Жанр: Детектив
Мура Муромцева 1-7.
...покрытые белоснежными кружевными салфетками. - А
перед вами время бессильно.
Последнюю фразу он произнес автоматически, тысячу раз она слетала с его
языка, как пущенная стрела в поисках жертвы.
Полина Тихоновна тщательно скрывала от всех свою симпатию к обаятельному
молодому человеку: при прежних встречах с Ильей Михайловичем она подметила у
него те незабываемые черточки, жесты, интонации, которые четверть века назад она
так любила в предмете своего обожания - гусаре Налетове... И незабвенный гусар
говорил многозначительные слова, и стихи читал, и записки слал... а потом вдруг
женился на богатой полковничьей вдове...
- Милая Полина Тихоновна, - сказал, выразительно подчеркивая каждое слово,
гость, - мы ведь вчера виделись с вашим племянником.
- Да, я знаю, - покорно подтвердила хозяйка, - Клим Кириллович мне
рассказывал.
- А не рассказывал ли он вам о том, как мы там случайно обменялись нашими
саквояжами?
- Нет, ничего не говорил, - опустила глаза Полина Тихоновна.
- А я чуть со смеху не умер, - улыбнулся Холомков, обнажив белоснежные
зубы, которые так и хотелось назвать жемчужными, - приезжаю домой, открываю,
смотрю, а там стетоскоп да лекарства...
- Действительно, странно, - натянуто ответила хозяйка, - Клим Кириллович
мне ничего не сказал.
- Вот я и привез вам, милая Полина Тихоновна, сокровища вашего племянника,
извините великодушно за вторжение. В надежде получить свой.
Холомков выжидательно уставился на явно смущенную пожилую даму.
- Клим Кириллович уехал по вызову. Боюсь, будет конфуз, когда он у ложа
больного откроет саквояж и не обнаружит там самого необходимого!
- Так, может быть, я ещё могу успеть и спасти его репутацию? - Холомков
встал и снова обворожительно улыбнулся. - Далеко ли он уехал?
- Да как вам сказать, - протянула Полина Тихоновна, - не так уж и далеко,
в дом тайного советника Шебеко... Но может быть, по пути ещё куда заглянул, вполне
возможно, что ещё и не доехал...
- Так я могу успеть и перехватить его! - воскликнул Холомков. - Будет
замечательно, если смогу оказаться полезным такому приятному человеку, как ваш
племянник... - Он встал. - Позвольте вашу ручку, мадам.
Опытный глаз Ильи Михайловича уловил, что сидящая перед ним женщина
волнуется: это было видно по тому, как учащенно вздымалась её грудь, обтянутая
плотной тканью с трепещущими кружевами, по непроизвольным подрагиваниям губ,
отводимым взглядам, легкому румянцу на ещё свежей коже.
Полина Тихоновна с некоторой задержкой протянула гостю руку - сквозь
тонкую кожу просвечивали голубые жилки, но сама рука была тепла и приятна...
Холомков на секунду придержал её ладонь, затем медленно склонил свою русую
голову и чуть долее приличного задержал прикосновение губ.
- Поспешите, дорогой Илья Михайлович. - Полина Тихоновна смущенно отвела
взор от гостя. - И примите мою сердечную благодарность за вашу доброту и заботу.
Илья Михайлович двинулся к выходу и уже за дверью ещё раз, с какой-то
тайной мыслью во взоре, улыбнулся Полине Тихоновне.
Она дождалась, когда прислуга запрет за гостем дверь, подошла к
телефонному аппарату и попросила телефонистку дать квартиру Муромцевых.
- Передайте Николаю Николаевичу, милая Маша, что только что за саквояжем
ко мне являлся Илья Холомков. Я звоню в полицию!
Глава 25
Мария Николаевна Муромцева не стала говорить домочадцам о том, что
сообщила ей Полина Тихоновна. Положив трубку, она отвернулась от аппарата и, не
моргнув глазом, солгала:
- Звонила Полина Тихоновна, у них все в порядке, просила не беспокоиться.
- Это уже лучше, - профессор посмотрел на младшую дочь, направившуюся в
задумчивости к дивану, - ибо позволяет нам сконцентрироваться на одной проблеме.
А именно - что нам теперь делать с капсулой?
- Николай Николаевич, - вступила Елизавета Викентьевна, - мне кажется,
капсула не случайно изготовлена из свинца и запаяна. Да и у шкатулки стенки и
крышка сделаны из мощного слоя свинца. Не кажется ли тебе, что держать дома
радий опасно?
- Папа, ты хочешь заявить в полицию о шкатулке? - робко подала голос Мура.
- Даже не знаю, что делать, - нахмурился профессор. - Придется объяснять,
откуда она у нас. А если она действительно краденая?
- Ты хочешь сказать, что мистер Стрейсноу банальный вор? - с легким
недовольством подняла брови Брунгильда, изучающая перстень с сердоликом, в
котором так и не оказалось никакого секрета.
- Да-да, именно это я и хочу сказать, - со сдержанной яростью огрызнулся
профессор Муромцев. - Ты же о нем ничего не знаешь. Вполне возможно, что он
профессионально занимается кражами в научных лабораториях. Туда кого попало не
пускают.
- Нет, невозможно, - оскорблено возразила Брунгильда. - Чарльз человек
порядочный. Он принят в обществе, и он не пропустил ни одного моего концерта.
- Не написать ли коллегам в Европу, выяснить, не пропадал ли у них радий?
И если пропажа подтвердится, вернуть им украденное? - Профессор размышлял вслух.
- Это было бы наилучшим выходом, - вздохнула его супруга, - но ты говорил,
что твердый радий ещё не получен. Вероятнее всего, здесь замешаны военные
ведомства. Если заведут речь о научном шпионаже, не исключено, что начнут
допытываться, не по твоему ли заказу действовал сэр Чарльз.
- Этот вариант меня не устраивает. - Николай Николаевич встал с любимого
кресла и заходил по гостиной.
- По-моему, - осторожно предложила Мура, - нужно забрать капсулу, отвезти
её в твою лабораторию и положить в сейф. И начать серию строго засекреченных
опытов с радием.
- Но хорошо ли это? - неуверенно возразил профессор, в глубине души
благодарный дочери за то, что она высказала вслух его тайную мечту.
- Ты же не крал этот радий, дорогой, - произнесла хорошо понимающая мужа
Елизавета Викентьевна, - его подарил Брунгильде умирающий сэр Чарльз. Он подарил
ей целое состояние...
- Папочка, ты лучше всех распорядишься этим подарком. - Голос старшей
дочери профессора прозвучал умоляюще.
- Хорошо, - подвел черту в разговоре профессор. Он остановился за спинкой
своего кресла, сжал её обеими руками и обвел сумрачным взглядом свое семейство.
- Придется, видимо, решиться на этот вариант. Ибо все прочие - гораздо хуже.
Забираю шкатулку и везу в лабораторию. Ипполит обрадуется.
- А я, наконец, отправлюсь в консерваторию, - встав, Брунгильда
проскользнула к роялю и нежно провела ладонью по аккуратной стопке нот на его
крышке, - да займусь своим репертуаром.
- А мне пора показаться на Бестужевских курсах, - решила Мура, - совсем
учебу забросила...
Через полчаса в квартире профессора Муромцева остались лишь Елизавета
Викентьевна и горничная Глаша.
Напрасно родные жалели Елизавету Викентьевну, уже неделю не выходившую из
дому по нездоровью. Последнее время она предпочитала одиночество, потому что у
неё появилась своя маленькая тайна, которую она тщательно скрывала от домашних и
в которую посвящена была только горничная Глаша.
Вот и теперь, едва муж и дочери ушли, Елизавета Викентьевна устремилась в
свою спальню, приоткрыла верхний ящик комодика, куда Николай Николаевич никогда
не заглядывал, и из-под аккуратно сложенных в чехольчики перчаток достала
замусоленную книжечку в броской обложке. Удобно устроившись на кушетке, она
нашла страницу с загнутым уголком и погрузилась в чтение: "...Соблазнитель увлекал
свою трепещущую жертву все ближе и ближе к кровати. Он повалил дрожащую от
страсти женщину на кровать, сдавил коленом её грудь и стал срывать бриллиантовое
ожерелье.
- Фред, Фред, что ты делаешь? - шептала испуганная леди. - Что ты хочешь
делать с моим ожерельем?"
Елизавета Викентьевна вздрогнула, когда услышала, что в дверь кто-то
скребется, и с трудом оторвалась от книги. На пороге спальни стояла смущенная
Глаша. При виде знакомой книжечки в руках хозяйки, темные глаза на свежем личике
девушки заговорщицки заблестели, и она чуть виновато произнесла:
- Там прачка спрашивает, когда стирать будем...
Елизавета Викентьевна тяжело вздохнула, и с минуту подумав, ответила:
- Пусть приходит в следующий вторник. Да собери, Глашенька, гостинец её
детям, яйца крашеные, из булочек что-нибудь.
Как только горничная удалилась супруга петербургского профессора химии,
испытывающая непреодолимую и неприличную для интеллигентной дамы склонность к
чтению бульварной литературы, снова погрузилась в книгу.
Уже смеркалось, когда Елизавета Викентьевна с сожалением перевернула
последнюю страницу увлекательной истории Ната Пинкертона. Она положила книжечку
рядом с собой и потянулась к колокольчику - Глаша явилась мгновенно.
- Возьми, дорогая, я прочла её.
Глаша полистала переданную ей книжечку и выразительно прочитала:
- "В то время, как опытные сыщики и полиция всего Нью-Йорка напрасно
старались разыскать убийцу, над этим же делом с неукротимой энергией работала
молодая девушка..." А не показалось ли вам, Елизавета Викентьевна, что Мария
Николаевна могла бы стать "дикой кошкой российской полиции"? - заметила
горничная. - Она тоже сообразительная, энергичная, ловкая, как маленькая Гарриет
Болтон Рейд в рассказе "Женщина-сыщик".
- Ты говоришь ерунду, Глаша, - возмутилась оскорбленная мать. - Надеюсь, в
России ещё не скоро дойдет до того, чтобы сыщиками становились женщины.
Елизавета Викентьевна радовалась, что Мура сейчас на лекции, в теплом
зале, рядом с другими курсистками, жадно внимающими рассказу лектора.
Но как всякая мать, она ошибалась - её младшая дочь не сидела в тепле и
безопасности. На курсы Мура и не собиралась, а, едва выйдя из дома, кликнула
извозчика и велела ему следовать на Мойку, к дому тайного советника Шебеко. Мура
ни минуты не сомневалась, что Клим Кириллович отправился сегодня утром с визитом
к несносной фрейлине Багреевой. Мура сердилась и не знала, как бы отвадить
милого доктора от бесстыдной шебековской внучки.
Она велела извозчику остановиться невдалеке от ворот садика, в котором
уютно расположился трехэтажный красный особняк. Отсюда сквозь решетку ограды и
обнаженные ветви деревьев и кустов с едва наметившимися нежными почками ей был
хорошо виден парадный подъезд. Времени на раздумья судьба дала ей немного, ибо
вскоре появился и Клим Кириллович: он, потрясая саквояжем, бодро шагал по
дорожке от парадного крыльца к воротам и, судя по всему, пребывал в превосходном
состоянии духа. Издали ей показалась, что на его лице застыла глупая
мечтательная улыбка. Никакая опасность ему не угрожала, Холомкова поблизости не
было. Она попросила извозчика медленно трогаться с места и, когда поравнялись с
воротами, привстала со скамьи и крикнула:
- Доктор Коровкин! Клим Кириллович! - и помахала ему рукой в белой
печатке.
Доктор ускорил шаг, дурацкая улыбка счастливого человека исчезла с его
знакомого до мельчайшей черточки лица.
- Что вы здесь делаете, Мария Николаевна? - озадаченно спросил он, подходя
к коляске.
- Проезжала случайно мимо и увидела вас. - Мура небрежно махнула ручкой и
подняла округлый подбородок. - У нас лекции сегодня отменили, решила прокатиться
по городу, развеяться... А вы больных навещали?
- Совершенно верно, навещал, - подтвердил доктор и огляделся. - Вы не
видите ничего подозрительного? - спросил он шепотом.
- Нет, - тряхнула головкой Мура. - А вас что-то беспокоит?
- Нет, милая Маша, - в уголке его рта обозначилась трогательная ямочка. -
Жаль с вами расставаться, но мне надо срочно съездить по одному важному делу.
- Так садитесь в экипаж, я с удовольствием вас довезу, - игриво предложила
Мура.
Доктор секунду подумал и, усевшись рядом с барышней, произнес таинственным
голосом:
- Если хотите, если никуда не торопитесь, то можете составить мне
компанию. Вам, думаю, будет интересно.
- Разумеется, Клим Кириллович, я от интересного никогда не отказываюсь, -
улыбнулась Мура, и доктор велел извозчику трогаться.
Они остановились возле безликого здания в четыре этажа.
- Сейчас мы навестим Дмитрия Андреевича Формозова. - Доктор Коровкин подал
руку Муре и помог ей сойти на землю.
- Вот как? - удивилась она. - Неужели он заболел?
- Нет, гораздо хуже, - ответил загадочно Клим Кириллович. - Не пугайтесь,
я неудачно пошутил.
Они поднялись на третий этаж и позвонили в дверной звонок.
Дмитрий Андреевич Формозов встретил их любезно, под глазами его были
заметны круги, свидетельствующие о проведенной без сна ночи.
- Вы страдаете бессонницей? - поинтересовался доктор Коровкин, когда по
приглашению хозяина они расселись в казенного вида гостиной.
Дмитрий Андреевич виновато улыбнулся.
- Вообще-то я на здоровье не жалуюсь, но в свете последних событий,
видимо, переутомился... Кроме того, много хлопот в связи с возвращением
Вдовствующей Императрицы. Она прибывает завтра. И боюсь, будет недовольна всем,
что произошло в её отсутствие.
- Вы боитесь, что следы пожара в Анич-ковом не устранят к моменту прибытия
Марии Федоровны? - сочувственно спросила Мура.
- И это тоже. - Он встал со стула и начал ходить из угла в угол. - Если
желаете, внесу вас в список тех, кто будет приветствовать Вдовствующую
Императрицу на Варшавском вокзале.
- Я бы с удовольствием повидала Императрицу, - Мура обернулась к Климу
Кирилловичу, - а вы?
- Только ради вас готов перетерпеть церемониальные мучения, - ответил
шутливо доктор.
- Вот и хорошо. - Формозов перестал расхаживать по гостиной и замер около
Муры. - И Брунгильду Николаевну пригласите от моего имени.
- Непременно пригласим, - ответил вместо девушки Клим Кириллович, - ей
очень понравилось в Аничковом. А тут - весь цвет нации соберется... Кстати,
Дмитрий Андреевич, позвольте полюбопытствовать, хорошо ли обеспечена встреча
охраной?
- Думаю, и мышь не проскочит. - Формозов настороженно воззрился на
доктора. - Вас что-то тревожит?
- Меня не тревожит ничто, - тихо произнес тот, - но вот Екатерина
Борисовна, не знаю, насколько оправданны её опасения, считает, что надо принять
повышенные меры предосторожности.
- Да? Она просила вас об этом сообщить?
- Она, - понизил голос Клим Кириллович, - прихворнула, но набирается сил
для завтрашней встречи Императрицы. Просила меня заехать к вам и спросить, не
думаете ли вы, что преступники способны перейти от поджогов в её учреждениях - к
покушению на Марию Федоровну?
- Стой! - закричал следователь Вирхов кучеру. - Стой!
Они немного не доехали до угла, свернув за который, можно было оказаться
на набережной Мойки у дома Шебеко, где, по словам Полины Тихоновны, готовилось
убийство. Вирхов проворно соскочил на тротуар, за ним поспешили покинуть коляску
его верные соратники.
- Разбиваемся на две группы. Мы с вами, Павел Мироныч, идем по улице по
разным сторонам: потом вы выходите на набережную, а я буду двигаться вдоль
домов. А остальные пробираются через дворы и появляются перед особняком
господина Шебеко с противоположного направления... Всем следить за мной. Как
только подам условный знак - дерну себя за ухо! - все, кто может, громко свистят
и бегут за мной.
Шустрые петербургские сыщики опытным взглядом прикинули свой маршрут: в
этом районе они знали все ходы и выходы. Тернов поспешил вперед, стараясь не
упускать из виду начальника.
Неспешным шагом Вирхов свернул за угол. Мирная жизнь на набережной текла
своим чередом: спешили обыватели "из простых", под арку ближайшего к особняку
Шебеко дома юркнула баба с нехитрым весенним товаром - мороженой клюквой, по
торцовой мостовой прогрохотали две пролетки, одна пустая, другая с дамами
среднего возраста.
Внимание Карла Ивановича привлек вывернувший из переулка фаэтон с желтыми
колесами: обычно легкие коляски появлялись на улицах города ближе к лету.
Кожаный складной верх его был поднят и скрывал седока от глаз следователя.
Фаэтон остановился невдалеке от ворот, ведущих к особняку Шебеко. Но из экипажа
никто не выходил - минуту, другую... Сердце Вирхова забилось учащенно: он понял,
что преступник скрывается там, в утробе зловещей коляски. Он шагнул вперед,
сокращая дистанцию между собой и фаэтоном, на козлах которого сидел смазливый
малый и играл хлыстом из китового уса, оплетенного ремешками.
Карл Иванович осторожно поднес правую руку к мочке уха, и в этот же миг
окружающее пространство заполнилось заполошным свистом его агентов. Не желая
рисковать жизнью молодых коллег, которые могли бы нарваться на бомбометателя или
человека с револьвером, Вирхов первым достиг подозрительного объекта и вскочил
на подножку. Он ещё успел заметить, как один из его людей схватил под уздцы
вороную лошадь, другой рывком стянул грума на землю, как к ним подбежал кандидат
Тернов, - но уже понял, что тревога была напрасной.
В глубине фаэтона, развалившись на обитой красной кожей скамье, восседал
господин Холомков. Лощеный красавец изумленно приподнял красивые брови и
воззрился на представшего перед ним Вирхова.
- В чем дело, ваше благородие? - спросил Холомков, оглаживая лайковые
перчатки, туго обтягивающие кисти рук.
- Если не ошибаюсь, господин Холомков? - стараясь преодолеть конфуз, самым
суровым тоном спросил запыхавшийся Вирхов.
- Совершенно верно, - ответил владелец фаэтона. - Что случилось?
- Кого вы здесь поджидаете, господин Холомков? - Следователь грозно
сдвинул белесые брови. - Извольте отвечать прямо.
- Я? Да в сущности никого, - растерялся Холомков, - дышу воздухом. Даю
отдышаться лошади, она у меня ещё непривычная к городскому столичному шуму.
- А это что? - Вирхов указал на кожаный саквояж, примостившийся в углу
сиденья. - Вы позволите?
Холомков побледнел.
- Разумеется, - забормотал он, - не смею вам препятствовать... Но динамита
там нет.
Вирхов пропустил его слова мимо ушей, потянулся за саквояжем, придвинул
его ближе к себе и открыл... К его удивлению, саквояж был заполнен медицинскими
принадлежностями...
- Откуда это у вас? - сурово спросил он. - Вы занимаетесь врачебной
практикой?
- Увы, вещь оказалась у меня случайно, - красавец явно забеспокоился:
глаза его забегали, кончик длинноватого носа увлажнился, - это саквояж доктора
Коровкина.
- То есть вы украли у доктора Коровкина его саквояж? - наступал Вирхов.
- Нет, ваше благородие, мы случайно перепутали свои саквояжи, вчера в
Екатерингофском дворце.
Невнятное бормотанье перепуганного элегантного господина удовлетворило
Вирхова - о саквояжах он читал в донесении. Но Вирхов был уверен, что Полина
Тихоновна Коровкина не случайно звонила и предупреждала о возможном
преступлении. Неужели он опоздал? Неужели Холомков уже убил Клима Кирилловича?
- Кто может подтвердить ваши показания? - холодно поинтересовался он,
закрывая саквояж.
- Кто? - Холомков совсем смешался. - Даже не знаю... Может быть, сам доктор
Коровкин... Или нет, еще, пожалуй, это может подтвердить мой приятель.
- Как фамилия? - прервал его Вирхов.
- Фамилия Крачковский, он и вручил мне саквояж, который забрал доктор, -
брякнул, не думая о последствиях, обескураженный Холомков. - Да он здесь
неподалеку проживает. Я собственно и вожу-то этот саквояж с собой в надежде
встретить доктора Коровкина и вернуть ему его имущество.
- Вы хотите сказать, что доктор Коровкин сейчас в доме господина Шебеко?
- Может быть, - уклонился от ответа русский Адонис, - я не знаю...
- А мы это сейчас выясним.
Вирхов отвернулся и велел своему агенту добежать до привратника и
спросить, находится ли в шебековском особняке доктор Коровкин.
Через минуту стало ясно, что доктора там уже нет: недавно отбыл к другим
пациентам.
- Ну что ж, господин Холомков, - решил Вирхов, - придется нам проехать к
господину Крачковскому.
- Ничего не имею против. - Холомков судорожно прикидывал в уме: он, Илья,
в убийстве не виновен, ему ничего не грозит. А если поляка арестуют, тем лучше,
конец мучениям. - Готов предоставить в ваше распоряжение мой фаэтон. Прошу вас.
Вирхов с комфортом разместился в кожаных объятиях холомковского фаэтона.
Немного помятому в схватке с агентом груму было велено ехать к дому, в котором
квартирует Крачковский, за ними следовала пролетка с остальными участниками
засады.
Чтобы сгладить гнетущее молчание, Холомков пустился в разглагольствования
о своем друге:
- Господин Крачковский человек в высшей мере достойный и порядочный.
Разумеется, нигде не служит и ведет рассеянный образ жизни, однако весьма
основательно помогал мне в организации реставрационных работ в Екатерингофском
дворце. Идея, скажу прямо, принадлежала ему - моя роль сводилась скорее к
финансовой поддержке проекта. Крачковский сам закупил в Польше новый
антипожарный состав, сам привез его в Россию и разыскал, на его взгляд,
достойный объект приложения этой инициативы.
Заинтересовавшийся Вирхов перебил:
- Антипожарный состав? Что-то я не слыхал про такой?
- Новое слово науки, - приосанился Холомков, - химическое изобретение.
Забыл, как называется. Антиоксигидра, или что-то в этом роде.
- Очень, очень интересно. - Вирхов отметил про себя, что руки у красавца
слегка дрожали. - Надо взять на заметку.
- Да вы поинтересуйтесь сами у господина Крачковского составчиком-то. Если
им пропитать материал - дерево, ткань, бумагу - огонь их не берет.
Карл Иванович почувствовал легкий укол под сердцем: Крачковский имел
неопровержимое алиби в деле по убийству в пасхальную ночь, и вот второй раз
предстоит мучить неприятным дознанием мецената, благотворителя, благодетеля...
Чтобы отвлечься от дурных мыслей, он задал Холомкову ещё один вопрос:
- А что, собственно, находилось в вашем саквояже?
К его удивлению, элегантный англизированный красавец снова смешался и
забормотал что-то о том, что возил по просьбе Крачковского, кажется, какую-то
ткань, халат или покрывало, чтобы в Екатерингофе пропитать антиоксигидрой.
Но продумать, таились ли в ответе Холомкова какие-нибудь нужные для
следствия сведения, Вирхов не успел. Фаэтон резко дернулся и остановился.
- Что еще? - вскрикнул Вирхов и привстал с сиденья.
Впереди бушевало пламя, исторгающее черные клубы едкого дыма: горел жилой
дом, огненные сполохи метались в окнах второго этажа, и огонь уже начал пожирать
деревянные рамы, перекидываться на верхние этажи.
- Боже мой! - услышал Вирхов за спиной голос Холомкова. - Да как же это?
Там же господин Крачковский!
Забыв о Холомкове, Вирхов соскочил на мостовую. Его агенты высыпали из
своей коляски. Пространство перед горящим домом было оцеплено городовыми и
дворниками, внушительная толпа зевак наблюдала, как из окон первого этажа
выбрасывали ценный скарб, вдалеке слышались стремительно приближающиеся сигналы
пожарной трубы и колокола.
- Придется подождать, пока потушат, - сказал Вирхов.
- Я всегда говорил ему, что чрезмерное милосердие опасно для жизни. -
Холомков растерянно поводил из стороны в сторону своими прекрасными очами. -
Зачем якшаться с отребьем, с обитателями городского дна? Помните, как Васька
Пепел ненавидел хозяина ночлежки?
- Нет, не помню и Ваську Пепла не знаю, в картотеке не значится. Так ваш
приятель водил в дом босяков? Вы думаете, поджог?
- Я сожалею, ваше благородие, - забормотал Холомков, - что вам не удастся
проверить правильность моих показаний, если господин Крачковский погиб в огне...
Может быть, вы будете столь любезны, что возьмете у меня саквояж господина
Коровкина и вручите его, разумеется, с моими извинениями, хозяину? Как странно,
- заметил он, придав своему красивому лицу философское выражение, - что от
умерших людей остаются в памяти лишь последние слова... Иногда очень глупые... Вот
я, например, всю оставшуюся жизнь буду ломать голову над тем, почему Крачковский
говорил, что больше всего на свете боится бараньих костей...
- Что? - Вирхов пристально посмотрел в печальные глаза красавца.
- Глупо, конечно, - покачал головой Холомков. - Я ещё понимаю, когда он
говорит о ножке прекрасной полячки, но бараньи кости...
- А как фамилия полячки? - В глазах Вирхова вспыхнул неподдельный интерес.
- Не могу знать, - сказал Холомков, - порядочные мужчины, а именно таковым
был покойный господин Крачковский, не разглашают имена дам своего сердца.
Вирхов поморщился и отвернулся к пожарищу.
Часа два наблюдал Холомков, томящийся в обществе облаченных в штатское
сотрудников полиции, как доблестные пожарные усмиряли огненную стихию. Наконец
все было кончено. Вирхов послал кандидата выяснить, что обнаружено на пепелище.
Павел Миронович Тернов вернулся к начальнику и отрапортовал:
- Всем жильцам, находящимся дома, удалось покинуть горящее помещение.
Отсутствовавшие в этот час - по причине нахождения на службе или в
увеселительных заведениях - начинают возвращаться к пепелищу. Лишь в одной из
квартир второго этажа, где, очевидно, и находился очаг возгорания, обнаружен
обгоревший мужской труп. Согласно показаниям дворника, квартиру снимал господин
Крачковский.
Итак, господин Крачковский никаких показаний более дать не мог, ибо был
мертв.
Карл Иванович освободил Холомкова от саквояжа, перепоручив кандидату
Тернову беречь важный для следствия предмет как зеницу ока и в целости и
сохранности доставить на Литейный. Самого Илью Михайловича Вирхов отпустил, но
велел в письменном виде изложить все, известное тому о Крачковском, и
представить ему свои записки завтра.
Следователь пребывал в величайшем нетерпении - он спешил на Литейный. Тому
были причины, но покинуть пожарище, не переговорив с бравым брандмейстером, он
не мог. Опытный пожарный подозревал, что возгорание не обошлось без керосина, -
скорее всего, небрежное обращение с плохо заправленной лампой, - но наверняка
ничего не утверждал. Вирхов, прихватив с собой кандидата, помчался на службу. Он
надеялся, что его дотошный письмоводитель сумел выполнить поручение своего
начальника, - Вирхов, выйдя из квартиры Придворова, послал курьера на Литейный с
приказом мобилизовать наружную полицию для розыска дерзкого бродяги Ваньки
Попова, то бишь спившегося публициста прошлого века Адриана Ураганова и его
отпрыска Клавки. Важно было поговорить с взятым с пылу с жару бродягой.
В кабинете кандидат поставил на столик саквояж доктора Коровкина, а Вирхов
скинул
...Закладка в соц.сетях
