Жанр: Детектив
Пришла беда, откуда не ждали
...рнее, его основную
мысль.
- И какая же это была мысль?
- Пришла беда, откуда не ждали.
- Забавно.
Я потер подбородок. Вот это номер! Оказывается, какая-то
часть моего сознания, а именно та, которую я делегирую Малышке,
способна понимать этот язык. Но это невозможно! Очевидно с
частью сознания я делегирую фантомам и часть своего
подсознания... Я со страхом, даже с ужасом воззрился на них.
Милая парочка, на вид совершенно безобидная, однако несущая в
себе ужасных монстров моего подсознания.
- Пойду, приму душ, - пробормотал я и поплелся в ванную
комнату.
С удовольствием подставил тело под горячие струи воды. Но
через мгновение уже выскочил оттуда голый и мокрый, осененный
внезапной догадкой.
- А ты уверена, что видела его самого, а не созданный им
художественный образ?
Малышка призадумалась.
- Ну, мысль, по крайней мере, была его, - нерешительно
произнесла она.
- А на каком языке она была высказана? - поинтересовался
Тролль.
- Глупый вопрос! - разозлилась Малышка. - Что значит, на
каком языке? Это ведь живопись.
- Пришла беда, откуда не ждали, - повторил я. - Что бы это
могло означать?
- Только он один это знает, - сказала Малышка. - Мне
кажется все же, что в абстрактной живописи чаще всего выражают
себя и свои личные ощущения.
Я отправился назад в ванную.
После ужина был устроен семейный совет.
- Не нравится мне, что в поиск вовлечены еще несколько
частных детективов, - проворчал Тролль. - Будут путаться под
ногами, как стая голодных шакалов.
- На то оно и дерби, чтобы первым к финишу пришел наиболее
резвый рысак, - возразила ему Малышка.
- Что ж, пожалуй, предпочту быть рысаком, а не шакалом, -
отозвался я. - Хоть выбор и небогатый.
- Шутки beiseite1, - произнес Тролль. Он кичился тем, что
уже знает несколько слов по-немецки. - Давайте поразмышляем.
Нам известно, какими методами пользовались другие детективы,
чтобы разыскать гения? Мне бы вовсе не хотелось, чтобы нам
пришлось заново открывать колесо.
- Разумеется, кое-что известно. Была дана масса объявлений
в газетах с просьбой отозваться того, кто создал картины. Или
того, кто может помочь разыскать автора. Обещались
умопомрачительные гонорары. И нельзя сказать, чтобы не было
откликов. В откликах как раз недостатка не ощущалось. Но все
это были пустышки. Еще детективы ходили по художникам,
беседовали с искусствоведами, но тоже без заметного результата.
Наш гений словно сквозь землю провалился.
- Значит по художникам и искусствоведам мы - не ходоки,
объявлений в газетах тоже не даем.
- Ну, почему же? - запротестовала Малышка. Она заняла на
удивление активную позицию в этом деле. - Ведь гений -
иностранец. Вдруг, он не знает немецкого. Нужно дать объявления
на других языках.
- Между прочим, это мысль, - поддержал ее я.
Тролль недовольно нахмурился.
- Потеряем массу времени, - проворчал он.
- У тебя имеются какие-нибудь контрпредложения?
- Нужно подумать.
- Пожалуйста, думай.
На следующее утро я отправился в один из магазинов,
торгующих периодическими изданиями, чтобы подобрать газеты, в
которых можно было бы разместить интересующее меня объявление.
Газет, издаваемых в Германии на английском или французском
языках, я не обнаружил. Если говорить о русском, то бросалась в
глаза местная газетенка с гордым названием "Европа-Центр".
Конечно, можно было бы задействовать гигантскую машину
"Гвидона" и через нее опубликовать объявления в крупнейших
газетах мира. Но мне показалось разумным для разминки
ограничиться чем-то менее масштабным.
Я позвонил Голдблюму, чтобы посоветоваться.
- Ты прав, мой мальчик, - горячо поддержал меня тот. -
Делай так, как тебе подсказывает интуиция. Ты знаешь, я почти
уверен, что художник - из России. Есть в его картинах эдакое...
Веет Кандинским, Малевичем, Татлиным... Вроде бы, они совсем
другие, да и между собой-то разные, а все же что-то их
объединяет. Особый дух...
Я купил номер газеты "Европа-Центр" и связался по телефону
с редакцией.
- О'кэй, мы все сделаем, - обрадовали меня. - Номер с
вашим сообщением выйдет недели через две.
- Что?!
Я подумал, что это розыгрыш.
- Вам, вообще-то, хотя бы раз в жизни приходилось держать
в руках экземпляр нашей газеты?
- Я и сейчас его держу.
- Тогда вам должно быть известно, что мы - еженедельник.
Я повнимательнее вгляделся в титульную часть.
Действительно, это было написано.
- Но, - сказал я, - почему недели через две, а не через
неделю?
- Потому что пока, к сожалению, мы выходим только раз в
две недели. Ближайший номер, правда, будет печататься
послезавтра, но макет уже полностью сделан.
- Плачу любые деньги! - завопил я. - Я представляю
крупнейшую международную финансовую корпорацию. Нам срочно -
кровь из носа - нужно напечататься послезавтра.
На том конце провода, очевидно, обалдели. Возможно, им еще
никогда не звонили из крупнейших международных финансовых
корпораций.
- Ладно, приезжайте, - проговорил, наконец, мой
собеседник.
В ожидании очередного выпуска газеты "Европа-Центр" прошло
в общей сложности три дня. Чтобы не умереть за это время со
скуки, я решил последовать примеру остальных детективов и
нанести ряд визитов художникам. Разумеется, в моем случае -
русским художникам. Адреса помог разузнать все тот же Горбанюк
- моя палочка-выручалочка.
Первым в списке оказался некий Антон Котелков, проживающий
у черта на рогах, где-то в берлинском районе Панков. Берлога
его, однако, содержалась в приличном состоянии. В одной из двух
комнат он творил, в другой проживал вместе с супругой. Рисовал
он сплошь каких-то восторженных олухов с козлиными мордами,
витающих в радужных облаках. Внизу, под этими облаками, чаще
всего - картинки русской природы. Не нужно было обладать опытом
Голдблюма или выдающейся проницательностью Малышки, чтобы
понять, что уж он-то к картинам в метро непосредственного
отношения не имеет. Говорил он резко, хриплым голосом, с явным
намерением побыстрее от меня отделаться.
- Я не езжу в метро, - сразу же отрубил он.
- Я тоже. Но на картины взглянуть было все же любопытно.
- А мне - нет. Стану я тратить время на всякую чепуху.
- Напрасно. Вдруг, это - кто-нибудь из ваших знакомых.
Смогли бы, не запылившись, заработать тысченку-другую долларов.
- Чушь!
- Слушай, когда с тобой разговаривают умные люди, -
вмешалась его жена. - Только дураки отказываются от возможности
заработать лишний пфеннинг. Особенно здесь, на Западе.
У нее, видимо, была своя шкала ценностей, а также валютных
курсов, в которой тысченка-другая долларов равнялась одному
пфеннингу.
- Обидно, конечно, что вы не видели оригиналов, -
проговорил я голосом, полным сожаления и укоризны, - но не
беда, у меня имеются с собой вполне приличные репродукции.
И развернул перед его носом предусмотрительно принесенный
с собой журнал живописи.
Он глянул мельком, и его бородатую физиономию перекосила
язвительная усмешка.
- Вы хотите уверить меня, что автор этой мазни
разыскивается целой сворой детективов?
Его, разумеется, больше бы устроило, чтобы целая свора
детективов разыскивала автора восторженных дегенератов с
козлиными мордами, парящих в радужных облаках. И, возможно,
впереди этой своры не отказался бы увидеть меня, лихо
размахивающего чеком в миллион долларов.
- Дайте-ка посмотреть! - Фрау Котелкова выхватила из моих
рук журнал. - М-м-м... Тоша, а это, случайно, не Ицык?
- Дура, это ведь даже не фигуративная живопись.
- А, может быть, Майя Маевская?
- Та вообще не пишет в цвете.
- Ну а кто бы это мог быть? Подумай.
- Отстань! - сказал он.
- И ты говоришь мне это после того, как я отдала тебе
лучшие годы жизни?!
- Что?! - внезапно завопил Котелков. - Так это были
лучшие?!
- Да, лучшие! - Она в сердцах швырнула в него журналом. -
Лучшие годы жизни я провела, сидя голышом на этом стуле. Но,
глядя на меня, ты, почему-то, малевал всяких уродцев с
козлиными головами!
Я поспешно ринулся вперед, схватил журнал с пола и спрятал
его в портфель.
- Ребятки, к сожалению, мне пора, - сказал я, но они этих
слов, видимо, даже не расслышали. По крайней мере, с их стороны
никаких возражений не последовало.
Я сделал еще несколько попыток войти в контакт с местными
художниками. Но результаты оказались более чем скромными. Из
всех, происшедших за эти дни встреч, заслуживают упоминания,
пожалуй, лишь следующие.
Во-первых, с Ицыком, а если полностью - Исааком
Куперманом. Он также числился в составленном Горбанюком списке,
был наголо бритым, очкастым парнем, и больше напоминал
интеллектуального уголовника, нежели художника-нонконформиста,
каковым на самом деле являлся.
Застал я его в компании двух бугаев как раз в тот момент,
когда они распивали дешевое вино из бумажных пакетов. На
картинах в подрамниках, штабелями наваленных тут и там, чаще
всего были изображены натюрморты из бутылок с выпивкой,
стаканов, селедки и фотографий знаменитых вождей в рамках и без
оных. Они так и назывались: "Натюрморт со Сталиным", "Натюрморт
с Брежневым", "Натюрморт с Сусловым", "Натюрморт с Черненко".
Последний стоял на станке незаконченным, без названия, но на
фотографии явно просматривались контуры Жириновского.
- Натюрморт с Жириновским, - продекламировал я, ткнув в
картину указательным пальцем.
- Сразу чувствуется сыщик высокого класса, - язвительно
отозвался Ицык. - Как вы догадались? С помощью дедуктивного
метода?
Бугаи дружно заржали.
- Именно, - кивнул я головой, - с помощью его, родимого.
- Никогда не имел дело с пинкертонами. С кагэбней -
сколько угодно, с нашим доблестным уголовным розыском, а вот с
пинкертонами - ни разу.
- Значит, я буду первым.
Он сунул в рот папиросу - мне даже показалось, что это -
"Беломор-канал" - и с наглым видом уставился на меня.
- Как вас зовут?
- Крайский.
- Засуньте эти ваши доллары себе в задницу, господин
Крайский. Этот парень, что расписал переходы в метро, -
действительно гений. И плевать он хотел на ваши деньги, поэтому
и не объявляется. Не все еще в этом вонючем мире продается,
представьте себе. Мы взорвем его, этот ваш вонючий мир! Этих
аккуратных европейчиков и американчиков с их дистиллированными
мыслями. Так и передайте вашему клиенту. Скажите ему, что этот
парень не продается. Es tut mir wirklich sehr leid1, как
говорят простые немецкие обыватели. Пусть засунет в жопу свои
деньги. А если у него возникнут с этим трудности, помогите ему.
После такого поворота в разговоре можно было сразу же и
уходить.
- Начните новую серию, господин Куперман, - посоветовал я
ему на прощанье. - "Натюрморт с Колем", "Натюрморт с
Мэйджором", "Натюрморт с Клинтоном"...
- Не беспокойтесь, за мной не заржавеет, - заверил он
меня...
Во-вторых, с Сергеем Гламоздой. Во время своего прошлого
посещения Берлина, находясь в ресторане в глубоком подпитии, мы
с Джаичем купили картину именно этого Сергея Гламозды.
Называлась она "Лети, пуля" и обошлась нам более чем в две
тысячи марок. Сейчас она украшала стену моего кабинета в здании
штаб-квартиры "Гвидона". Я поведал Гламозде эту историю, и тот
сразу же оживился.
- Может, купите еще одну до пары? - поинтересовался он. -
Это может быть: "Лети, разрывная пуля", "Лети, трассирующая
пуля", "Лети, пуля со смещенным центром тяжести", "Лети,
бризантный снаряд". Я уже вижу их, эти картины. Между прочим,
мои акции на рынке живописи неудержимо ползут вверх, несмотря
на общий кризис. Так что вы удачно поместите капитал.
- Я подумаю, - пообещал я.
С минуту он помолчал.
- Что же до вашего гения, то его не существует в природе.
Зря стараетесь. Все это - чудовищная мистификация, плод
чьего-то больного ума. Я вообще склонен думать, что автором
этих произведений является компьютер, а кто-то просто взял да
перенес их на стены. Человек бы так не сумел. Разве, продай он
душу дьяволу.
- То есть вы считаете, что машина может написать лучше
человека?
- В известном смысле, да.
- Но тогда получается, что работа художника вообще не
нужна. Да здравствует великий мастер Компьютер и его полотна!
- Не совсем так, господин Крайский. Не совсем так. Эти
творения не стоят и ломаного гроша.
- Однако, вы же сами утверждаете, что их практически
нельзя отличить от настоящих. Разве что они еще более
совершенны.
- Вы правы, - печально вздохнул он. - Абстракционизм
умирает на глазах, и все это очень безрадостно...
В третьих, с Майей Маевской.
- О! - воскликнула она, стоило ей только увидеть меня. -
Крайский!
Я опешил.
- Разве вы меня знаете?
- Еще бы мне тебя не знать, если я с тобой цацкалась и
панькалась на протяжении целого года. Тебе тогда было три, а
мне - семь, и мы жили с тобой в одной коммунальной квартире.
Я принялся судорожно рыться в памяти.
- Майю помню, - наконец проговорил я. Была такая чернявая
девчонка-соседка. - Но она была не Маевская.
- Все верно, малыш. Маевская я по второму мужу. Я и
замуж-то вышла за него, чтобы сделаться Майей Маевской. А ты за
эти годы совершенно не изменился. Вот уж не думала встретить
тебя в Берлине.
Сказав это, она посторонилась и впустила меня. Ее жилище
представляло собой одну гигантскую комнату с таким же
гигантским, на всю стену, окном.
- Белая гвардия - моя слабость, - продолжала она. - В
особенности, Май-Маевский. Выдающаяся личность!
Я огляделся и присел на край кожаного дивана. На стенах
висело несколько картин, кактусы и фикусы чередовались со
скульптурой и статуэтками. Но совершенно не чувствовалось,
чтобы это было рабочее помещение.
- У тебя еще имеется мастерская? - поинтересовался я.
- Верно, в этом же доме. На мансарде.
Я объяснил ей, зачем пришел. Она расхохоталась.
- Миша Крайский - пинкертон! - воскликнула она. Далось им,
в самом деле, это слово. - Тот самый Миша Крайский, которого я
сажала на горшочек, теперь сделался пинкертоном! Маленький
пинкертончик!
Она подкатила к дивану тележку, над которой возвышалось
несколько бутылок со спиртным и пустые бокалы (не хватало,
разве что, селедки и фотографий великих вождей), уселась рядом
со мной и спросила, что бы я хотел выпить. Я выбрал "Кьянти", а
она налила себе ирландского яичного ликера.
- Ничем тебе помочь не смогу, малыш, - сказала она. - Я не
знаю этого парня. Хотя иногда мне кажется, что где-то мельком
нечто подобное я уже видела. Скажу тебе честно, я не очень-то
люблю абстрактную живопись. Может быть потому, что не
достаточно хорошо ее понимаю. Мне, вообще, кажется, что
абстракционизм - убежище для бездарей. Точно также я не люблю
белых стихов...
Очевидно, из всего белого она признавала только белую
гвардию.
Она сделала большой глоток. Я все пытался вызвать в памяти
образ той девчонки, которая когда-то возилась со мной, и
отождествить его с сидящей рядом со мной женщиной средних лет,
еще достаточно стройной, черноволосой, с умным взглядом и
пухлыми, чувственными губами. Какая же у нее была фамилия? Мы
начали говорить на отвлеченные темы. Я рассказал о себе, а она
о себе. Оказывается, со своим вторым мужем Маевским она уже
тоже разошлась. Живет одна, отчего совершенно не страдает. Секс
- не ее стихия. Она может прожить и без него. Это, конечно, не
означает, что она - такая уж беспросветная фригидина, ее тоже
можно зажечь. И все же она не является рабыней фаллоса.
- Я тебе все это так откровенно говорю, поскольку ты мне
как бы родной. Я ведь тебя купала и меняла тебе штанишки. А
когда ты сюда пришел, сразу тебя узнала.
- Хочешь остаться в Германии? - неожиданно спросила она.
- Зачем? - не понял я.
- Ну, как это зачем?! Разве в России сейчас можно достойно
прожить?
- В России, может быть, и нельзя, - отозвался я. - Но
"Гвидон" - это ведь государство в государстве. Все, кто
работает в "Гвидоне", живут достойно.
- Мой сладкий пинкертончик, - прошептала она, и прежде,
чем я успел сообразить, что происходит, очутился в ее объятиях.
- Я тебя зажег? - поинтересовался я, отдышавшись после
долгого поцелуя.
- Только не подумай, что у меня бешенство матки.
- Совершенно не думаю, - сказал я искренне. Ведь Мая
подвернулась мне очень кстати.
- Меня завели воспоминания. Пойдем, я тебя искупаю.
Приблизительно через час, совершенно голый, я разгуливал
по огромному залу, служащему Майе жилищем, и рассматривал
картины и статуэтки. В одном из углов я случайно обнаружил
компьютер.
- Послушай, а те картины из метро... - крикнул я. - Они
могли быть созданы компьютером?
Майя полулежала на кожаном диване, тоже совершенно голая,
и просматривала толстенную немецкую газету. Она не сразу
поняла, что я имею в виду.
- Ну, я слышал, что имеются компьютерные программы,
которые, якобы, умеют самостоятельно писать картины. По крайней
мере, абстрактные. И я подумал, что кто-то просто перенес их на
стену, только и всего. Могло такое случиться?
- Вполне. Но как тебе это пришло в голову? - Она была
поражена. - Впрочем, возможно, специалисты и в состоянии
отличить суррогат от подлинных полотен. Я ведь говорила, что
абстракционизм для меня - тайна за семью печатями.
- А у тебя, случайно, нет такой программы?
- Одна есть. Я запускаю ее, когда мне требуется отдохнуть
и прийти в себя.
Она включила компьютер и отыскала эту программу. На экране
монитора начали появляться всевозможные разводы, эллипсы и
треугольники, постепенно трансформирующиеся и меняющие свой
цвет. Я не мог оторвать от них взгляда.
- Послушай! - воскликнул я. - Но ведь это значительно
красивее, чем на картинах живых художников!
- Возможно, - она улыбнулась. - Здесь даже есть чувство. И
все же... И все же, если быть до конца откровенным, чувство это
вполне синтетическое. И, потом... здесь совершенно нет мысли.
Услышав это, я вышел из программы и принялся шуровать по
содержимому компьютера в поисках игры "Солитер". Вот он,
родимый! Я так обрадовался, словно встретил старого друга.
- Присаживайся, - сказал я Майе, - сейчас я покажу тебе
класс.
Вечером, прямо от Майи, я позвонил Горбанюку и высказал
недовольство качеством предоставленного списка.
- Меня интересуют главным образом абстракционисты, а ты
напихал в него в первую очередь представителей фигуративной
живописи!
- Знаешь что, мой милый! Я - юрист, а не искусствовед, -
обиделся Горбанюк. - А твои абстракционисты-нонконформисты в
западных антологиях и справочниках еще не очень-то обжились.
Мои люди и так провели большую работу, выискивая наших
непризнанных гениев. Самые известные из них ведь тебя не
интересуют.
- Послушай, Горбанюк, - сказал я, - это же так просто:
фигуративщики - это те, на чьих полотнах еще можно что-то
разобрать, а абстракционизм - уже сплошная мазня.
- Браво, малыш! - воскликнула прислушивающаяся к разговору
Маевская.
- Мазня, да не совсем! - не соглашался Горбанюк. -
Господин Голдблюм, между прочим, от этой мазни писает кипятком.
Скажи ему, что это - мазня, и он отберет "Судзуки-Свифт", а
тебя пересадит на "Трабант".
Я понял, что от Горбанюка дельнейшей помощи ждать не
приходится, и набрал номер Голдблюма. Тот моему звонку очень
обрадовался, хотя ничего особенно радостного в моем сообщении
не содержалось. Я описал ему ход расследования, и, к счастью,
он остался удовлетворен. В ответ он дал краткий портрет
детектива, которого наняла Брунгильда Кнопф. Высокий, худой,
рыжий. Зовут - Дитер Мюнхаузен.
- Как? - переспросил я.
- Мюнхаузен, мой мальчик. Очень настырный и опасный тип.
Пауль говорит, что если у нас и есть конкуренты в этом деле, то
только Брунгильда и Мюнхаузен.
- А он, случайно, не барон?
- Ха-ха-ха!
Я попрощался и повесил трубку. Майя тут же набросилась на
меня сзади со словами "мой пинкертончик!", повалила на ковер, и
начала очередной сеанс.
Объявление гласило:
!!! РАЗЫСКИВАЕТСЯ ХУДОЖНИК !!!
Всякого, кто может хоть что-нибудь сообщить
о личности человека, разрисовавшего ряд переходов
в берлинском метро картинами, взятыми нынче в рамку,
просьба позвонить по следующему телефону:
63-63-90-30
За конкретную и правдивую информацию вас ждет
!!! СОЛИДНОЕ ДЕНЕЖНОЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ !!!
Номер телефона принадлежал берлинскому представительству
"Гвидона". Честно говоря, я остался не очень-то доволен
текстом. Мы с Малышкой и Троллем долго и яростно спорили о его
содержании, но ничего более удачного не получилось. Со своей
стороны Голдблюм также не преминул заметить:
- Ты детектив, мой мальчик, или лесоруб? Кто же слагает
подобные объявления? - Он щелкнул диктофоном и безо всякой
видимой связи произнес: - Приказать Джордану, чтобы часть
свободного фонда он перевел в акции... Поступили уже
какие-нибудь отклики?
- Пока нет. - Я сжимал в руке свежий номер газеты
"Европа-Центр" со злополучным объявлением.
- Держи меня в курсе.
- О'кэй.
Честно говоря, на отклики я не очень-то рассчитывал, но
оказалось, что я глубоко заблуждаюсь. Уже на следующий день
отклики посыпались, как из рога изобилия. Горбанюк даже
потребовал, чтобы я безвылазно находился в бюро.
Разумеется, я послал его к черту. Что значит, сидеть
безвылазно в бюро, если именно ради вылазок и было дано
объявление?
Причем первая же вылазка поначалу казалась успешной.
Позвонил мне один тип по фамилии Сыркин и сообщил, что
искомым художником является ни кто иной, как его племянник
Алик. По фамилии - тоже Сыркин.
Мы встретились на Александрплац возле вращающихся "Часов
Мира", когда в Берлине было 18-00, в Москве - 20, Нью-Йорке -
12, а в Сиднее - час ночи следующего дня.
- Да, неплохо было бы встретиться в Нью-Йорке или Сиднее,
- проговорил дядя Сыркин, приближаясь. - Берлин, конечно, тоже
ничего, однако этот язык... Почему в Германии государственный
не английский? Безобразие!
По-моему, он не шутил.
Он был маленького роста, но широкоплечий, с выдающейся
вперед челюстью и невыразительными глазками. Держался он прямо,
будто аршин проглотил. На вид ему было лет пятьдесят. Наверное,
основной его особенностью являлось то, что лицо его не
трансформировалось от выражения к выражению, как у остальных
людей, а новое выражение появлялось уже в готовом виде,
мгновенно. Так на экране телевизора появляется следующий кадр.
- А что скажете насчет Москвы? - поинтересовался я.
- Вы, разумеется, шутите. Из этой клоаки сейчас пытаются
вырваться все, кому не лень. Они, видимо, считают, что Запад
резиновый.
- К тому же и в Москве не говорят по-английски, - заметил
я.
- Напрасно иронизируете. Конечно, я слышал все эти сказки
про наш "великий и могучий", но могу вас заверить... Ду ю спик
инглыш?
- В очень ограниченной мере.
- Жаль. - На его лице появилась брезгливая гримаса.
- Итак, к делу, - сказал я нетерпеливо.
- Итак, к делу, - охотно повторил он и еще сильнее задрал
подбородок. - Как я уже упоминал, таинственным гением является
мой племянник Алик Сыркин. Готов передать его вам из рук в
руки, но сначала нам необходимо оговорить условия.
- Какие условия?
- То есть как?! Или я неправильно понял содержание
опубликованного коммюнике? Насколько мне помнится, там речь шла
о солидном денежном вознаграждении.
- За правдивую и конкретную информацию, - добавил я,
подняв вверх палец.
Безусловно, я был польщен, что мое нехитро составленное
объявление, получило такое звучное название - коммюнике.
Коммюнике! На какое-то мгновение я даже почувствовал себя
премьер-министром.
- Ну, естественно, правдивую и конкретную! - воскликнул
он. - Как же может быть иначе?
- Вы производите впечатление человека толкового, -
произнес я. - Тем более...
- Спасибо, - перебил он меня.
- Тем более кажется странным тот факт, что вы произнесли
имя племянника, так сказать - раскрыли карты, еще до того, как
получили вознаграждение. На кой, спрашивается, вы теперь нужны?
Он одарил меня язвительной усмешкой, одновременно
покачивая указательным пальцем из стороны в сторону.
- Без меня вам до него ни за что не добраться. Даже и не
пытайтесь.
- Так сильно он законспирирован?
- Уж поверьте.
- А вы немецким владеете?
С огромной скоростью на его лице замелькали кадры:
недоумение, подозрение, злость, досада. Все это сменилось, если
можно так выразиться, заставкой. Он удивленно смотрел на меня.
Словно перестал понимать по-русски.
- Я говорю, вы немецким владеете?
Он взорвался.
- Обязательно вам было напоминать мне об этом удручающем
явлении природы!
- Стало быть, все же немецкий, нравится он вам или нет, вы
знаете?
- Ну и что из этого?
- Так, знаете? - настаивал я.
- Приходится знать, - вынужден был уступить он. - Я здесь
живу.
- Почему же тогда вы не откликнулись на многочисленные
объявления аналогичного характера, напечатанные в немецких
газетах?
- А были подобные объявления? - не моргнув глазом,
поинтересовался он. Во всяком случае мне не удалось
зафиксировать даже минутного замешательства.
- Конечно, к тому же в столь впечатляющем количестве,
будто разыскивался
...Закладка в соц.сетях
