он не беспокоился.
Я слегка опустил люгер:
- В чем дело?
- Этот... пытался хлороформом... его, боевого пса!
Я сказал:
- Угу. Может, если у вас есть телефон, вызовете скорую? С такой дырой на шее
Шарп долго не протянет.
Женщина чуть слышно проговорила:
- Я думала, вы из полиции.
Я ничего не ответил. Вдоль стены она прошла к заваленному старыми газетами
подоконнику и протянула руку к стоящему с краю телефону.
Я посмотрел вниз на маленького ветеринара. Кровь больше не текла из его шеи.
Лицо у него было белее всех лиц, какие я когда-либо видел.
- Не надо скорую, - сказал я женщине. - Звоните прямо в полицейское
управление.
Человек в комбинезоне опустил руки и, встав на одно колено и похлопывая по
полу, ласково заговорил с собакой.
- Спокойно, старина, спокойно. Мы тут теперь все друзья. Все друзья. Спокойно,
Фосс.
Собака зарычала и слегка приподнялась на задних лапах. Человек продолжал
говорить с ней. Собака перестала рычать, и вздыбленная шерсть на ее загривке
улеглась. Человек в комбинезоне продолжал тихонько уговаривать животное.
Женщина у подоконника положила трубку и сказала:
- Выехали. Думаешь, управишься, Джерри?
- Безусловно, - ответил мужчина, не сводя с собаки глаз.
Та легла теперь животом на пол, открыла пасть и высунула язык. С языка капала
слюна - розовая слюна, - перемешанная с кровью. С одной стороны морды вся
шерсть была в кровавых пятнах.
Человек, которого звали Джерри, говорил:
- Эй, Фосс. Эй, Фосс, дружок. Ты теперь в порядке. Ты в полном порядке.
Собака тяжело дышала и не шевелилась. Человек выпрямился, вплотную подошел
к ней и потянул за ухо. Собака отвернулась и позволила к себе прикоснуться. Человек
погладил ее по голове, расстегнул растерзанный намордник и снял его.
Он встал, держа кусок оборванной цепи, собака послушно встала вслед за ним и
вместе с ним вышла через двустворчатую дверь в заднюю комнату.
Я слегка подвинулся, чтобы не стоять напротив задней двери. У Джерри могли
быть еще дробовики. В его лице было что-то, что меня беспокоило. Словно я где-то
раньше уже видел его, только довольно давно или, может быть, на фотографии в
газете.
Я взглянул на женщину. Красивая брюнетка лет тридцати с небольшим. Дешевое
ситцевое платье не подходило к ее изящно изогнутым бровям и длинным ухоженным
рукам.
- Как это случилось? - небрежно, словно это не имело большого значения,
спросил я.
Она отозвалась хриплым, скрипучим голосом, как будто ей больно было говорить:
- Мы живем здесь уже с неделю. Сняли этот дом вместе с обстановкой. Я была на
кухне, Джерри во дворе. Тут к дому подъезжает машина, и этот коротышка топает к
крыльцу так, будто он живет тут всю жизнь. Наверное, я забыла запереть калитку.
Приоткрыв заднюю дверь, я увидела, как он заталкивает собаку в чулан, и тут же
почувствовала запах хлороформа. А потом все произошло так быстро, что я успела
только схватить пистолет, крикнуть Джерри из окна и войти в комнату как раз в тот
момент, когда вломились вы. Вы-то кто?
- Когда вы вошли, все уже кончилось? Пес уже дожевывал Шарпа?
- Да, если этого типа зовут Шарп.
- Вы с Джерри его не знали?
- Впервые вижу. Собаку тоже. Но Джерри любит собак.
- Лучше смените пластинку. Джерри называл собаку по имени Фосс.
Глаза ее стали жесткими, рот упрямо сжался.
- Я думаю, вы ошиблись, - голос ее зазвенел от гнева. - И вы забыли сказать,
кто вы такой.
- А кто такой Джерри? - спросил я. - Я его где-то видел. Кажется, на картинке.
Откуда у него обрез? Вы что, не думаете о том, что полиция сейчас будет задавать те
же вопросы?
Она прикусила губу, потом внезапно поднялась и подошла к валявшемуся на полу
дробовику. Я, следя, чтобы она не хваталась за собачку, дал ей подобрать его. Она
вернулась к подоконнику и засунула обрез под газеты.
Потом обернулась ко мне.
- О'кей, сколько вы хотите? - спросила она мрачно.
Я сказал:
- Собака краденая. Хозяйка ее пропала. Меня наняли ее разыскать. Шарп сказал,
что собаку ему оставили люди, очень похожие, судя по описанию, на вас с Джерри. Их
фамилия была Фосс. Они переехали на восток. Слыхали когда-нибудь про леди по
имени Изабель Снейр?
Женщина одними только губами беззвучно ответила:
- Нет, - и уставилась на кончик моего подбородка.
Человек в комбинезоне вернулся через заднюю дверь, утирая лицо рукавом синей
рабочей рубахи. Новых дробовиков при нем не было. На меня он едва взглянул, без
особого интереса.
Я сказал:
- Я мог бы помочь вам распутаться с законом, если бы вы подбросили мне какуюнибудь
мысль насчет этой девочки Снейр.
Женщина глядела на меня, поджав губы. Мужчина же снисходительно улыбнулся,
словно держал на руках все козыри. Вдалеке завизжали шины огибающей на большой
скорости какой-то угол машины.
- Ладно, хватит играть в прятки, - сказал я быстро. - Шарп струсил. Он привез
собаку туда, откуда забрал ее. Наверное, он думал, что в доме никого нет. Конечно,
хлороформ не лучшая мысль, но малыш был перепуган до смерти.
Они не издали ни звука, ни он, ни она. Просто стояли, уставившись на меня, и все.
- О'кей, - сказал я и шагнул в угол комнаты, - я думаю, что вы - пара
порядочных подонков. Если сейчас приедет не полиция, я буду стрелять. Не думайте,
что я шучу.
Женщина очень спокойно ответила:
- Позаботься лучше о себе, советчик вшивый.
Машина промчалась вдоль улицы, затем по дорожке и резко затормозила у
крыльца. Я быстро выглянул наружу, увидел красную мигалку над ветровым стеклом,
буквы Д и П сбоку - "департамент полиции". Из машины вывалились два здоровых
костолома в штатском. Грохнулась железная калитка, топот по ступенькам.
Тяжелый кулак забарабанил в дверь. Я крикнул:
- Открыто.
Дверь распахнулась, и два фараона с пушками наготове ворвались в комнату.
Они тут же застыли на месте, уставившись на то, что лежало на полу. Револьверы
были направлены на Джерри и на меня. Меня держал на мушке краснорожий верзила в
мешковатом сером костюме.
- Руки! Быстро! Бросить оружие! - рявкнул он густым басом.
Я поднял руки, но не выпустил свой люгер.
- Полегче, - сказал я. - Его прикончила собака, а не пуля. Я частный сыщик из
Сан-Анджело. Я тут по делу.
- Да ну? - он тяжело надвинулся на меня, воткнул свою пушку мне в живот. -
Может, и так, детка. Мы разберемся.
Он поднял руку, вынул из моих пальцев пистолет и понюхал его, не отнимая от
меня своего.
- Только что стрелял, так? Прекрасненько! Кругом марш!
- Но послушайте...
- Поворачивайся кругом, детка.
Я медленно повернулся. Я еще поворачивался, а он уже сунул свой пистолет в
боковой карман и потянулся к бедру.
Я должен был сообразить, что это значит, но не успел. Может, я и слышал свист
дубинки. Почувствовать-то ее я должен был наверняка. Но единственное, что я помню,
это внезапно разлившееся у меня под ногами озеро тьмы. Я окунулся в него и пошел ко
дну... ко дну...
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Когда я очнулся, комната была полна дыма. Дым висел в воздухе тонкими
вертикальными полосами, как занавеска из бус. Два окна в дальней стене были вроде
бы открыты, но дым стоял неподвижно. Комнаты этой я никогда раньше не видел.
Я немного полежал, размышляя, потом разинул рот и завопил во всю глотку:
- Пожар!
После этого я снова повалился на кровать, и принялся смеяться. Звук моего смеха
мне не понравился. В нем было что-то идиотское, это даже я заметил.
Где-то послышались торопливые шаги, звякнул в замке ключ, и дверь отворилась.
Человек в коротком белом халате пристально посмотрел на меня. Я немного повернул
голову и сказал:
- Извини, Джек. Это не в счет. Это так, вырвалось.
Он сердито нахмурился. Лицо у него было маленькое, жесткое; глазки-бусинки. Я
его не знал.
- Может, опять хочешь смирительную рубашку? - ухмылка у него была
издевательская.
- Я в порядке, Джек, - сказал я. - В полном порядке. Я, пожалуй, сейчас
вздремну немножко.
- Так-то лучше, - проворчал он.
Дверь захлопнулась, в замке повернулся ключ, шаги удалились.
Я лежал тихо и смотрел на дым. Теперь-то я знал, что на самом деле никакого
дыма не было. Наверное, была уже ночь, потому что внутри фарфоровой лампы,
висевшей на трех цепях под потолком, горел свет. Кругом лампы по краю шли, через
один, маленькие разноцветные, оранжевые и синие, выступы. Пока я глядел на них,
они вдруг раскрылись, как маленькие иллюминаторы, и из них высунулись маленькие,
похожие на кукольные, головки, только живые. Там был человек в спортивной кепке, и
пышная, пьяная блондинка, и какой-то тощий тип с криво сидящей бабочкой на шее,
пристававший ко мне с одним и тем же вопросом:
- Какой бифштекс вам угодно, сэр, с кровью или средней поджаристости?
Я ухватился за край грубой простыни и вытер пот с лица. Потом сел и спустил ноги
на пол. Ноги оказались босыми. Одет я был во фланелевую пижаму.
Сперва ноги мои ничего не чувствовали. Через какое-то время я попытался встать,
и тут в них впились тысячи иголок и булавок. Потом пол вдруг ушел у меня из-под ног,
и мне пришлось схватиться за спинку кровати. Но я все-таки встал и пошел.
Голос за моей спиной сказал:
- У тебя белая горячка. У тебя белая горячка. У тебя белая горячка.
Судя по всему, голос был мой собственный.
На маленьком белом столике в простенке между двух окон я увидел бутылку виски
и потихоньку направился туда. Бутылка оказалась до половины полная. Это был
"Джонни Уокер". Я взял ее, сделал длинный глоток из горлышка и поставил на место.
Вкус у виски был странный. Пока это до меня медленно доходило, я успел
заметить в углу помещения раковину. Я как раз вовремя доплелся до нее, и меня
вырвало.
Я вернулся к кровати и лег. После рвоты я почувствовал жуткую слабость, зато
комната выглядела теперь более правдоподобно. Фантастические головки исчезли. Я
разглядел железные решетки на обоих окнах, тяжелый деревянный стул. Кроме него и
белого столика с какой-то подмешанной в виски наркотической отравой, никакой
мебели в комнате не было. Дверца стенного шкафа была закрыта, вероятно, заперта на
замок. Кровать была больничная, с двумя кожаными петлями, приделанными с обеих
сторон там, где должны находиться кисти рук лежащего человека. В общем, своего
рода тюрьма.
Я повернулся на бок и сморщился от боли в левой руке.
Закатав широкий рукав, я увидел пониже плеча десятка с полтора точек от уколов с
черно-синим ободком вокруг каждой.
Видно, меня, чтобы утихомирить, здорово накачали наркотиками, вот откуда эти
приступы белой горячки. Отсюда и дым, и говорящие головки на лампе. Так что виски
с подмешанной в него дрянью предназначалось, видимо, для лечения кого-то другого.
Я снова встал и начал ходить взад-вперед. Спустя немного выпил воды из-под
крана, походил и выпил еще. Полчаса методического повторения той же процедуры -
и я был готов с кем-нибудь побеседовать.
Дверца стенного шкафа была заперта, а стул оказался для меня слишком тяжелым.
Я стянул с кровати белье и спихнул матрас на пол. Под ним была проволочная сетка,
укрепленная в ногах и в изголовье двумя тяжелыми стальными пружинами дюймов по
девять длиной. Чтобы вынуть одну из них, мне пришлось потратить еще полчаса и
приложить к этому неимоверные усилия.
Я немного передохнул, попил холодной воды и подошел к двери.
- Пожар! - заорал я во всю мощь своих легких. - Пожар!
Ждать пришлось недолго. Снаружи в коридоре послышались быстрые шаги, ключ
ткнулся в дверь, замок щелкнул. Маленький человечек с глазами-бусинками, а
коротком белом халате в бешенстве распахнул дверь, шаря глазами по кровати.
Я стукнул его стальной пружиной в челюсть, а потом, когда он пошатнулся,
опустил ее ему на затылок. Он здорово сопротивлялся, и мне пришлось схватить его за
горло и наступить коленкой на лицо. Коленка у меня заболела. Как чувствовало себя
его лицо, он не сказал.
Я вытащил у него из заднего кармана дубинку, вынул из двери ключ и запер ее
изнутри. В связке оказались и другие ключи. Один из них подошел к моему стенному
шкафу. Я долго и тупо глядел на свою одежду. Потом медленно, кое-как шевеля
негнущимися пальцами, оделся. Человек на полу не двигался.
Я запер его и ушел.
Из тихого широкого коридора с паркетным полом и ковровой дорожкой
посередине белые дубовые перила, плавно изгибаясь, спускались в большой холл
первого этажа. Там было несколько закрытых дверей - больших, тяжелых,
старомодных. За дверьми ни звука. Я спустился по ковровой дорожке на цыпочках,
держась за перила.
Двери матового стекла вели из холла в вестибюль, откуда был выход на улицу.
Когда я спустился, раздался телефонный звонок. За полуотворенной дверью, из
которой в полутемный холл падала полоска света, мужской голос заговорил по
телефону.
Я подкрался к двери и, заглянув внутрь, увидел за письменным столом мужчину с
телефонной трубкой у уха. Я подождал, пока он повесит трубку, и вошел.
У него было бледное, костлявое, хмурое лицо, по бокам вытянутого длинного
черепа вились зализанные вверх на лысину редкие каштановые волосы. Он вскинул на
меня глаза, и рука его метнулась к кнопке на столе.
Я осклабился и сказал:
- Лучше не надо, начальник. Я человек отчаянный. Мне терять нечего, - и
показал ему дубинку.
На его губах застыла улыбка мороженой рыбы. Длинные бледные руки шевелились
над столом, как две больные бабочки. Одна из них начала медленно продвигаться к
боковому ящику стола.
Он с большим трудом заставил непослушный язык шевельнуться:
- Вы были очень больны, сэр. Очень серьезно больны. Я бы вам не советовал...
Я резко стукнул дубинкой по его руке, подкрадывающейся к ящику. Она сжалась,
как слизняк на горячем противне. Я сказал:
- Не болен, начальник, просто нашпигован наркотиками почти до полного
маразма. Я хочу выйти отсюда и еще хочу нормального виски. Доставайте.
Он перебирал пальцами по столу.
- Меня зовут доктор Сандстрэнд, и здесь частный госпиталь, а не тюрьма.
- Виски, - заревел я. - Дальше объяснять не надо. Частный дурдом. Неплохая
работенка. Виски.
- В медицинском шкафу, - сказал он, одышливо ловя ртом воздух.
- Руки за голову.
- Боюсь, что вы об этом пожалеете.
Я перегнулся через стол, открыл ящик, к которому безуспешно подкрадывалась его
рука, и достал оттуда автоматический пистолет. Я отложил дубинку и, обогнув стол,
открыл медицинский шкафчик на стене. В нем стояли пинтовая бутыль бурбона и три
стакана. Я взял два. Разлив виски, я протянул ему стакан:
- Вам первому, начальник.
- Я... Я не пью. Я абсолютно не переношу алкоголя, - забормотал он.
Я снова подобрал свою дубинку. Он быстро отхлебнул глоток. Я наблюдал за ним.
Кажется, виски ему не повредило. Я понюхал свой стакан и опрокинул его в глотку.
Подействовало. Я опрокинул и второй и сунул бутылку в карман пиджака.
- О'кей, - сказал я. - А теперь колись: кто засунул меня сюда? Давай быстрей, я
тороплюсь.
- По-полиция, разумеется.
- Какая полиция?
Плечи его глубже вжались в спинку кресла. Вид у него был больной.
- Человек по имени Гэлбрейт подписался под жалобой как свидетель. Все строго
законно, уверяю вас. Он офицер.
Я спросил:
- С каких это пор фараон имеет право подписывать жалобу для оформления в
психушку?
Он ничего не ответил.
- Кто колол мне наркотики до того, как меня привезли сюда?
- Этого я не могу знать. Я предполагаю, что препарат действовал уже довольно
долго.
Я потрогал подбородок.
- Два дня. Им бы следовало пристрелить меня. Меньше возни. Пока, начальник.
- Если вы выйдете отсюда, - сказал он тонким голосом, - вас тут же арестуют.
- Ну, за то, что я просто вышел, еще не арестуют, - сказал я мягко.
Когда я выходил, он все еще держал руки за головой.
Дверь на улицу была заперта на ключ, задвижку и на цепочку. Но никто, пока я ее
отпирал, не пытался остановить меня. Я вышел на старомодное крыльцо, спустился по
обсаженной цветами широкой дорожке. В темноте на дереве запел пересмешник. От
улицы участок был отгорожен белым деревянным забором. Это был дом на углу
Двадцать девятой улицы и Дескансо.
Я прошел четыре квартала на восток до автобусной остановки. Никто не поднимал
тревоги, не было видно и машины, обшаривающей фарами дома. Я спокойно дождался
автобуса и поехал в центр города, а там отправился в турецкие бани: парилка, душ
Шарко, массаж, бритье и остаток виски.
После этого я мог есть. Я поел и пошел не в свою гостиницу, зарегистрировался не
под своим именем. Местная газета, которую я прочел за следующей бутылкой виски и
содовой, известила меня о том, что некий доктор Шарп был найден мертвым в
нежилом меблированном доме на Каролина-стрит. Полиция до сих пор ломает голову
над этой неразрешимой загадкой, никакого ключа к разгадке найти пока не удалось.
Дата выхода газеты известила меня о том, что без моего ведома и согласия жизнь
мою укоротили на сорок восемь часов с лишним.
Я лег в постель, заснул, видел кошмарные сны и просыпался в холодном поту. Это
были последние симптомы. Утром я встал здоровым человеком.
Шеф полиции Фулвайдер был приземистый толстяк с беспокойными глазами и
рыжими волосами того оттенка, который на солнце кажется ярко-розовым. Он был
очень коротко острижен, и розовый череп его просвечивал сквозь розовые волосы. На
нем был желто-коричневый фланелевый костюм с накладными карманами и
рельефными швами, скроенный так, как не всякий портной сможет скроить фланель.
Он пожал мне руку, повернулся на стуле и закинул ногу за ногу, демонстрируя мне
французские фильдеперсовые носки по три или четыре доллара за пару и толстые
английские башмаки орехового цвета, ручная работа, пятнадцать-восемнадцать
долларов, и то если по сниженным ценам.
Я решил, что у него, наверное, жена с деньгами.
- А, Кармади, - сказал он, по стеклу на столе подвигая к себе мою карточку. -
Через два "а", да? По делу к нам сюда приехали?
- Мелкие неприятности, - сказал я. - Вы можете это уладить, если захотите.
Он выпятил грудь, махнул розовой рукой и заговорил на полтона ниже:
- Неприятности, - сказал он. - В нашем городке они случаются нечасто. Город
наш маленький, но очень, очень чистый. Вот я смотрю из своего окна на запад и вижу
Тихий океан. Что может быть чище? Смотрю на север - бульвар Аргелло и подножия
холмов. На восток - чудеснейший маленький деловой центр, самый чистый в мире, а
за ним райские кущи ухоженных домиков и садов. На юг - если бы у меня было
южное окно - я бы увидел самую чудесную маленькую пристань для яхт, какая только
возможна на свете.
- Свои неприятности я принес с собой, - сказал я. - Вернее, часть - другая
часть, наверное, прибежала раньше меня. Девушка по имени Изабель Снейр удрала из
дому в большом городе, а ее собаку видели здесь. Я разыскал собаку, но люди, у
которых она была, решили пойти на любые неприятности, лишь бы заткнуть мне рот.
- Вот как? - спросил шеф с отсутствующим видом. Его брови поползли на лоб.
Я, честно говоря, уже не очень хорошо понимал, кто тут кого водит за нос - я его или
он меня.
- Повернуть бы ключик в двери, а? - сказал он. - Вы все-таки помоложе меня.
Я встал, повернул ключ, вернулся на место и достал сигарету. За это время на столе
у шефа уже очутились бутылка, судя по виду, именно того, что нужно, две стопочки и
горсть кардамоновых зерен.
Мы выпили, и он щелкнул в зубах три или четыре зернышка. Мы жевали кардамон
и глядели друг на друга.
- Ну, давайте выкладывайте, - сказал он. - Теперь я в состоянии воспринимать.
- Слыхали когда-нибудь про типа по прозвищу Фермер Сейнт?
- Слыхал ли я! - он грохнул кулаком по столу так, что запрыгали кардамоновые
зернышки. - Да на нем висит чуть не сотня дел. Ведь это тот, который чистит банки?
Я кивнул, стараясь как-нибудь незаметно заглянуть ему в глаза.
- Он работает вместе с сестрой по имени Диана. Они одеваются по-деревенски и
обрабатывают государственные банки в маленьких городках. Отсюда его прозвище -
Фермер. За сестрой его тоже много чего есть.
- Я безусловно хотел бы прибрать к рукам эту парочку, - твердо сказал шеф.
- Тогда почему же вы, черт побери, этого не сделали? - спросил я.
Я совру, если скажу, что он стукнулся об потолок, но он разинул рот так широко,
что я испугался, как бы его нижняя челюсть не ударилась о коленку. Глаза вылупились,
как два печеных яйца. Струйка слюны потекла по жирной складке в уголке рта.
Наконец он захлопнул рот с изяществом парового экскаватора.
Если это была игра, то он был великий актер.
- Повторите еще раз, - прошептал он.
Я вынул из кармана сложенную газету, развернул и показал ему колонку.
- Посмотрите это сообщение об убийстве Шарпа. Ваша местная газета работает из
рук вон плохо. Тут говорится, что неизвестный позвонил в департамент, ребята
выехали туда и нашли труп в пустом доме. Это чушь собачья. Я там был. Фермер
Сейнт с сестрой там был. Ваши ребята были там вместе с нами.
- Предательство! - завопил он вдруг. - Предатель в департаменте.
Его лицо стало серым, как мышьяковая липучка для мух. Дрожащей рукой он
опрокинул еще две рюмки.
Теперь была моя очередь щелкать кардамоновые семечки.
Он опрокинул одним глотком еще стопочку и нашарил на столе коробку селектора.
Я уловил фамилию Гэлбрейт. Я пошел и отпер дверь.
Ждать нам пришлось не очень долго, но шеф успел опрокинуть еще две стопки.
Цвет лица его заметно улучшился.
Тут дверь открылась, и через порог лениво переступили кожаные мокасины того
самого рослого рыжего полисмена, который оглушил меня дубинкой. В зубах его
торчала трубка, руки в карманах. Он прикрыл плечом дверь и небрежно прислонился к
ней спиной.
Я сказал:
- Привет, сержант.
Он взглянул на меня так, словно хотел бы расквасить мне физиономию и сделать
это по возможности не торопясь.
- Значок на стол! - заорал толстый шеф. - Значок! Вы уволены!
Гэлбрейт подошел к столу, оперся на него локтем и наклонил лицо почти к самому
носу шефа.
- Что за шуточки? - спросил он басом.
- Фермер Сейнт был у вас в руках, и вы его упустили, - орал шеф. - Вы и этот
кретин Дункан. Вы позволили ему ткнуть вас дробовиком в брюхо и смыться. Все. Вы
уволены. У вас теперь будет не больше шансов найти работу, чем у маринованной
устрицы. Давайте значок!
- Какого черта вы лезете ко мне с каким-то Сейнтом? Кто это такой? - спросил
Гэлбрейт равнодушно, выпуская дым в лицо шефу.
- Он не знает! - рыдающим голосом обратился шеф ко мне. - Он не знает! Вот
с каким человеческим материалом мне приходится работать.
- В каком смысле работать? - небрежно поинтересовался Гэлбрейт.
Толстый шеф вскочил, словно его ужалила в нос пчела. Он сжал мясистый кулак и
двинул Гэлбрейта в челюсть с сокрушительной, по всей видимости, силой. Голова
Гэлбрейта откачнулась примерно на полдюйма.
- Не надо, - сказал он. - А то надорвете пупок, и что тогда будет с
департаментом?
Он оглянулся на меня и снова посмотрел на Фулвайдера:
- Сказать ему?
Фулвайдер тоже взглянул на меня, чтобы проверить, какое впечатление произвел
спектакль. Рот у меня был разинут, а на лице столько же понимания, сколько у
деревенского мальчика на уроке латыни.
- Ну скажи, - проворчал он, сжимая и разжимая кулак.
Гэлбрейт закинул толстую ногу на угол стола, выбил трубку, потянулся за
бутылкой и налил себе виски в стакан шефа. Он вытер губы и широко осклабился. Рот
у него был такой, что дантист мог бы засунуть туда по локоть обе руки.
- Когда мы с Дунком сунулись в эту малину, - сказал он спокойно, - ты лежал
холодненький на полу, а над тобой стоял долговязый тип с дубинкой. Баба стояла у
подоконника возле кучи газет. О'кей. Долговязый начинает вешать нам какую-то
лапшу на уши, тут где-то позади начинает выть собака, и мы оборачиваемся в ту
сторону, а баба в это время вынимает из-под газет двенадцатикалиберный обрез и
показывает нам. Что нам оставалось делать? Только постараться быть паиньками. Она
не могла промазать, а мы могли. У долговязого в штанах оказались еще пушки, и они
связали нас как миленьких и запихали в чулан, а там было достаточно хлороформа,
чтобы успокоить кого хочешь без всяких веревок. Потом мы услышали, как они
отчалили на двух машинах. Когда мы выбрались, жмурик валялся там один. Так что
нам пришлось состряпать эту штуку для газет попристойнее. Никаких новых концов
мы до сих пор не нашли. Ну как, вяжется с твоей историей?
- Неплохо, - сказал я. - Насколько я помню, эта женщина сама звонила в
полицию. Но я, конечно, мог ошибиться. Все остальное отлично увязывается с тем, что
я лежал оглушенный на полу и ничего больше про это не знаю.
Гэлбрейт посмотрел на меня довольно злобно. Шеф разглядывал свой большой
палец.
- Я пришел в себя в частном дурдоме, где лечат наркотиками и виски, на
Двадцать девятой улице, - сказал я. - Хозяина зовут Сандстрэнд. Они накачали меня
до такой степени, что я думал, будто я любимый десятицентовик Рокфеллера, и все
старался прыгнуть орлом вверх.
- А, этот Сандстрэнд, - задумчиво произнес Гэлбрейт. - Этот тип давно уже
зудит у нас как блоха в штанах. Может, мы сходим и дадим ему в морду, шеф?
- Ясно, что это Фермер Сейнт отправил туда Кармади, - задумчиво произнес
Фулвайдер. - Значит, у них должна быть какая-то связь. Я думаю, вам, пожалуй, стоит
съездить. И возьмите с собой Кармади. Как, хотите туда прокатиться? - спросил он
меня.
- Неужто нет? - откликнулся я с энтузиазмом.
Гэлбрейт посмотрел на бутылку. Он проговорил осторожно:
- За этого Сейнта и его сестру объявлено по куску вознаграждения. Если мы их
возьмем, как будем делить?
- Я не в счет, - сказал я. - Я на твердом жалованье с покрытием всех расходов.
Гэлбрейт снова осклабился. Он качался на каблуках, и ухмылка его излучала самое
густое дружелюбие.
- Ладненько. Машина ваша у нас в гараже внизу. Насчет нее нам позвонил какойто
япошка. Поедем на ней - мы с вами вдвоем.
- Может, вам нужна помощь, Гэл, - неуверенно пробурчал шеф.
- М-м-м. Нас с ним вдвоем и так целая куча. Он крутой мальчик, иначе бы он тут
сейчас не разгуливал.
- Отлично, - радостно сказал шеф. - Еще по маленькой на дорожку.
Но он все еще был не в своей тарелке. Он забыл про свой кардамон.
При дневном свете это было приятное место. Под окнами густо цвели кремовожелтые
бегонии, анютины глазки большим круглым ковром устилали подножие
акации. Алая вьющаяся роза на шпалере закрывала одну сторону дома, а с другой
стороны, у стены гаража, нежно щебетали среди душистого горошка бронзово-зеленые
колибри.
Можно было подумать, что здесь живет какая-нибудь состоятельная пожилая пара,
приехавшая к океану только для того, чтобы получить на старости лет как можно
больше солнца.
Гэлбрейт сплюнул на подножку моей машины, выбил свою трубку, распахнул
калитку и, поднявшись по дорожке, прижал большим пальцем медную кнопку звонка.
Мы подождали. В двери приоткрылось окошко, и длинное желтое лицо санитарки
выглянуло к нам из-под крахмального чепчика.
- Открывайте, полиция, - прорычал Гэлбрейт.
Лязгнула цепочка, отодвинулась задвижка. Дверь отворилась. За ней стояла
санитарка шести футов росту, с длинными руками и огромными кистями - идеальный
подручный палача. Вдруг с ее лицом что-то случилось - я не сразу сообразил, что это
была улыбка.
- Да это же мистер Гэлбрейт, - прощебетала она высоким и в то же время
гортанным голосом. - Как поживаете, мистер Гэлбрейт? Желаете видеть доктора?
- Ага, и сию минуту, - проворчал рослый полисмен, протискиваясь позади нее.
Мы прошли в холл. Дверь офиса была закрыта. Гэлбрейт толкнул ее. Я стоял за его
спиной, а за моей все еще чирикала огромная санитарка.
Абсолютно непьющий доктор Сандстрэнд освежался с утра пораньше из
новенькой литровой бутылки виски. Его редкие, мокрые от пота волосы колечками
прилипли к вискам, а на костлявой маске лица появилось, кажется, много новых
морщин, которых еще не было вчера вечером.
Он поспешно отдернул руку от бутылки и одарил нас своей чарующей улыбкой
мороженой рыбы. Он заметно нервничал и поэтому заговорил с нами возбужденно:
- В чем дело? В чем дело? Я, кажется, распорядился...
- Э, уймитесь, - сказал Гэлбрейт и плюхнулся на стул напротив доктора. -
Катись, сестра.
Санитарка еще что-то прочирикала и вышла. Дверь закрылась. Доктор Сандстрэнд
разглядывал мое лицо. Вид у него был не очень счастливый.
Гэлбрейт, поставив оба локтя на стол, подпирал кулаками свою выдающуюся
челюсть. Он не сводил неподвижного ядовитого взгляда с сидевшего как на иголках
доктора.
Прошло, кажется, ужасно много времени, пока он не сказал почти нежно:
- Где Фермер Сейнт?
Доктор выпучил глаза. Его кадык так и запрыгал над воротом халата. Судя по его
зеленоватым глазам, у него начиналось разлитие желчи.
- Не виляй! - загремел Гэлбрейт. - Нам все известно насчет ваших больничных
делишек. Завели тут убежище для уголовников, приторговывая наркотиками и бабами.
Но на этот раз вы пересолили, когда упрятали сюда этого сыщика из большого города.
Тут вам не помогут выпутаться даже ваши тамошние покровители. Ну давайте, где
Сейнт? И где эта девчонка?
Мне казалось, что я вроде бы ни разу не упоминал при Гэлбрейте об Изабель
Снейр - если он имел в виду эту девчонку.
Рука доктора Сандстрэнда блуждала по столу. Он и раньше заметно нервничал, но
теперь неподдельное изумление парализовало его окончательно.
- Где они? - снова заорал Гэлбрейт.
Большая дверь отворилась, и на пороге опять появилась санитарка-великанша.
- Пациенты, мистер Гэлбрейт. Пожалуйста, не забывайте о пациентах, мистер
Гэлбрейт.
- Проваливай, - бросил ей Гэлбрейт через плечо, не оборачиваясь.
Она осталась стоять у двери. Сандстрэнд наконец обрел голос. Впрочем, это был не
голос, а лишь слабый его отзвук. Он сказал еле слышно:
- Как будто вы не знаете.
Тут рука его молниеносно метнулась к карману халата и назад, поблескивая дулом
револьвера. Гэлбрейта сдуло со стула в сторону. Доктор выстрелил в него дважды и
дважды промазал. Я взялся за пистолет, но не стал вынимать его. Гэлбрейт, лежа на
полу, смеялся. Правая рука его пошарила под мышкой и вынырнула оттуда с люгером,
похожим на мой. В ту же секунду раздался выстрел.
Длинное лицо доктора не изменилось. Я не увидел, куда попала пуля. Голова его
стала наклоняться вперед и ударилась о крышку стола, пистолет с грохотом свалился
на пол. Он лежал лицом на столе и не шевелился.
Гэлбрейт направил свою пушку на меня и поднялся с пола. Я снова посмотрел на
пистолет. Теперь я был уверен, что он мой.
- Замечательный способ получить информацию, - заметил я, ни к кому в
особенности не обращаясь.
- Убери руки, сыщик. Ты в эту игру не играешь.
Я убрал руки.
- Неглупо, - сказал я. - Я полагаю, всю сцену разыграли только для того, чтобы
убрать дока.
- Он стрелял первым, разве нет?
- У-ту, - согласился я вяло. - Он стрелял первым.
Санитарка бочком пробиралась вдоль стены в мою сторону. С того момента, как
Сандстрэнд потянулся к пистолету, она не издала ни звука. Теперь она уже почти
поравнялась со мной. Слишком поздно я вдруг увидел, как сверкнули костяшки ее
увесистого кулака. Увидел, что рука ее густо заросла волосами.
Я увернулся, но недостаточно быстро. Сокрушительный удар, казалось, расколол
мою голову пополам. Меня отшвырнуло к стене, колени наполнились водой, а мозг изо
всех сил старался удержать правую руку в кармане, не давая ей выхватить пистолет.
Я выпрямился. Гэлбрейт выжидательно косился на меня.
- Не слишком ловко вышло, - сказал я. - Мой люгер все еще у тебя.
Постановочка немножко не удалась, а?
- Я смотрю, ты просек, в чем дело, сыщик?
В наступившей паузе раздался визгливый голос санитарки:
- Бог ты мой, у этого парня башка как слоновья нога. Я об нее весь кулак себе
разбил к чертям собачьим.
В маленьких глазках Гэлбрейта стояла смерть.
- Что там наверху? - спросил он санитарку.
- Вчера ночью оттуда убрали всех. Что, может, стукнуть его еще разок?
- Зачем? Он ведь не стал хвататься за пушку. Он не по зубам тебе, детка. Пусть
покушает свинца.
Я сказал:
- На такой работе вам надо бы брить детку два раза в день.
Санитарка ухмыльнулась и сдвинула накрахмаленный чепчик с длинным
белокурым париком набекрень. Из-под белого халата она, точнее, он достал пистолет.
Гэлбрейт сказал:
- Это была самозащита, ясно? Ты стал ссориться с доком, но он стрелял первым.
Веди себя смирно, и мы с Дунком так это и запомним.
Левой рукой я почесал подбородок.
- Послушай, сержант. Я не хуже других понимаю шутки. В том доме на
Каролина-стрит ты жахнул меня дубинкой и не стал об этом рассказывать. И я тоже не
стал. Я решил, что у тебя были на то причины и что в свое время ты мне о них
расскажешь. Я, может, и сам догадываюсь, что это за причины. Я думаю, ты знаешь,
где Сейнт, или можешь узнать. А Сейнт знает, где эта девочка Снейр, потому что у
него была ее собака. Давай договоримся так, чтобы каждый из нас получил то, что ему
надо.
- Мы уже получили, что хотели, болван. Я обещал доку, что привезу тебя назад и
дам ему поиграть с тобой. Я оставил тут Дунка, одетого санитаркой, чтобы он помог
доку с тобой управиться. Но на самом деле мы хотели управиться с ним.
- Ясно, - сказал я. - А что же получаю от этого я?
- Ну, может, поживешь чуть подольше.
Я сказал:
- Ага. Ты только не подумай, что я тебя разыгрываю, но взгляни на окошко в
стене позади тебя.
Гэлбрейт не пошевелился и ни на секунду не отвел от меня глаз. Довольная
ухмылка скривила его губы.
Дункан, актер на дамские роли, глянул - и заорал не своим голосом.
Маленькое квадратное закрашенное окошко высоко в углу задней стены комнаты
распахнулось совершенно бесшумно. Я смотрел туда, мимо Гэлбрейтова уха, прямо в
черное дуло автомата на подоконнике, в жесткие черные глаза позади него.
Голос, который, когда я слышал его в последний раз, успокаивал собаку, произнес:
- Как насчет того, чтобы бросить железку, сестренка? А ты, у стола, клешни
вверх!
Верзила-полицейский задохнулся. Потом лицо его словно окаменело. Он
стремительно развернулся, и люгер громко, резко кашлянул - один раз.
Я упал на пол в тот момент, когда автомат дал короткую очередь. Гэлбрейт
скорчился у стола и рухнул на пол, странно вывернув ноги. Из носа и изо рта его
выступила кровь.
Полицейский в халате санитарки стал бледнее накрахмаленного чепчика. Его
пистолет отскочил в сторону, а руки пытались уцепиться за потолок.
Наступила невероятная, оглушительная тишина. Воняло пороховым дымом.
Фермер Сейнт заговорил, обращаясь со своего насеста у окошка к кому-то в саду.
Где-то громко открыли и захлопнули дверь, кто-то пробежал по холлу. Дверь
нашей комнаты широко распахнулась. Вошла Диана Сейнт с парой автоматических
пистолетов. Высокая, красивая женщина, изящная и смуглая, с распущенными
черными волосами, две тонкие руки в перчатках держали по пистолету.
Я поднялся с пола, подняв вверх обе руки. Она обратилась к Сейнту, не глядя в его
сторону:
- О'кей, Джерри. Я их подержу.
Голова, плечи и автомат Сейнта исчезли из оконного проема, остались только
синее небо и тонкие, редкие ветви какого-то высокого дерева.
Послышался тяжелый стук - это прыгнули с лестницы на деревянное крыльцо.
Теперь нас было в комнате пять статуй, из них две опрокинутые.
Кому-то надо было двинуться с места. Ситуация требовала еще двух трупов. У
Сейнта не было другого выхода. Ему нужно было чисто убрать за собой.
Мой трюк не сработал первый раз, когда он не был трюком. Я решил попробовать
еще раз, когда он уже им был. Я взглянул поверх плеча женщины, растянул на лице
зверскую ухмылку и сказал хрипло:
- Привет, Майк. Как раз вовремя.
Я, конечно, не обманул ее, но зато вывел из себя. Она напряглась и выстрелила в
меня из правого пистолета. Для женщины пистолет был великоват - отдача заставила
руку дрогнуть. Вместе с ней дрогнула и вторая. Я не заметил, куда попала пуля. Я
бросился под пистолеты.
Плечом я ударил ее в бедро. Она качнулась назад и стукнулась головой о косяк
двери. Я довольно-таки нелюбезно вышиб пистолеты у нее из рук, захлопнул дверь и
дотянулся до ключа. Повернув его, я поскорее отполз от острого высокого каблука,
норовившего прикончить то, что оставалось от моего искромсанного носа.
Дункан сказал:
- Класс! - и потянулся к своему валявшемуся на полу пистолету.
- Карауль вот то окошко, если тебе не надоело жить, - заорал я на него.
Я уже обогнул стол и тащил из-под мертвого доктора Сандстрэнда телефон, тащил
его как можно дальше в сторону от двери, насколько позволял провод. Я улегся на пол
и, лежа на животе, принялся набирать номер.
При виде телефона глаза Дианы ожили. Она хрипло завизжала:
- Они поймали меня, Джерри! Они меня поймали!
Автоматные очереди начали разносить дверь, пока я ревел и рычал в ухо сонному
дежурному сержанту.
Куски штукатурки и дерева летали, как кулаки на ирландской свадьбе. Тело
доктора Сандстрэнда тряслось от попадавших в него пуль, словно его оживила
свинцовая лихорадка. Я отшвырнул телефон, подобрал Дианины пистолеты и
подкрался сбоку к двери. Сквозь широкую щель виднелась ткань. Я в нее выстрелил.
Что делал Дункан, я не видел. Через секунду я это узнал. Пуля, которая не могла
влететь через дверь, пробила наискосок подбородок Дианы. Она снова упала на пол и
больше уже не поднималась.
Другая пуля, которая не могла влететь через дверь, приподняла мою шляпу. Я
покатился по полу и заорал на Дункана. Дуло его пистолета, следуя за мной, медленно
описывало дугу. Изо рта его вырывалось звериное рычание. Я снова заорал.
Вдруг четыре круглых красных пятна прочертили на белом халате санитарки
косую линию на уровне груди. Они успели расползтись даже за то очень короткое
время, пока Дункан падал.
Где-то завыла сирена. Это была моя, родная сирена, и она выла все громче и
громче.
Автомат умолк, и в дверь стали бить ногами. Она трещала, но пока держалась на
замке. Я всадил в нее еще пару пуль, стараясь попадать подальше от замка.
Сирена стала громче. Сейнту пора было уходить. Я услышал его бегом
удалявшиеся по холлу шаги. Хлопнула дверь. За домом, на аллее взревел стартер
автомобиля. Шум отъезжающей машины затихал по мере того, как приближающийся
вой сирены достигал хрипло-визгливого крещендо. Я склонился над женщиной. На
лице и волосах ее была кровь, спереди на пиджаке большие мокрые пятна. Я коснулся
ее лица. Она, с трудом поднимая тяжелые веки, медленно открыла глаза.
- Джерри... - прошептала она.
- Убит, - невесело соврал я. - Где Изабель Снейр, Диана?
Глаза закрылись. На ресницах заблестели слезы, слезы умирающей.
- Где Изабель Снейр, Диана? - голос мой звучал умоляюще. - Будь добра,
скажи мне. Я не легавый, я ее друг. Скажи мне, Диана.
Я вложил в свой голос всю нежность и тоску, какие только у меня еще оставались в
запасе.
Глаза ее полуоткрылись. Снова шепот:
- Джерри...
Шепот стих, и глаза закрылись снова. Затем губы еще раз шевельнулись и
выдохнули слово, звучавшее как что-то вроде "Монти".
Это было все. Она умерла.
Я медленно встал и стал слушать вой сирен.
Дело шло к вечеру. В высоком здании через улицу кое-где уже зажигались огни.
Всю вторую половину дня я провел у Фулвайдера в управлении. Двадцать раз я
пересказывал свою историю. Все, что я счел уместным рассказать, было от слова до
слова чистой правдой.
Взад-вперед носились полицейские, эксперты по баллистике и отпечаткам,
регистраторы, репортеры, полдюжины городских должностных лиц и даже один
корреспондент Ассошиэйтед Пресс. Корреспонденту не понравилось официальное
заявление для печати, и он так и сказал.
Толстый шеф был потен и недоверчив. Его пиджак висел на стуле, рубашка под
мышками почернела, а короткие красные волосы закурчавились, как от химической
завивки. Он не знал, что я знаю, а чего нет, и из-за этого не решался мной командовать.
Все, что он мог, - это по очереди то орать на меня, то, хныча, жаловаться мне,
стараясь в промежутках между всем этим меня напоить.
Я потихоньку напивался, и мне это нравилось.
- Ну не может же быть, чтобы никто вообще ничего не сказал! - в сотый раз
набрасывался он на меня.
Я опять выпил, и с самым глупым видом отрицательно помахал рукой.
- Ни слова, шеф, - сказал я, таращась на него, как сова. - Ни словечка. Вы же
знаете, я такой парень, я бы вам сказал. Они слишком внезапно умирали.
Он обхватил голову и сжал ее.
- Чертовски странно, - криво усмехнулся он. - Четверо убитых на полу, а вы
даже не поцарапаны:
- Просто я один сообразил, что для здоровья будет лучше лечь на пол до того, как
в меня попали, - скромно объяснил я.
Он ухватил себя за правое ухо и потянул.
- Вы пробыли у нас три дня, - вздохнул он. - За эти три дня у нас произошло
больше преступлений, чем за три года до вашего приезда. Это бесчеловечно. Мне
кажется, что я брежу.
- Я не виноват, шеф, - пробормотал я. - Я приехал разыскивать девушку. Я и
теперь ее ищу. Не я велел Сейнту с сестрой скрываться в вашем городе. Когда я
наткнулся на них, я тут же дал вам знать, а ваши собственные ребята не дали. Я не
палил в доктора Сандстрэнда прежде, чем он успел что-нибудь рассказать. Я до сих
пор не имею понятия, зачем туда сунули эту фальшивую санитарку.
- Я тоже, - прохныкал Фулвайдер. - Но ваши чертовы пушки насквозь
продырявили и меня с моей службой. У меня теперь столько шансов вылететь, что
лучше, наверное, сразу плюнуть на все и заняться рыбалкой.
Я опрокинул еще стаканчик и весело икнул.
- Не говорите так, шеф, - умоляюще сказал я. - Вам однажды уже удалось
навести порядок в этом городе, и вы наведете его опять. Считайте, что это было просто
не очень удачное приземление и вас здорово тряхануло.
Он прошелся вокруг офиса, попытался пробить кулаком в наружной стене дырку,
потом снова плюхнулся в свое кресло, исподлобья взглянул на меня, потянулся за
бутылкой, но подумал и поставил ее на место. Видимо, он решил, что виски лучше
поможет ему, если попадет в мой желудок.
- Давайте договоримся, - проворчал он. - Вы возвращаетесь к себе в СанАнджело,
а я забываю о том, что доктора Сандстрэнда пристрелили из вашего
пистолета.
- Нехорошо так разговаривать с человеком, который пытается заработать на кусок
хлеба, шеф. Вы же знаете, как мой пистолет оказался там.
На мгновение его лицо снова потемнело. Он оглядел меня с головы до ног, снимая
мерку для гроба. Потом лоб его разгладился, он хлопнул ладонью по столу и
добродушно согласился:
- Вы правы, Кармади. Я и сам бы не смог иначе поступить. Ведь найти эту
девочку - ваш долг, не правда ли? О'кей, возвращайтесь в гостиницу и малость
отдохните. Я сегодня вечером еще поработаю здесь, а завтра утром увидимся.
Я выпил на посошок еще маленькую - все, что оставалось в бутылке. Чувствовал
я себя замечательно. Дважды пожав ему руку по зигзаообразно ломаной линии,
покинул офис. По всему коридору вспыхнули электрические лампочки.
Я спустился со ступенек здания муниципалитета и свернул за угол к полицейскому
гаражу. Мой родной синий "крайслер" снова стоял здесь. Я бросил изображать
пьяного, сел в машину и по боковой улочке спустился к берегу океана, а там пошел
пешком по широкой асфальтовой дорожке в сторону Гранд-отеля, где от берега
отходили два нарядно освещенных пирса с увеселительными заведениями.
Сумерки уже сгущались. На яхтах, качавшихся на якоре вдоль волнореза,
зажигались мачтовые огни. Возле белой жаровни с решеткой стоял человек,
переворачивавший длинной вилкой сосиски, и гудел как паровоз:
- Люди, проголадывайтесь скорее! Вас ждут чудные горяченькие собачки! Люди,
вырабатывайте желудочный сок!
Я зажег сигарету и стоял рядом, глядя на море. Вдруг вдалеке, у самого выхода из
гавани, зажглись огни на каком-то большом корабле. Я долго смотрел на них, но они
не двигались. Показывая пальцем на огни, я обернулся к сосисочнику:
- Стоит на якоре?
Он внимательно оглядел носы своих ботинок и презрительно сморщился.
- А, это чертово плавучее казино. Они его называют "Круиз в никуда", потому что
оно никуда не плывет. Если, на ваш вкус, тут на пирсе шлюхи танцуют танго слишком
благопристойно, попробуйте, поезжайте туда. Да, сэр, хороший корабль, называется
"Монтечито". Как насчет сочной горячей "собачки?"
Я положил ему на стойку, четверть доллара.
- Съешьте сами. А откуда тут отправляются такси?
Пистолета у меня с собой не было. Я отправился в гостиницу взять запасной.
Диана Сейнт, умирая, произнесла: "Монти".
Может быть, она просто не дожила, чтобы закончить слово "Монтечито".
В гостинице я лег и заснул словно под наркозом. Проснулся я страшно голодный.
Было восемь вечера.
От гостиницы за мной потянулся хвост, но быстро отстал. Конечно, в таком тихом
маленьком городке, где не было преступлений, полисмены просто не могли выучиться
настоящей слежке.
За сорок центов это был довольно длинный переезд. Морское такси - старая, не
приспособленная к пассажирским перевозкам моторка, - пробиралось между
стоящими на якоре яхтами, огибая волнорез. Нас начало подкидывать на волнах.
Кроме меня, в нашей компании был сидевший у руля угрюмый гражданин довольно
бандитского вида да две нежные парочки, которые начали облизывать друг друга, как
только фонари набережной остались позади.
Я глядел назад на городские огни и старался удержать на месте свой просившийся
наружу обед. Разбросанные тут и там алмазные точки огней превратились в
выставленный в витрине ночи бриллиантовый браслет. Потом они стали на гребне
волны сиявшим оранжево-желтым размытым пятном. Такси взлетало на невидимые
водяные горы и скользило вниз, как серфинг. В воздухе стоял густой холодный туман.
Огоньки "Монтечито" выросли до размера иллюминаторов. Такси, накренившись
под углом в сорок пять градусов, описало широкую дугу и причалило точно к ярко
освещенному трапу.
Мальчик в тесной синей тужурке со сливовыми глазами и гангстерской ухмылкой
подал руки девушкам, внимательно окинул глазами их эскорт и помог всем подняться
наверх. Взгляд, каким он смерил меня, кое-что говорил о нем. Выражение, с каким он
посмотрел туда, где должна была быть совершенно незаметна кобура моего
револьвера, говорило о нем еще больше.
- Нельзя, - сказал он мягко. - Нельзя.
Он мотнул подбородком в сторону таксиста. Таксист накинул на конец трапа
короткую веревочную петлю, выбрался на ступеньку и встал позади меня.
- Нельзя, - промурлыкал мальчишка в тужурке. - С оружием на борт нельзя.
Извините.
- Это просто деталь моего костюма, - объяснил я. - Я частный сыщик. Я сдам
его в гардероб.
- Извини, дядя. У нас оружие не сдают. Давай назад.
Таксист просунул руку под мой правый локоть. Я попытался высвободиться.
- Давайте назад в лодку, - пробурчал он за моей спиной. - Сорок центов я вам
верну, мистер. Поехали.
- Тьфу, - плюнул я на Синюю Тужурку. - Не надо вам моих денег, так не надо.
Но это же черт знает что за манера обращаться с посетителями.
Я уже сидел в лодке. Последнее, что я видел, когда такси отчалило и закачалось на
волнах, была эта тихая любезная улыбочка. Ехать, вот так оставляя позади эту елейную
улыбочку, - это бесило меня больше всего.
Обратный путь показался значительно длиннее. Я не заговаривал с таксистом, а он
- со мной. Когда я вылезал на причал у пирса, он с издевкой бросил мне вслед:
- Как-нибудь в другой раз, сыщик, когда мы не будем так заняты.
С полдюжины дожидавшихся такси завсегдатаев глазели на меня. Я прошел мимо
них, мимо дверей в зал ожидания на причале, к лестнице, которая вела на берег.
Здоровенный рыжеволосый оборванец в грязных тапочках, измазанных мазутом
штанах и драной синей фуфайке бегом скатился по ступенькам и налетел прямо на
меня. Я остановился и на всякий случай приготовился.
Он мягко спросил:
- Что, брат сыщик? Не пускают на этот чертов пароход без подмазки?
- А тебе какое дело?
- У меня есть уши.
- А ты кто?
- Зови меня просто Рыжий.
- Пропусти, Рыжий, я занят.
Он грустно улыбнулся и ткнул меня в левый бок.
- Из-под летнего костюма эта пушка малость выпирает. Хочешь попасть на борт?
Это можно сделать, если с умом.
- И сколько стоит ум?
- Пятьдесят монет. Десять сверху, если обратно придется везти тебя раненого.
Я шагнул к лестнице.
- Эй, - быстро крикнул он вдогонку. - Двадцать пять я, так и быть, скину.
Может, обратно поедешь с друзьями, а?
Я поднимался дальше. Только через четыре ступеньки я обернулся и сказал:
- Продано, - и опять зашагал вверх.
Там, где начинался ярко освещенный увеселительный пирс, сверкал огнями битком
набитый народом, несмотря на сравнительно ранний час, зал танго. Я вошел,
прислонился к стене и смотрел, как вспыхивают на электрическом индикаторе серии
чисел, смотрел на игорный стол; под которым крупье подавал знаки своему игроку
резким ударом колена.
Широкое синее пятно у стены рядом со мной приобрело очертания человеческой
фигуры; запахло мазутом. Мягкий, глубокий, грустный голос проговорил:
- Там понадобится помощь?
- Я разыскиваю одну девушку, но искать ее я пойду сам. А чем вообще
занимаешься ты? - Я не смотрел в его сторону.
- Да так, доллар тут, доллар там. Я люблю поесть. Я был раньше в полиции, но
они меня вышибли.
Это мне понравилось.
- Ты, наверное, высовывался, - сказал я, глядя, как "свой" игрок большим
пальцем передвигает карточку на проигрышный номер и как крупье кладет свой
большой палец на ту же клетку и потихоньку убирает карточку.
Я почувствовал, что Рыжий улыбается.
- Я смотрю, ты уже познакомился с нашим городком. Здесь все на этом вот
вертится. У меня лодка с подводным двигателем. А там я знаю грузовой люк и могу его
отпереть. Один парень время от времени передает мне оттуда грузы. Весь народ там
обычно на палубах, а внизу почти никого не бывает. Тебе это подходит?
Я достал бумажник, отсчитал двадцать пять долларов, скомкал бумажки и не глядя
сунул вправо. Комок спрятался в пропитанный мазутом карман.
- Спасибо, - мягко сказал Рыжий и пошел к выходу. Я подождал немного и
отправился за ним. Несмотря на сутолоку, потерять его было трудно - рыжая голова
маячила высоко над толпой.
Мы прошли мимо пристани для яхт, мимо второго увеселительного пирса, за
которым фонари стали попадаться все реже, а толпа постепенно сошла на нет.
Короткий черный мол тянулся от берега, вдоль всей его длины качались привязанные
лодки. Мой Рыжий свернул туда.
Он дошел почти до самого конца и остановился над деревянной лесенкой.
- Я пригоню ее сюда. Пока мотор разогреется, придется немного пошуметь.
- Послушай, - сказал я. - Я забыл. Мне позарез нужно позвонить одному
человеку.
- Это можно устроить. Иди сюда.
Он повел меня дальше, к самому концу мола, опустился на колени, звякнул
ключами на цепочке и отомкнул висячий замок. Потом поднял крышку маленького
люка, вытащил оттуда телефон и, сняв трубку, послушал гудок.
- Все еще работает, - в его голосе послышалась усмешка. - Каким-то жуликам
понадобилось тут его устроить. Не забудь потом защелкнуть замок.
Он бесшумно растворился в темноте. Минут десять я слушал, как плещется о
столбы мола вода; время от времени во мгле слышалось хлопанье крыльев - наверное,
какой-то плохо спавшей чайки. Где-то вдалеке взревел и ревел еще минут пять мотор.
Потом шум внезапно оборвался. Прошло еще несколько минут. Что-то мягко
толкнулось у подножия лестницы, и приглушенный голос внизу сказал:
- Все готово.
Я поспешил назад к телефону, набрал номер и спросил Фулвайдера. Мне сказали,
он пошел домой. Я набрал другой номер. Подошла женщина. Я попросил шефа, сказав,
что звонят из управления.
Я снова ждал. Наконец раздался жирный, так и отдававший картошкой на сале
голос шефа:
- Да? Неужели нельзя дать человеку поесть? Кто это?
- Кармади, шеф. Сейнт на "Монтечито". Ужасно жалко, что это за пределами
ваших полномочий.
Он начал орать как сумасшедший. Я не стал дожидаться паузы, повесил трубку и,
сунув телефон назад в его уютную оцинкованную норку, запер крышку. Потом
спустился по лестнице к Рыжему.
Его большой черный быстроходный катер скользил по блестящей, как нефть, воде.
Мотор не издавал ни звука, только у борта бурлила и шипела вода.
Городские огни снова превратились в желтое пятно над черной водой, а борта
славного "Монтечито" снова выросли и засияли иллюминаторами, четко
обрисовываясь на фоне черного океана.
Со стороны океана борт не освещался прожектором. Рыжий сбавил обороты почти
до нуля, свернул под выступом кормы и в полной темноте двинулся вдоль скользкой
металлической обшивки так же уверенно, как член клуба двигается по ковровой
дорожке своего вестибюля.
Высоко над нами обозначились неясные очертания двустворчатой железной двери.
Ближе к нам опускалась в воду толстая, ржавая, покрытая слизью якорная цепь. Катер
ткнулся носом в старую обшивку "Монтечито", и под нашими ногами на дне лодки
заплескалась вода. Над моей головой выросла большая тень экс-полицейского. В
темноту улетела свернутая веревка. Там она зацепилась за что-то и упала назад в лодку.
Рыжий туго натянул ее и обмотал вокруг какого-то выступа на корме лодки.
Он тихо сказал:
- Она встает на дыбы, как призовая лошадь. Нам надо лезть по этим
перекладинам.
Я взялся за руль и старался держать нос катера плотно прижатым к грязному
скользкому корпусу корабля, пока Рыжий добирался до спускавшейся по обшивке
борта железной лесенки. Сопя, он подтянул еле различимое во мраке свое большое,
согнутое под прямым углом тело на нижнюю ступеньку; тапочки его скользили по
мокрым перекладинам.
Через некоторое время наверху что-то скрипнуло, и туманную мглу прорезала
слабая полоска желтоватого света, на фоне которой выглядывала вниз голова Рыжего.
Я полез за ним. Работа оказалась не из легких, так что я, приземлившись в грязном,
пропитанном кислой вонью и набитом ящиками и бочонками трюме, долго не мог
отдышаться. Из-под ног разбегались, прячась в темные углы, крысы. Верзилалодочник
коснулся губами моего уха:
- Отсюда нам нетрудно будет добраться до якорного ката, а там в котельную
ведет коридорчик. У них всегда работает один запасной котел - для горячей воды -
и генератор. Там только один человек. С ним я справлюсь. Это не то, что команда
наверху - там ребята посерьезнее.
В котельной - я тебе покажу - есть вентилятор без решетки. Выходит на палубу.
Там уже твое дело.
- У тебя на борту, наверное, куча родственников, - сказал я.
- Да нет. Просто когда живешь на побережье, приходится слышать всякие вещи.
И потом, почем ты знаешь, может, я из такой команды, которая решила во что бы то ни
стало опрокинуть эту вшивую лоханку? Ты назад быстро вернешься?
- Когда я кувырнусь за борт, грохот, наверное, будет жуткий, - сказал я. - На,
держи.
Я выудил из бумажника еще пару банкнотов и протянул ему.
Он покачал рыжей головой.
- М-м. Это за обратное путешествие?
- Я оплачиваю его вперед, - сказал я. - Даже если оно мне не понадобится.
Давай бери, пока я не начал реветь.
- Ну... спасибо, брат. Ты хороший парень.
Мы стали пробираться между бочками и ящиками. Впереди был проход,
освещенный тусклой желтой лампочкой, а за ним - узкая железная дверь. За дверью
находился якорный кат, и оттуда по коридорчику мы добрались до закапанной
машинным маслом лесенки, которая вела вниз. Внизу было слышно тихое шипение
масляных горелок, и мы, осторожно пробираясь вдоль груд железа, пошли на звук.
Заглянув за угол, мы увидели маленького грязного итальянца в темно-красной
шелковой рубашке, который сидел под голой лампочкой на скрепленном проволокой
сломанном конторском стуле и при помощи очков в стальной оправе и черного
обгрызенного пальца читал газету.
Рыжий ласково окликнул его:
- Эй, Коротыш. Как поживают твои маленькие бамбино?
Итальяшка разинул рот и вскочил. Рыжий ударил его. Мы положили малыша на
пол и разорвали его пурпурную рубаху на полосы для кляпа и веревок.
- Нехорошо, конечно, бить очкариков, - вздохнул Рыжий. - Но другого выхода
не было. Когда ты полезешь по вентилятору, грохот будет адский - здесь, внизу. Тамто
наверху никто ничего не услышит.
Я сказал, что по мне все идет лучше некуда, и мы, оставив связанного итальянца на
полу, отыскали вентилятор без решетки. Я пожал Рыжему руку, выразил надежду
увидеть его еще когда-нибудь и полез по лестнице внутри вентиляционной трубы.
Там было холодно и темно, хоть глаз выколи. Вниз по трубе тянулся пропитанный
туманом воздух, и подъем показался мне ужасно длинным. Часа через полтора - а по
времени через три минуты - я добрался до палубы и осторожно высунул голову из
дыры. Сбоку от меня белел ряд накрытых парусиной шлюпок. В темноте между ними
раздавался взволнованно-нежный шепот. Снизу доносился тяжелый пульсирующий
грохот музыки. Над головой светился мачтовый огонь, и несколько тусклых звезд
угрюмо взирали вниз сквозь полупрозрачную дымку тумана.
Я прислушался, но сирены полицейского катера не было слышно. Я выбрался из
вентилятора и спустился на палубу.
Шепталась парочка, обнявшаяся под одной из шлюпок. На меня они не обратили
решительно никакого внимания. Я пошел вдоль палубы, мимо закрытых дверей трех
или четырех кают. Сквозь жалюзи двух из них пробивалось немного света. Я
прислушался, но не услышал ничего, кроме доносившегося снизу, с главной палубы
шума веселья.
Я шагнул туда, где тень была погуще, набрал в легкие побольше воздуха и завыл -
длинным полувоем-полурычанием серого лесного волка, когда он одинок и голоден, и
далеко от дома, и злобы в нем накопилось столько, что хватит на семерых волкодавов.
Ответом мне было низкое, глухое завывание овчарки. Где-то поодаль в темноте
палубы взвизгнула девушка, и мужской голос произнес:
- Я думал, все алкаши тут уже надрались вмертвую.
Я выпрямился и, на ходу вытаскивая пистолет, бросился на лай. Он шел из каюты
на той стороне палубы.
Я приложил ухо к двери и услышал ласково успокаивающий собаку мужской
голос. Лай прекратился, пес еще раз или два зарычал и умолк. В двери, к которой я
прислонялся, повернули ключ.
Я отскочил и упал на одно колено. Придерживаемая длинной смуглой рукой дверь
приоткрылась. Отсвет неяркого палубного фонаря блеснул на черных волосах. Я
поднялся и с размаху опустил рукоять пистолета на высунувшуюся голову. Человек в
дверях наклонился вперед и мягко упал в мои объятия. Я втащил его в каюту и толкнул
на застеленную койку.
После этого я прикрыл дверь и снова запер ее. На противоположной койке, поджав
ноги, застыла небольшого роста девушка с широко раскрытыми глазами. Я сказал:
- Привет, мисс Снейр. Трудновато было вас отыскать. Хотите домой?
Фермер Сейнт перевернулся и сел, держась за голову. Он сидел так не шевелясь,
уставившись на меня своими пронзительно-черными глазами. Губы его растянулись в
почти добродушной улыбке.
Я обвел глазами каюту, не понимая, куда могла деваться собака, но потом заметил
вторую, внутреннюю дверь. Я снова взглянул на девушку.
Глядеть там особо было не на что - впрочем, самые большие неприятности и
случаются обычно из-за таких вот незаметных людей. Она скорчилась на койке,
подтянув к подбородку колени. Один глаз ее закрывала прядь волос. На ней было
вязаное платье, гольфы и спортивные туфли с закрывавшими подъем широкими
язычками. Из-под подола платья выглядывали голые костлявые коленки. Она была
похожа на школьницу.
Я похлопал Сейнта по карманам, но оружия у него не было. Он насмешливо глядел
на меня.
Девушка подняла руку и откинула со лба волосы. Она смотрела на меня так, словно
я был за полкилометра отсюда. Потом дыхание ее прервалось, и она заплакала.
- Мы женаты, - сказал Сейнт. - Она думает, что вы намерены всадить в меня
всю вашу обойму. А с волчьим воем вы это неплохо придумали.
Я не ответил. Я прислушался. Но снаружи не доносилось ни звука.
- Как вы узнали, где искать?
- Мне сказала Диана - перед смертью, - сказал я грубо.
В глазах его мелькнула боль.
- В это я не верю, сыщик.
- Вы же сбежали и бросили ее в ловушке. Чего же вам еще было ждать?
- Я думал, легавые не станут палить в женщину, а снаружи у меня был шанс хоть
что-то сделать. Кто ее?
- Один из людей Фулвайдера. Вы в него попали.
Голова его резко дернулась назад, и в лице на секунду появилось какое-то дикое
выражение. Он криво улыбнулся и взглянул на все еще ревевшую девушку.
- Ничего, лапочка, все будет хорошо. Тебя я вытащу.
Он обернулся ко мне.
- Положим, я выйду отсюда без шума. Можно будет сделать так, чтобы не
впутывать ее в это дело?
- Что значит "без шума"? - поинтересовался я.
- На этом корабле у меня куча друзей, сыщик. Вам кажется, что вы кончили, а вы
еще и не начинали.
- Вы сами ее впутали, - сказал я. - И вытащить ее вам не удастся. За все надо
платить.
Он медленно кивнул, уставившись в пол у своих ног. Девушка было перестала
плакать, вытерла щеки и опять разревелась.
- Фулвайдер знает, что я здесь? - медленно спросил Сейнт.
- Угу.
- Это вы ему сказали?
- Угу.
Он пожал плечами.
- Что ж, с вашей колокольни это, наверное, правильно. Конечно. Только если
меня сцапает Фулвайдер, я уже ничего никому не скажу. Мне бы с окружным
прокурором поговорить, может, я и убедил бы его, что она тут ни при чем, во всем, что
касалось моей работы, она ни сном ни духом.
- Об этом вы тоже могли бы подумать раньше, - сказал я зло. - Не надо было
возвращаться к Сандстрэнду и косить из вашей машинки всех подряд.
Он откинул голову и засмеялся.
- Не надо? Положим, вы отвалили какому-нибудь типу десять кусков за
протекцию, а он за ваши же денежки хватает вашу жену и запихивает ее в тухлую
психушку к знакомому жулику, а вам велит убираться подальше, если не хотите, чтобы
вашу жену завтра выкатило прибоем на берег? Что бы вы сделали? Мило улыбнулись в
ответ или, прихватив железку потяжелее, пошли бы потолковать с этим типом?
- Ее тогда уже там не было, - сказал я. - Просто вам позарез надо было убить
кого-нибудь, как алкашу - опохмелиться. К тому же, если бы вы не носились так с
этой собакой, пока она не убила человека, ваш покровитель бы не перетрусил и не
продал бы вас.
- Я люблю собак, - спокойно ответил Сейнт. - Я вообще, когда не на работе,
вполне нормальный парень.
Просто я не выдерживаю, когда на меня начинают давить со всех сторон.
Я прислушался. На палубе по-прежнему не было слышно ни звука.
- Послушайте, - сказал я быстро. - Я вам предлагаю свою игру. Под грузовым
люком у меня стоит лодка, и я попытаюсь доставить девушку домой прежде, чем они
ее хватятся. Что будет с вами - меня не касается. Для вас я и палец о палец не ударю,
хоть вы и любите собак.
Девушка вдруг сказала упрямым детским голосом:
- Я не поеду домой! Я ни за что не поеду домой!
- Через год вы будете благодарить меня, - рявкнул я на нее.
- Он прав, лапочка, - сказал Сейнт. - Смывайся вместе с ним, и поскорее.
- Не пойду, - сердито пискнула девушка. - Никуда я не пойду, и все.
Разорвав тишину палубы, в дверь с той стороны грохнуло что-то твердое. Мрачный
голос крикнул:
- Открывайте! Именем закона!
Я быстро вскочил спиной к двери, не сводя глаз с Сейнта. Через плечо я спросил:
- Фулвайдер здесь?
- Здесь, - загремел жирный голос шефа. - Кармади?
- Послушайте, шеф. Сейнт здесь и готов сдаться. Тут с ним девушка, о которой я
вам говорил. Так что входите без шума, ладно?
- Добро, - сказал шеф. - Отпирайте дверь.
Я повернул ключ, прыжком пересек каюту и встал спиной к внутренней
перегородке рядом с дверью, за которой шевелилась начавшая уже тихо ворчать
собака.
Входная дверь распахнулась. Вошли двое, которых я раньше не видел, со
взведенными револьверами. Позади них появился толстый шеф. Пока он захлопывал
дверь, я краем глаза заметил на палубе несколько форменных корабельных кителей.
Два полисмена прыгнули к Сейнту, скрутили ему руки и защелкнули наручники.
Потом шагнули назад и стали позади шефа. Сейнт усмехнулся и облизал капавшую с
нижней губы кровь.
Фулвайдер с упреком посмотрел на меня и передвинул сигару в другой угол рта.
Девушка, по-видимому, никого не интересовала.
- Черт вас подери, Кармади, - проворчал он. - Вы что, не могли объяснить мне,
где вас искать?
- Я сам не знал, - ответил я. - Кроме того, я думал, что корабль - это вне
вашей юрисдикции.
- К черту юрисдикцию. Мы предупредили федералов. Они скоро будут здесь.
Один из полицейских захохотал.
- Ну, не слишком скоро, - пробасил он насмешливо.
- Убери игрушку, ты сыщик.
- Давай отними, - предложил я ему.
Он шагнул было ко мне, но шеф махнул ему рукой, чтобы шел назад. Второй
полицейский караулил Сейнта и ни на что больше не реагировал.
- Так как же вы его отыскали? - поинтересовался Фулвайдер.
- Во всяком случае не с помощью денег, которые он мне платил за то, чтобы его
не нашли, - сказал я.
В лице Фулвайдера ничего не изменилось. Голос его стал сонно-ленивым.
- О-о, а вы шутник, - сказал он очень ласково.
Я ответил с отвращением:
- Вы с вашей бандой, что, принимали меня совсем за грудного младенца? Ваш
чистенький городок провонял насквозь. Все знают, что это побеленная снаружи
выгребная яма. Святой приют для бандитов, где любой погоревший урка может
спокойно залечь на дно - если он будет исправно платить и не будет задирать
местных акул - и откуда на любом быстроходном катере он всегда может перебраться
в Мексику, если к нему повернется указующий перст.
- Еще что-нибудь? - чрезвычайно вежливо спросил шеф.
- Еще! - заорал я. - Я слишком долго все это копил, чтобы теперь вам не
выложить. Это вы нашпиговали меня наркотиками так, что я чуть не сбрендил, и
заперли меня в частную каталажку. Когда это не сработало, это вы с Гэлбрейтом и
Дунканом решили подстроить мне ловушку, чтобы Сандстрэнд, ваш помощник,
оказался убитым из моего пистолета, а меня можно было бы пристрелить якобы за
сопротивление аресту. Сейнт испортил вам игру и спас мне жизнь. Конечно, это вряд
ли входило в его намерения, однако он это действительно сделал. Вы все это время
знали, где находится девушка, которую я искал. Она была женой Сейнта, и вы
придерживали ее для себя, чтобы заставить его не выходить из вашей воли. Но вы хоть
подумали, черт вас возьми, зачем мне понадобилось звонить вам, что Сейнт здесь? Тут
есть одна штука, которой вы не знаете.
Полицейский, который хотел отобрать у меня пистолет, сказал:
- Пора кончать, шеф. Нам лучше поторопиться. Эти федералы...
У Фулвайдера тряслась челюсть. Лицо его посерело, а уши плотно прижались к
черепу. Сигара судорожно подергивалась у него во рту.
- Погоди минутку, - ответил он сдавленным голосом и обратился ко мне. - Ну,
так зачем же вам понадобилось звонить?
- Чтобы выманить вас туда, где вы представитель закона не больше, чем какойнибудь
годовалый малыш, и чтобы посмотреть, не тонка ли у вас кишка совершить
преднамеренное убийство в открытом море.
Сейнт засмеялся. Он негромко, переливчато засвистел сквозь зубы. В ответ ему
раздалось прерывистое звериное рычание. Дверь рядом со мной отворилась с таким
грохотом, словно в нее въехала упряжка взбесившихся мулов. Оттуда прыжком
вылетела, мгновенно оказавшись в другом конце каюты, большая овчарка. Ее серое
тело просвистело в воздухе. Грохнул никого не задевший пистолетный выстрел.
- Ешь их, Фосс! - завопил Сейнт. - Ешь их живьем, братишка!
Каюта наполнилась выстрелами. К завываниям собаки присоединились сдавленные
крики смертельного ужаса. Фулвайдер и один из полицейских лежали на полу. Собака
вцепилась в горло Фулвайдера.
Девушка закричала и спрятала лицо в подушку. Сейнт тихонько сполз с постели и
теперь лежал на полу. По шее у него широкой полосой медленно стекала кровь.
Полицейский, который еще оставался на ногах, отпрыгнул в сторону так, что чуть
не растянулся на койке, где сидела девушка, но потом все-таки удержал равновесие и
одну за другой с дикими, остановившимися глазами, даже не пытаясь делать вид, что
целится, стал посылать пули в длинный серый бок собаки.
Полицейский, который лежал на полу, попытался оттолкнуть пса. Тот зарычал и
чуть не откусил ему руку. Человек закричал. По палубе загрохотали шаги. Снаружи
тоже закричали. Что-то ужасно щекотное потекло по моему лицу. Ощущение было
странное, словно с головой что-то не в порядке, но я понятия не имел, что с ней
случилось.
Пистолет в моей руке стал горячим и тяжелым. Я застрелил собаку, хотя мне очень
противно было это делать. Пес скатился с Фулвайдера, и я увидел дырочку, пробитую
шальной пулей точно посреди лба полицейского между его глаз - идеальная точность
чистого случая.
Пистолет стоявшего на ногах полицейского щелкнул пустой гильзой. Он выругался
и с бешеной скоростью принялся его перезаряжать.
Я потрогал свое лицо и посмотрел на кровь. Она казалась очень черной. Свет в
каюте понемногу тускнел.
Внезапно сверкнуло блестящее лезвие рассекшего забаррикадированную телом
шефа и стонущего рядом с ним на полу полицейского дверь каюты топора. Я не мог
отвести глаз от сияющего металла и глядел, как он исчез, а потом появился в другом
месте.
Потом, очень медленно, все огни стали гаснуть, как бывает в театре перед
поднятием занавеса. В ту самую минуту, как стало совсем темно, у меня вдруг ужасно
заболела голова, хотя я еще не знал тогда, что пуля пробила мне череп.
Я очнулся спустя двое суток в госпитале и провел там еще три недели. Сейнт не
дожил до виселицы, но прожил достаточно, чтобы успеть рассказать свою историю.
Видимо, он рассказал ее неплохо, потому что они отпустили миссис Джерри (Фермер)
Сейнт домой к тетушке.
К тому времени верховная коллегия штата приговорила половину полицейских
кадров маленького прибрежного городка к разным срокам. Говорят, в управлении
теперь куча новых лиц. Я слыхал, что один из новичков - большой рыжеволосый
сержант по фамилии Норгард и что он уверяет, будто был должен мне двадцать пять
долларов, которые ему, однако, пришлось употребить на новое обмундирование, когда
его взяли на старую работу. Вроде он обещает вернуть мне долг из первого жалованья.
Я просил передать, что постараюсь дождаться.
Рэймонд Чандлер
Я буду ждать
"I'll be Waiting" 1939
OCR Ostashko
Было около часа ночи, когда Карл, ночной портье отеля "Уиндермиер", начал
гасить свет в холле. Голубой ковер сразу потемнел на несколько тонов; полумрак
заполнил кресла призрачными тенями и подернул сумрачные углы паутиной
воспоминаний.
Детектив Тони Резек зевнул. Склонив голову на плечо, он лениво прислушивался к
тихой и волнующей музыке, доносившейся из музыкального салона. Внезапно раздался
посторонний звук. Тони недовольно нахмурился. После часа ночи холл принадлежал
только ему, и никто не мог отнять у него этого права. Но рыжеволосая девушка
вносила элемент дисгармонии в привычный порядок.
Внезапно лицо его разгладилось, и в уголках губ появилось подобие улыбки.
Обладая вполне ординарной внешностью, будучи низкорослым, даже невзрачным,
полноватым человеком слегка за тридцать, Тони, как ни странно, имел длинные тонкие
пальцы и беспокойный характер.
Его пальцы были похожи на пальцы фокусника; нервные, чувствительные, с
идеально отполированными ногтями, они как будто жили своей отдельной жизнью; то
пробегали по воображаемой клавиатуре фортепиано, то замирали на лосином зубе,
прикрепленном к цепочке его карманных часов. Прекрасные пальцы... Тони с
удовольствием размял их, и в его зеленоватых глазах отразилась безмятежность.
Он снова нахмурился. Музыка начинала раздражать. С неожиданным проворством
он резко подскочил, все так же держа пальцы на цепочке. Только что он спокойно
сидел - и вот он уже на ногах; стоит, прислушиваясь, как будто перемена его
положения в пространстве не более, чем оптическая иллюзия...
Едва слышно ступая по голубому ковру Тони устремился под арку, откуда
доносилась музыка. Теперь в ее звуках слышалось что-то знойное и опьяняющее.
Рыжеволосая девушка, как завороженная, не сводила глаз с динамика, словно перед
ней играл настоящий оркестр. Ее губы были сложены в загадочной полуулыбке.
Она сидела на софе, по-турецки поджав под себя ноги, среди огромного количества
подушек, и выглядела букетиком на витрине цветочного магазина.
Девушка не обернулась. Сидела, не шелохнувшись, обхватив руками коленку цвета
спелого персика. На ней был шелковый жакет, расшитый черными бутонами лотоса и
украшенный лентами.
- Вам нравится Гудмэн, мисс Кресси? - спросил Тони Резек.
Девушка медленно повернула голову. Даже в сумерках ее глаза излучали
фиолетовое сияние. Огромные глубокие глаза - без малейшего отблеска мысли.
Классическое лицо, отсутствующий взгляд.
Она не проронила ни слова. Тони сжал и разжал пальцы.
- Вам нравится Гудмэн, мисс Кресси? - мягко повторил он вопрос.
- Не настолько, чтобы доводить меня до слез, - томно ответила девушка.
Тони покачался на каблуках и посмотрел ей в глаза: большие, глубокие, пустые. Он
наклонился и выключил радио.
- Не поймите меня неправильно, - сказала девушка. - Гудмэн зарабатывает
деньги, а в наше время человек, который зарабатывает деньги, не нарушая закона,
заслуживает уважения. Но эта взвинченная музыка кажется мне холодной. Я
предпочитаю что-нибудь гармоничное.
- Тогда Вам должен нравиться Моцарт, - сказал Тони.
- Ладно, продолжайте издеваться, - сказала девушка.
- Я совсем не издеваюсь, мисс Крещен. Я думаю, что Моцарт - величайший из
людей, живших на свете, и Тосканини - пророк его.
- А я думаю, вы обычная ищейка. - Она положила голову на подушку и с
интересом посмотрела на него сквозь длинные ресницы.
- Сделайте мне чуть-чуть этого Моцарта, - шутливо попросила она.
- Уже слишком поздно, - вздохнул Тони. - Я его не найду.
Она смерила его долгим, загадочным взглядом.
- Следишь за мной, шизик? - Она тихонько засмеялась. - Что я такого сделала?
Тони улыбнулся на весь рот, как клоун.
- Абсолютно ничего, мисс Кресси. Но Вам нужно на свежий воздух. Вы уже пять
дней живете в этом отеле и ни разу не выходили на улицу. А номер у Вас на самом
верху.
Она снова засмеялась.
- Ну, давай, расскажи что-нибудь такое, а то мне скучно.
- Как-то приехала сюда девушка. Целую неделю жила, совсем как вы. Я хочу
сказать, не выходила никуда. Почти ни с кем не разговаривала. И как вы думаете, что
она сделала?
Девушка внимательно посмотрела на Тони.
- Уехала, не заплатив по счету? Она вытянула руку и плавно покачала ею в
воздухе, словно это была лодочка среди волн.
- Хорошо бы! Она попросила, чтобы ей прислали счет, заплатила. Потом велела
посыльному зайти за чемоданами через полчаса. И вышла на балкон...
Девушка чуть наклонилась вперед, глаза ее стали серьезными, рука лежала на
персиковом колене.
- Как ты сказал, тебя зовут?
- Тони Резек.
- Еврей?
- Да, - ответил Тони. - Польский.
- Рассказывай дальше, Тони.
- В каждом номере есть свой балкон, мисс Кресси. Слишком низкие перила для
четырнадцатиэтажного здания. Ночь была темная. Как она прыгнула, никто не видел...
- Ты все придумал, Тони. - Ее голос перешел в сухой шепот.
Он снова улыбнулся, как клоун. В его спокойных зеленоватых глазах отражались
волны ее волос.
- Ева Кресси, - задумчиво сказал он. - Имя, которое должно быть написано
лучом света.
- А теперь она ждет высокого брюнета, ни на что не годного, Тони. И ты никогда
не поймешь, какой в этом смысл. Когда-то я была за ним замужем. Может, это еще и не
конец. За одну короткую жизнь можно совершить немало ошибок.
Пальцы ее руки, лежавшие на колене, разжались до предела, потом с силой
сжались в кулак. Даже при этом неверном свете каждый сустав блестел, словно
фигурка из слоновой кости.
- Я когда-то плохо с ним поступила. Обидела его, нечаянно. Тебе этого тоже
знать не надо. Все дело в том, что я у него в долгу.
Тони нагнулся и включил радио. В теплом воздухе раздались звуки вальса. Какойникакой,
но вальс. Он сделал погромче. Из динамика брызнула мелодия, полная
фальшивой грусти. С тех пор, как старой Вены уже нет, вальс всегда вызывает грусть.
Девушка наклонила голову набок, попыталась подпевать, но после нескольких
тактов замерла с полуоткрытым ртом.
- Ева Кресси, - сказала она. - Это имя горело в небе. Над ночным клубом для
бродяг. Над притоном. После облавы буквы погасли.
Он шутливо подмигнул ей.
- Какой же это был притон, если вы выступали там мисс Кресси. Оркестр всегда
исполнял этот вальс, когда старый швейцар расхаживал взад-вперед перед входом в
отель, позвякивая своими медалями. "Последняя улыбка". Эмиль Дженнингс. Это,
конечно, Вам уже ничего не говорит, мисс Кресси.
Он сделал три шага к выходу, обернулся.
- Я должен проверить, все ли двери закрыты. Надеюсь, не очень вам помешал.
Вам уже пора спать. Довольно поздно.
Вальс закончился, и раздался голос диктора. Девушка попыталась его перекричать.
- Насчет балкона ты все придумал? Он согласился:
- Возможно. Больше не буду.
- Вряд ли, Тони. - Ее улыбка была, как опавшая листва. - Подходи еще какнибудь,
поговори со мной. Рыженькие не выбрасываются из окон, Тони. Они ждут и
стареют.
Он внимательно посмотрел на нее в последний раз и ушел по голубому ковру.
Под аркой, ведущей к главному холлу, стоял швейцар. Тони еще не смотрел туда,
но уже знал, что там кто-то есть. Он всегда чувствовал, когда кто-то был рядом. Он
слышал, как растет трава, словно осел из "Синей птицы". Швейцар сделал ему знак
подбородком. Потное лицо над форменным воротничком выглядело возбужденным.
Тони подошел к нему; они вместе прошли под аркой и вышли в темный холл.
- Есть проблемы? - устало спросил Тони.
- Там снаружи стоит какой-то тип, спрашивает тебя. Заходить не хочет. Я стою,
протираю окна, вдруг он подходит, такой высокий... "Позови-ка сюда Тони", -
говорит, а сам озирается.
- Понятно, - сказал Тони и пристально посмотрел в водянистые глаза швейцара.
- Кто это был?
- Он сказал Эл.
Лицо Тони приняло ничего не значащее выражение.
- Хорошо.
Он двинулся к выходу. Швейцар схватил его за рукав.
- Слушай, Тони... У тебя есть враги? Тони вежливо улыбнулся, сохраняя все то же
выражение лица.
- Слушай, Тони... - Швейцар не отпускал его руку. - Там стоит черная машина,
огромная, за квартал отсюда, напротив пивной. Рядом с ней парень, сам снаружи, а
ногу держит на педали. А тип, который тебя спрашивал, в таком плаще, большом,
темном, воротник поднят до самых ушей. И шляпу надвинул. Лица и не видно...
Говорит мне: "Позови-ка сюда Тони!" И озирается. У тебя точно нет врагов, а, Тони?
- Разве что в налоговой инспекции, - ответил Тони. - Исчезни!
Слева - три лифта, справа - конторка. Из трех лифтов работает один. У
открытой двери молча стоит, скрестив руки на груди, ночной лифтер в чистенькой
униформе с серебристыми галунами. Мексиканец по фамилии Гомес. Новенький,
первую ночь работает.
С другой стороны - конторка. Розовый мрамор. Дежурный сидит, скучает.
Розовощекий франтоватый малый с усиками. Дежурный посмотрел на Тони и
подкрутил усы.
Тони погрозил ему пальцем. Дежурный отвернулся и, кажется, обиделся.
Тони миновал закрытый газетный киоск и, пройдя мимо аптеки, оказался у двери, с
начищенными медными ручками и большими стеклами в никелированных рамах. Он
чуть задержался перед своим отражением и, глубоко вздохнув, расправил плечи,
толкнул дверь и вышел на влажный, холодный воздух.
На улице было темно и тихо. Шум с Уилшерского шоссе почти сюда не доносился.
Слева у входа стояли два такси. Опершись на лобовое стекло, таксисты курили и о чемто
разговаривали. Тони пошел направо.
Черная машина стояла метрах в двадцати. Горели подфарники и слышалось слабое
урчание мотора.
От машины отделилась высокая фигура. Держа руки в карманах, к нему
приближался человек в плаще с поднятым воротником. В зубах тлел окурок, похожий
на заплесневелый рубин.
На расстоянии двух шагов друг от друга оба остановились.
Человек в плаще сказал:
- Привет, Тони. Давно не виделись.
- Привет, Эл. Как делишки?
- Не жалуюсь.
Человек в плаще начал было вынимать руку из кармана, но остановился и
принужденно засмеялся.
- Совсем забыл. Ты ведь, наверно, не подашь мне теперь руки...
- Это ни к чему не обязывает, - сказал Тони. - Подавать руку умеют и
обезьяны. Чего ты хочешь, Эл?
- А ты все такой же толстячок, а, Тони?
- Похоже на то.
Тони как будто что-то попало в глаз. Он быстро заморгал, В горле образовался
комок.
- И нравится тебе эта работа?
- Работа, как работа.
Эл снова тихонько засмеялся.
- Не суетись, Тони. Значит, работа, как работа. Ну и ладненько. Тут у тебя живет
птичка одна, Ева Кресси. Порхала, порхала и залетела в твою спокойную ночлежку.
Пускай она выйдет. Прямо сейчас и быстренько.
- А что случилось?
Человек в плаще оглянулся по сторонам. В машине кто-то кашлянул.
- Да так - живет не по правилам. Ничего мы ей не сделаем, а тебе будет хреново.
Пускай выйдет. Даем тебе час.
- Ладно, - сказал Тони как-то неопределенно. Эл вытащил руку из кармана и
легонько толкнул Тони в грудь.
- Я с тобой не шучу, толстячок. Пускай выходит!
- Ладно, - повторил Тони безо всякого выражения.
Человек в плаще потянулся к дверце машины, открыл ее и скрылся в салоне,
словно длинная черная тень.
Изнутри послышались голоса. Человек снова вышел из машины. Он молча
подошел к Тони. В его глазах отражался тусклый свет уличных фонарей.
- Слушай меня внимательно, Тони. Ты всегда хотел быть чистеньким. Да,
братишка?
Тони промолчал.
Эл наклонился к нему совсем близко - теперь он действительно превратился в
тень.
- Тут дело темное, Тони. Ребята не хотят, чтобы я все рассказывал, но, по-моему,
тебе надо знать. Эта Ева была замужем за парнем по имени Джонни Ролле. На днях
Джонни вышел из Сент-Квентина. Отбывал там срок за непреднамеренное убийство.
Это из-за нее он сел. Как-то вечером ехал на машине, поддатый был. И она с ним. Сбил
прохожего. И не остановился. Она ему говорит: иди, признавайся, а то сама пойду. Он
не пошел. Ну, в общем, его
забрали.
- Сочувствую, - сказал Тони.
- Понял теперь? Ролсс всю дорогу хвастался, что когда выйдет, сразу двинет к
своей мадемуазель. Вернусь, дескать, все прощу. Главное, чтобы ждала.
- Я-то тут при чем?
Голос Тони прозвучал хрипло, как треск рвущейся материи. Эл рассмеялся.
- Да это не все, Тони. Даже не главное. В общем, с ним хотят поговорить крутые
ребята, У Джонни был прикол в одной хате. Он и еще один козел дернули от
коллектива и забрали пятьдесят штук. Дружка его подкололи, теперь очередь за
Джонни. Что-нибудь понимаешь? Его ждут здесь, возле его рыженькой. Теперь усек?
Тони нервно оглянулся. Один из таксистов докурил и бросил в сторону окурок.
Тони проследил его траекторию, увидел, как он с шипением гаснет на мокром
тротуаре. Мотор черной машины продолжал урчать.
- Я-то тут при чем? - сказал он. - Передам ей, чтобы вышла.
- Молодец, все понял. - Как там мама? Эл пошел обратно к машине.
Остановился.
- Нормально, - сказал Тони. - Скажи ей, что я про нее спрашивал.
- Спрашивать - это еще не все, - сказал Тони.
Эл резко повернулся и сел в машину. Машина словно нехотя тронулась с места и
стала набирать скорость. Фары осветили здание на углу; машина свернула в переулок и
исчезла, оставив за собой запах выхлопных газов.
Тони смотрел ей вслед, о чем-то размышлял. Потом пожал плечами и пошел в
отель.
Радиоприемник еще работал, но девушка уже ушла. Подушки, на которых она
сидела, до сих пор сохраняли форму ее тела. Тони нагнулся и потрогал их. Они как
будто до сих пор удерживали ее тепло. Тони выключил радио. Уходить не хотелось.
Постоял около глиняной пепельницы с белым песком и пошел к лифту. Дежурный за
конторкой изо всех сил боролся со сном. Воздух был густым и тяжелым.
Около лифтов тоже был полумрак. Табло высвечивало цифру "четырнадцать",
значит, лифт на четырнадцатом этаже.
- Спать пошла, - пробормотал он про себя.
Дверь в комнатку портье открылась и оттуда вышел лифтер-мексиканец. Он уже
снял форму. Его черные глаза встретились с глазами Тони.
- Спокойной ночи, начальник.
- Ага, - рассеянно бросил Тони.
Он достал из кармана пиджака сигару и понюхал ее. Покрутил ее перед глазами,
внимательно изучая. Нашел трещинку. Нахмурился и спрятал сигару обратно в карман.
Сверху раздался звук закрывающейся двери. На табло замелькали цифры. Ярко
освещенная кабина медленно опустилась на площадку. Открылась дверь, и из лифта
вышел Карл.
Его глаза встретились с глазами Тони. Во взгляде чувствовалось едва уловимое
замешательство. Верхняя губа влажно блестела.
- Слушай, Тони.,.
Тони ухватил его за руку и потащил в темноту холла. Горло сжимала неизвестно от
чего возникшая спазма.
- Где?.. - Вопрос прозвучал бессмысленно. - Откуда ты?
Портье сунул руку в карман и вытащил доллар.
- Вот что мне дали. - Его глаза были как в тумане. За услуги. Имбирное пиво со
льдом в два часа ночи.
- Не увиливай, - чуть не взвизгнул Тони.
- Парень из номера 14-Б, - сказал Карл.
- А ну, дыхни!
Портье подышал рядом с его носом.
- Напился, - констатировал Тони с отвращением.
- Ну, выпил глоточек. Этот парень и угостил. Тони поднес к глазам доллар.
- По моим сведениям, в номере 14-Б никто не живет.
- Теперь живут. - Карл облизал губы и несколько раз моргнул. - Высокий
брюнет.
- Ладно, - в голосе Тони сквозило раздражение. - Хорошо. Значит, парень из
номера 14-Б налил тебе стакан и дал доллар. И что теперь?
- Под мышкой у него пушка, - сказал Карл и снова моргнул.
Губы Тони сложились в улыбке, но в глазах появился безжизненный ледяной
блеск.
- Ты проводил мисс Кресси в ее комнату? Карл отрицательно покачал головой.
- Гомес. Я видел, как они поднимались.
- Убирайся, - сквозь зубы процедил Тони. - И больше не пей с жильцами.
Он не двинулся с места, пока Карл не зашел к себе в комнатку рядом с лифтами и
дверь за ним не закрылась. Тогда он направился к конторке. Плита из розового
мрамора, чернильный прибор, регистрационный журнал в кожаном переплете. Он
постучал ладонью по мраморной плите. Дежурный выскочил из-за матовой
перегородки, как белка из своего дупла.
Тони достал из кармана список и положил его рядом с журналом.
- В номере 14-Б никто не живет, - произнес он строго.
Дежурный вежливо поправил галстук.
- Ты выходил, когда пришел этот парень?
- Кто именно?
- Тот, что приехал из Сан-Диего. Дежурный зевнул.
- Он ни про кого не спрашивал? Дежурный не закончил зевок и с изумлением
посмотрел на Тони.
- Спросил... Спросил, играют ли у нас тут свинг по вечерам. А что?
- Все. Вежливо, точно, быстро. Так и надо работать, - сказал Тони.
Он записал что-то на листочке и положил его в карман.
- Пойду проверю, все ли двери заперты. Наверху есть четыре пустых номера. Не
спи, парень.
- Да я не сплю, - пробормотал дежурный, снова зевая. - Приходи быстрее. Без
тебя не знаю, что мне и делать.
- Можешь пока сбрить свои усы, - сказал Тони и пошел к лифтам.
Он включил свет в одной из кабинок, нажал кнопку четырнадцатого этажа. Когда
лифт остановился, он выключил свет, вышел и закрыл дверь.
Вестибюль на этом этаже был самый маленький, не считая тринадцатого. На
каждой двери золотистыми буквами был обозначен номер. Тони подошел к 14-А и
приложил ухо к двери. Тихо. Ева Кресси, должно быть, или спит, или принимает
ванну, или вышла на балкон. Или сидит около самой двери и смотрит на стену.
Конечно, если она сидит и смотрит на стену, ничего не услышишь. Он подошел к 14-Б
и приложил ухо. Здесь шорох. Кто-то кашляет. Похоже, там кто-то есть. Кто-то один.
Голосов не слышно. Тони нажал на перламутровый звоночек.
Послышались неторопливые шаги,
- Кто? - спросил гортанный голос.
Тони не ответил. Он тихо стоял и слушал. Вопрос повторился. С неожиданной
злостью Токи снова нажал на кнопку.
Мистер Джеймс Уоттерсон из Сан-Диего, которого он неплохо когда-то знал, не
стал бы так осторожничать, он должен был бы просто открыть дверь. А тут что-то не
так. За дверью тишина. Тони снова прислушался. Полная тишина.
Он вытащил связку ключей на массивной цепочке, нашел ключ от 14-Б и
осторожно вставил его в замочную скважину. Повернул ключ. Чуть-чуть надавил на
дверь, вынул ключ и замер.
- Ну? - Голос звучал жестко. - Чего остановился?
Тони полностью открыл дверь. Перед ним стоял высокий темноволосый мужчина с
бледным лицом. В руке он держал револьвер. Похоже, он умел обращаться с оружием.
- Заходи, - сказал мужчина.
Тони вошел, закрыв дверь плечом. Его руки выглядели неуклюже, пальцы
напряженно застыли. Он улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой.
- Мистер Уоттерсон?
- Ну и что?
- Я из службы безопасности отеля.
- Весьма польщен.
Человек медленно отступил в комнату. Комната была большая, низенький балкон
окаймлял ее с двух сторон. На этом этаже в каждом номере был балкон. В углу -
камин, рядом - софа. На столике - поднос, на подносе - запотевший стакан,
удобное глубокое кресло. Человек подошел к нему и опустил револьвер.
- Польщен вниманием к своей особе, - сказал он. - И часа здесь не нахожусь,
как полиция наносит визит. Ищите. Ищите в шкафу, в ванной. Она уже ушла.
- Вы с ней еще не встречались, - сказал Тони. На бледном лице мужчины
появились неожиданные морщины. Голос стал еще более хриплым.
- Кого это я еще не видел?
- Девушку по имени Ева Кресси.
Человек проглотил слюну. Он бросил револьвер на столик, тяжело опустился в
кресло. Видимо, у него был радикулит. Внезапно он улыбнулся.
- Значит, она все-таки здесь! А я про нее не спрашивал. Я парень осторожный -
и не спрашивал о ней.
- Она здесь уже пять дней, - сказал Тони. - Все ждет вас. Ни на минуту не
выходит наружу. Человек понимающе прикусил губу.
- Я чуток задержался на севере, - сказал он едва слышно.
- С дружками повидался?
Человек подскочил на месте и снова схватился за револьвер. Он стоял, немного
наклонившись вперед, внимательно глядя на Тони.
- Женщины слишком много болтают, - сказал он так, словно во рту у него было
что-то такое, что мешало ему говорить.
- Женщины не болтают, мистер Ролле,
- А? - Револьвер прыгал в его руке. - Чего-то я не пойму.
- Болтают не женщины. Мужчины с револьверами.
Снова наступило молчание. Человек медленно выпрямился. По его лицу ничего
нельзя было понять, но глаза смотрели пристально. Тони выглядел рядом с ним
маленьким, кругленьким, добродушным человечком с располагающей внешностью и
глазами чистыми, как родник.
- Да, эти ребята не дремлют, - сказал Джонни Ролле и провел языком по
пересохшим губам. - Работают в три смены. Спать им некогда.
- Вы знаете, кто они такие? - спросил Тони, понизив голос.
- У меня есть девять догадок, и двенадцать из них будут правильными.
- Крутые ребята, - сказал Тони и улыбнулся краешком губ.
- А где она? - нетерпеливо спросил Джонни Ролле.
- Как раз в соседнем номере.
Человек положил револьвер на столик и подошел к стене. Он долго смотрел на
обои, потом открыл дверь на балкон, сжал пальцами перила. Когда он снова обернулся,
на его лице было странное выражение. Глаза потеряли жесткость, морщины
разгладились. Он подошел к Тони.
- Ева послала мне немного деньжат. Они говорят - двадцать пять тысяч. Но у
меня только пятьсот. Вот бы они удивились, если б узнали.
- А где остальное?
- Нет больше ничего. И не было. Точка. Я знаю, что говорю.
- Я вам верю, - сказал Тони.
- Они убивают не часто. Но могут.
- Молокососы, - сказал Тони с внезапным презрением. - Крутые молокососы.
Джонни Ролле взял стакан и залпом вылил все, что там было. Осталось только
несколько кубиков льда. Он подержал в руке револьвер и сунул его в кобуру под
мышкой. Уставился в пол.
- К чему Вы мне все это говорите?
- Мне кажется, у вас только один шанс.
- А если нет?
- Я все же думаю, что есть. Джонни Ролле задумался.
- Другой выход?
- Служебный лифт ведет прямо в гараж. Там можно взять машину. Могу вам дать
карточку, покажете ее сторожу.
- Странный ты парень, - сказал Джонни Ролле.
Тони вытащил бумажник из страусиной кожи, достал оттуда карточку, что-то
нацарапал на ней. Джонни Ролле прочитал и неуверенно положил ее в карман.
- Пожалуй, возьму, - сказал он, отводя глаза.
- Она тут уже пять дней. Все уже в курсе. Один парень, которого я знаю,
подходил ко мне и сказал, чтобы я вывел ее наружу. Рассказал мне, в чем дело. А я,
вместо нее, выведу вас.
- Им это понравится, - сказал Джонни. - Тебе принесут цветы.
- Будет время, поплачем. Джонни Ролле замешкался.
- Увидеться бы с ней перед тем, как смотаюсь. Говоришь, она прямо за стенкой?
Тони развернулся на каблуках и пошел к двери. Через плечо бросил:
- Не теряй время, красавчик. А то передумаю.
- А вдруг это ты за мной следишь? Тони не обернулся.
- Ничего не поделаешь, риск всегда есть. Он вышел из комнаты и бесшумно
закрыл дверь. Посмотрел на дверь номера 14-А и вошел в лифт. Опустился в
прачечную. Убрал корзину, подпиравшую дверь в служебный лифт. Поднялся в холл.
Дежурный сосредоточенно проверял счета. Через главный холл Тони прошел в
музыкальный салон. Радиоприемник снова был включен, но работал так тихо, что было
едва слышно. Она сидела рядом. Звуки были такими слабыми и неразборчивыми, что
напоминали шелест осенних листьев. Девушка медленно повернула голову и
улыбнулась ему.
- Проверил все. двери? А мне не спится. Так что я опять тут. Ничего?
Он тоже улыбнулся. Сел в зеленое кресло и погладил кожаные ручки с золотым
тиснением.
- Конечно, мисс Кресси.
- Ждать хуже всего на свете. Правда? Ну, что это за радио? Трещит, как сверчок.
Тони покрутил ручку, не обнаружил ничего необычного и снова настроился на ту
же волну.
- В это время не спят разве что ночные гуляки. Она снова улыбнулась.
- Я вам не надоел, мисс Кресси?
- Мне нравится. Ты приятный парень, Тони.
Он посмотрел на дверь и почувствовал щекотку в позвоночнике. Подождал, пока
это ощущение пройдет. Откинулся на спинку, выпрямился. Пальцы ощупывали
лосиный зуб. Прислушался. Не к музыке. К чему-то вдалеке. Может быть, к шуму
мотора уносившегося в ночь автомобиля.
- В душе все люди неплохие, - сказал он вслух. Девушка, прищурившись,
посмотрела на него.
- Значит, я ошиблась с двумя или тремя.
- Да, - согласился он. - Наверное, бывает и так. Девушка зевнула, и ее глубокие
глаза полу закрылись. Она свернулась калачиком на подушках.
- Посиди со мной чуть-чуть, Тони. Может быть, я засну.
- С удовольствием. Все равно делать нечего.
Она заснула быстро, как ребенок. Минут десять Тони боялся пошевельнуться.
Смотрел, как она дышит во сне, с полуоткрытым ртом. Как будто находился перед
алтарем. Потом, стараясь не разбудить ее, очень осторожно поднялся и на цыпочках
пошел в сторону дежурного. Немного послушал, как скрипит невидимая авторучка за
матовым стеклом. Потом направился к телефонным кабинкам. Снял трубку и попросил
телефонистку соединить его с гаражом.
После нескольких гудков в трубке раздался звонкий голос.
- Отель "Уиндермиер". Гараж.
- Это Тони Резек. Этот Уоттерсон, которому я дал карточку, уехал?
- Давно уже, Тони. С полчаса назад. Ты его прислал?
- Я, - сказал Тони. - Мой знакомый. Спасибо. Привет.
Он повесил трубку и почесал шею. Вернулся к конторке, хлопнул ладонью по
мраморной плите. Из-за перегородки возникло лицо дежурного с заранее
приготовленной улыбкой.
- Ну и работка у тебя, Тони: никогда не поймешь, когда тебя ждать.
- Сколько стоит номер 14-Б?
- У него нет твердой цены.
- Посчитай. Этот тип съехал. Пробыл там не больше часа.
- Ну и черт с ним, - весело сказал дежурный. - Испарился, значит, и не
отметился.
- Пятерка тебя устроит?
- Твой приятель, что ли?
- Нет. Алкоголик с манией величия и без гроша в кармане.
- Да ладно, и так сойдет. Как он уехал?
- Мы спустились на служебном лифте. А ты спал. Хватит тебе пятерки?
- Да брось ты!
На свет появился бумажник из страусиной кожи. Тони протянул дежурному пяти
долларовую купюру
- Больше у него не было, - небрежно сказал Тони.
Дежурный удивленно взял деньги, пожал плечами. Зазвонил телефон. Дежурный
снял трубку, послушал и передал Тони.
- Тебя.
Тони пододвинул телефон поближе и приложил трубку к уху. Голос был
незнакомый. Металлический.
- Тони? Тони Резек?
- Я.
- По поручению Эла. Можно говорить?
Тони взглянул на дежурного.
- Скройся...
Дежурный слабо улыбнулся и исчез.
- Говорите, - сказал Тони в трубку,
- У нас вышла передряга с твоим клиентом. Мы его перехватили. Эл чувствовал,
что так и будет. Мы его прижали к стене, но не все вышло гладко.
Пальцы Тони, сжимавшие трубку, побелели. Вискам стало холодно.
- Говорите. Это ведь не все?
- Еще кое-что. Парень выстрелил в шефа. Наповал. Эл велел передать тебе
последнее "прости".
Тони тяжело навалился на мраморную плиту. Из горла вырвался какой-то
странный звук.
- Усек? - нетерпеливо спросил металлический голос. - Парень его замочил. Эл
уже никогда никому не позвонит.
Тони ударил трубкой по плите. Розовая плита покачнулась. Лицо исказилось
судорогой.
Голос продолжал:
- Вот и все дела, старик. Спокойной ночи.
В трубке раздался щелчок и послышались гудки.
Аккуратно, почти беззвучно, Тони положил трубку на рычажки. Посмотрел на
свою левую руку. Вытащил платок, вытер ладонь и расправил правой рукой
окоченевшие пальцы левой. Вытер лоб. Из-за перегородки вышел дежурный, его глаза
блестели, как у кота.
- У меня в пятницу выходной. Дал бы мне этот телефончик?
Тони спрятал платок, провел рукой по карману. Повернулся и пошел через главный
холл. Он передвигался крадучись, так, словно в помещении находился тяжело больной.
Подошел к креслу, в котором только что сидел, и погрузился в зеленый бархат.
Девушка продолжала сладко спать, свернувшись в клубочек, как это умеют делать
некоторые женщины и все кошки. Ее дыхания совсем не было слышно за
убаюкивающим шепотом радиоприемника.
Тони Резек слился с креслом, сжал в пальцах лосиный зуб и закрыл глаза.
Закладка в соц.сетях
