Жанр: Детектив
Эраст Фандорин 1_10.
...аким звучным, раскатистым
баритоном, что Анисий вздрогнул. - Плешь вам к лицу. - И показала, гнусная
карга, широкий красный язык.
- А вам бабский наряд, - огрызнулся уязвленный Тюльпанов, поневоле
дотронувшись до своего голого скальпа.
- Б-браво, - оценил находчивость ассистента Фандорин. - Вам же, господин
Валет, я бы посоветовал не бравировать. Дела ваши плохи, ибо на сей раз попались
вы крепко, с поличным.
Третьего дня, когда на гулянии "княжна Чхартишвили" появилась в
сопровождении дуэньи, Анисий поначалу растерялся:
- Вы говорили, шеф, их только двое, Пиковый валет и девица, а тут вон еще
старуха какая-то объявилась.
- Сами вы старуха, Тюльпанов, - процедил "принц", церемонно раскланиваясь с
встречной дамой. - Это он, наш Момус, и есть. Виртуоз маскировки, ничего не
скажешь. Только ноги для женщины великоваты, да и взгляд больно жесткий. Он это,
он, голубчик. Больше некому.
- Берем? - азартно прошептал Анисий, делая вид, что отряхивает снег с плеча
господина.
- За что? Ну, девица, положим, засветилась на лотерее, и есть свидетели. А
этого-то и в лицо никто не знает. За что его арестовывать? За то, что старухой
нарядился? Нет уж, он мне, долгожданный, по всей форме должен попасться. На
месте преступления, с поличным.
Честно говоря, Тюльпанов тогда счел, что надворный советник мудрит. Однако,
как всегда, получилось по-фандорински: попался тетерев на чучелко, и попался по
всей форме. Теперь не отопрется.
Эраст Петрович чиркнул спичкой, раскурил сигару. Заговорил сухо, жестко:
- Главная ваша ошибка, милостивый государь, состоит в том, что вы позволили
себе шутить шутки с теми, кто насмешек не прощает.
Поскольку арестованный молчал и только сосредоточенно поправлял съехавший
нос, Фандорин счел необходимым уточнить:
- Я имею в виду, во-первых, князя Долгорукого, а во-вторых, себя. Еще никто
и никогда не позволял себе так нагло глумиться над моей частной жизнью. И со
столь неприятными для меня последствиями.
Шеф страдальчески поморщился. Анисий сочувственно покивал, вспомнив, каково
приходилось Эрасту Петровичу до тех пор, пока не появилась возможность переехать
с Малой Никитской на Воробьевы горы.
- Что ж, провернуто было ловко, не спорю, - продолжил, взяв себя в руки,
Фандорин. - Вещи графини вы, разумеется, вернете, причем незамедлительно, еще до
начала процесса. Это обвинение я с вас снимаю. Чтобы не трепать в суде имя
Ариадны Аркадьевны.
Здесь надворный советник о чем-то задумался, потом кивнул сам себе, словно
принимая непростое решение, и обернулся к Анисию.
- Тюльпанов, если вас не затруднит, сверьте потом вещи по списку,
составленному Ариадной Аркадьевной, и... отправьте их в Петербург. Адрес -
Фонтанка, собственный дом графа и графини Опраксиных.
Анисий только вздохнул, никак более не посмев выразить своих чувств. А
Эраст Петрович, видно, рассерженный решением, которое сам же и принял, снова
обернулся к задержанному:
- Что ж, вы неплохо позабавились за мой счет. А за удовольствие, как
известно, надо платить. Следующее пятилетие, которое вы проведете на каторге,
предоставит вам много досуга для извлечения полезных жизненных уроков. Впредь
будете знать, с кем и как шутить.
По тусклости фандоринского тона Анисий понял, что шеф взбешен до самой
последней степени.
- Па-азвольте, дорогой Эраст Петрович, - развязно протянула (то есть
протянул) "дуэнья". - Спасибо, что в момент задержания представились, а то бы я
так и считал вас индийским высочеством. Это откуда же у вас, спрашивается,
набежало пять лет каторги? Давайте-ка сверим наши арифметики. Какие-то рысаки,
какая-то золотая речка, лорд, лотерея - сплошные загадки. Какое все это ко мне
имеет отношение? И потом, о каких вещах графини вы говорите? Если они
принадлежат графу Опраксину, то почему оказались у вас? Вы что, сожительствуете
с чужой женой? Нехорошо-с. Хотя, конечно, не мое дело. А ежели меня в чем
обвиняют, требую очных ставок и доказательств. Уж доказательств всенепременно.
Анисий ахнул от подобной наглости и встревоженно оглянулся на шефа. Тот
недобро усмехнулся:
- А что же вы тут, позвольте узнать, делаете? В этом странном наряде, в
неурочный час?
- Да вот дурака свалял, - ответил Валет и жалостно шмыгнул носом. -
Позарился на изумруд. Только ведь это, господа, называется "провокация". Вон и
жандармы у вас внизу караулят. Тут целый полицейский заговор.
- Жандармы не знают, кто мы, - не удержавшись, похвастался Анисий. - И ни в
каком заговоре не участвуют. Для них мы - азиаты.
- Неважно, - отмахнулся прощелыга. - Вон вас сколько, государственных слуг.
И все против несчастного, бедного человека, которого вы сами же и вовлекли в
соблазн. Хороший адвокат вас на суде так высечет, что долго чесаться будете. Да
и камню вашему, насколько я понимаю, красная цена червонец. Месяц ареста - от
силы. А вы, Эраст Петрович, говорите: пять лет каторги. Моя арифметика точнее.
- А как же пиковый валет, положенный вами на кровать при двух свидетелях? -
надворный советник сердито ткнул недокуренную сигару в пепельницу.
- Да, это я некрасиво поступил. - Валет покаянно повесил голову. - Можно
сказать, проявил цинизм. Хотел на шайку "пиковых валетов" подозрение перевести.
Про них вся Москва говорит. Пожалуй, за это мне к месяцу ареста еще церковное
покаяние подбавят. Ничего, отмолю грех.
Он набожно перекрестился и подмигнул Анисию.
Эраст Петрович дернул подбородком, словно ему давил воротник, а между тем
ворот его белой, вышитой восточным орнаментом рубахи, был широко расстегнут.
- Вы забыли о сообщнице. Она-то с лотереей попалась крепко. И не думаю, что
согласится отправиться в тюрьму без вас.
- Да, Мими любит компанию, - не стал спорить арестант. - Только сомневаюсь
я, что она станет смирно сидеть в вашей клетке. Позвольте-ка, господин евнух,
еще раз на ключик взглянуть.
Анисий, посмотрев на шефа, взял ключ покрепче и издалека показал Валету.
- Да, я не ошибся, - кивнул тот. - Вульгарнейший и допотопнейший замок
марки "бабушкин сундук". Мимочка этакий в секунду шпилькой откроет.
Надворный советник и его ассистент сорвались с места одновременно. Фандорин
крикнул Масе что-то по-японски - верно, "глаз с него не спускать" или иное что в
этом роде. Японец цепко взял Валета за плечи, а что было дальше, Тюльпанов не
видел, потому что уже выскочил за дверь.
Они сбежали по лестнице вниз, пронеслись через вестибюль мимо ошалевших
жандармов.
Увы, дверь в комнату "Тарик-бея" была нараспашку. Птичка упорхнула!
Застонав, словно от зубной боли, Эраст Петрович метнулся обратно к
вестибюлю. Анисий за ним.
- Где она? - рявкнул надворный советник на вахмистра.
Тот разинул рот, потрясенный тем, что индейский принц вдруг заговорил на
чистейшем русском языке.
- Живей отвечай! - прикрикнул на служивого Фандорин. - Где девица?
- Так что... - Вахмистр на всякий случай нахлобучил каску и взял под
козырек. - Минут пять как вышли. А ихняя провожатая, сказали, еще побудут.
- Пять минут! - нервно повторил Эраст Петрович. - Тюльпанов, в погоню! А вы
- смотреть в оба!
Сбежали по ступеням крыльца, промчались садом, выскочили за ворота.
- Я направо, вы налево! - приказал шеф.
Анисий заковылял вдоль ограды. Одна туфля сразу же застряла в снегу,
пришлось скакать на одной ноге. Вот ограда кончилась, впереди белая лента
дороги, черные деревья и кусты. Ни души. Тюльпанов закружился на месте, словно
курица с оттяпанной башкой. Где искать? Куда бежать?
Под обрывом, на той стороне ледяной реки, в огромной черной чаше лежал
гигантский город. Он был почти невидим, лишь кое-где протянулись редкие цепочки
уличных фонарей, но чернота была не пустая, а явно живая - что-то там, внизу,
сонно дышало, вздыхало, постанывало. Дунул ветер, погнал по земле белую труху, и
Анисия в его тонком халате пробрало до костей.
Надо было возвращаться. Может, Эрасту Петровичу повезло больше?
Встретились у ворот. Шеф, увы, тоже вернулся в одиночестве.
Дрожа от холода, оба "индейца" забежали в дом.
Странно - жандармов на посту не было. Зато сверху, со второго этажа,
доносились грохот, ругань и крики.
- Что за черт! - Фандорин с Анисием, не успев отдышаться после беготни по
улице, со всех ног кинулись к лестнице.
В спальне все было вверх тормашками. Двое жандармов повисли на плечах у
растерзанного, визжащего от ярости Масы, а вахмистр, утирая рукавом красную
юшку, целил в японца из револьвера.
- Где он? - озираясь, спросил Эраст Петрович.
- Кто? - не понял вахмистр и выплюнул выбитый зуб.
- Валет! - крикнул Анисий. - Ну, в смысле, старуха эта!
Маса залопотал что-то по-своему, но седоусый жандарм ткнул его дулом в
живот:
- Заткнись, нехристь! Так что, ваше .... - Служивый запнулся, не зная как
обращаться к странному начальсту. - Так что, ваше индейство, стоим внизу,
смотрим в оба - как приказано. Вдруг сверху баба кричит. "Караул, кричит,
убивают! Спасите!" Мы сюда. Глядим, этот косоглазый давешнюю старушку, что с
барышней была, на пол повалил и, гад, за горло хватает. Она, бедная, "Спасите! -
кричит. - Залез вор-китаец, напал!" Этот что-то по-своему бормочет: "Мусинамусина!"
Здоровый, черт. Мне вон зуб выбил, Терещенке скулу свернул.
- Где она, где старуха? - схватил вахмистра на плечи надворный советник,
да, видно, сильно, - жандарм стал белее мела.
- А тут она, - просипел он. - Куда ей деться. Напужалась, да забилась куданибудь.
Сыщется. Не извольте... Ой, больно!
Эраст Петрович и Анисий безмолвно переглянулись.
- Что, снова в погоню? - с готовностью спросил Тюльпанов, поглубже
засовывая ноги в туфли.
- Хватит, побегали, повеселили господина Момуса, - упавшим голосом ответил
надворный советник.
Он выпустил жандарма, сел в кресло и безвольно уронил руки. В лице шефа
происходили какие-то непонятные перемены. На гладком лбу возникла поперечная
складка, уголки губы поползли вниз, глаза зажмурились. Потом задрожали плечи, и
Анисий напугался не на шутку - уж не собирается ли Эраст Петрович разрыдаться.
Но тут Фандорин хлопнул себя по колену и зашелся в беззвучном, неудержимом,
легкомысленнейшем хохоте.
ГРАНД-ОПЕРАСЬОН
Подобрав подол платья, Момус несся мимо заборов, мимо пустых дач по
направлению к Калужскому шоссе. То и дело оглядывался - нет ли погони, не
нырнуть ли в кусты, которые, слава те Господи, произрастали в изобилии по обе
стороны дороги.
Когда пробегал мимо заснеженного ельника, жалобный голосок окликнул:
- Момчик, ну наконец-то! Я уже замерзла.
Из-под разлапистой ели выглянула Мими, зябко потирая руки. От облегчения он
сел прямо на обочину, зачерпнул ладонью снег и приложил к вспотевшему лбу.
Чертов носище окончательно сполз набок. Момус оторвал нашлепку, швырнул в
сугроб.
- Уф, - сказал он. - Давно так не бегал.
Мими села рядом, прислонила опущенную голову к его плечу.
- Момочка, я должна тебе признаться...
- В чем? - насторожился он.
- Я не виновата, честное слово... В общем... Он оказался не евнух.
- Знаю, - буркнул Момус и свирепо стряхнул хвойные иголки с ее рукава. -
Это был наш знакомый мсье Фандорин и его жандармский Лепорелло. Здорово они меня
раскатали. По первому разряду.
- Мстить будешь? - робко спросила Мими, глядя снизу вверх.
Момус почесал подбородок.
- Ну их к черту. Надо из Москвы ноги уносить. И поскорее.
Но унести ноги из негостеприимной Москвы не сложилось, потому что на
следующий день возникла идея грандиозной операции, которую Момус так и назвал:
"Гранд-Операсьон".
Идея возникла по чистой случайности, по удивительнейшему стечению
обстоятельств.
Из Москвы отступали в строгом порядке, со всеми мыслимыми
предосторожностями. Как рассвело, Момус сходил на толкучку, закупил необходимой
экипировки на общую сумму в три рубля семьдесят три с половиной копейки. Снял с
лица всякий грим, надел картуз-пятиклинку, ватный телогрей, сапоги с калошами и
превратился в неприметного мещанчика. С Мими было труднее, потому что ее
личность полиции была известна. Подумав, он решил сделать ее мальчишкой. В
овчинном треухе, засаленном полушубке и большущих валенках она стала неотличима
от шустрых московских подростков вроде тех, что шныряют по Сухаревке - только за
карман держись.
Впрочем, Мими и в самом деле могла пройтись по чужим карманам не хуже
заправского щипача. Однажды в Самаре, когда сидели на мели, ловко вынула у
купчины из жилета дедовские часы луковицей. Часы были дрянь, но Момус знал, что
купчина ими дорожит. Безутешный Тит Титыч назначил за семейное достояние награду
в тысячу рублей и долго благодарил студентика, нашедшего часы в придорожной
канаве. Потом на эту тысячу Момус открыл в мирном городе китайскую аптеку и
очень недурно поторговал чудодейственными травками и корешками от разных
купеческих болезней.
Ну, да что былые удачи вспоминать. Из Москвы ретировались, как французы, -
в унынии. Момус предполагал, что на вокзалах их будут стеречь агенты, и принял
меры.
Первым делом, чтобы задобрить опасного господина Фандорина, отправил в
Петербург все вещи графини Адди. Правда, не удержался и приписал в
сопроводительной квитанции: "Пиковой даме от пикового валета". Нефритовые четки
и занятные гравюрки отослал на Малую Никитскую с городской почтой, и тут уж
ничего приписывать не стал, поостерегся.
На вокзале решил не появляться. Свои чемоданы переправил на Брянский
заранее, чтоб их погрузили на завтрашний поезд. Сами же с Мимочкой шли пешком.
За Дорогомиловской заставой Момус собирался нанять ямщика, доехать на санях до
первой железнодорожной станции, Можайска, и только там, уже завтра,
воссоединиться с багажом.
Настроение было кислое. А между тем Москва гуляла Прощеное воскресенье,
последний день бесшабашной Сырной недели. Завтра с рассвета начнутся говения и
моления, снимут с уличных фонарей цветные шары, разберут расписные балаганы,
сильно поубавится пьяных, но сегодня народ еще догуливал, допивал и доедал.
У Смоленского рынка катались на "дилижанах" с большущей деревянной горки: с
гоготом, свистом, визгом. Всюду торговали горячими блинами - с сельдяными
головами, с кашей, с медом, с икрой. Турецкий фокусник в красной феске засовывал
в белозубую пасть кривые ятаганы. Скоморох ходил на руках и потешно дрыгал
ногами. Какой-то чумазый, в кожаном фартуке, с голой грудью, изрыгал изо рта
языки пламени.
Мими вертела головой во все стороны - ну чисто постреленок. Войдя в роль,
потребовала купить ей ядовито-красного петушка на палочке и с удовольствием
облизывала дрянное угощение острым розовым язычком, хотя в обычной жизни
отдавала предпочтение швейцарскому шоколаду, которого могла умять до пяти плиток
в день.
Но на пестрой площади не только веселились и обжирались блинами. У богатой,
торговой церкви Смоленской Божьей Матери длинной вереницей сидели нищие,
кланялись в землю, просили у православных прощения и сами прощали. День у убогих
нынче был важный, добычливый. Многие подходили к ним с подношением - кто нес
блинок, кто шкалик водки, кто копеечку.
Из церкви на паперть, грузно ступая, вышел какой-то туз в распахнутой
горностаевой шубе, с непокрытой плешастой головой. Перекрестил одутловатую,
небогоугодную физиономию, зычно крикнул:
- Прости, народ православный, если Самсон Еропкин в чем виноват!
Нищие засуетились, нестройно загалдели:
- И ты нас прости, батюшка! Прости, благодетель!
Видно, ожидали подношения, однако вперед никто не лез, все живехонько
выстроились в два ряда, освободив проход к площади, где туза дожидались
роскошные сани - лаковые, устланные мехом.
Момус остановился посмотреть, как этакий щекан станет царствие небесное
выкупать. Ведь по роже видно, что паук и живодер, каких свет не видывал, а тоже
нацеливается в рай попасть. Интересно, во сколько он входной билетик
расценивает?
За спиной пузатого благодетеля, возвышаясь на полторы головы, вышагивал
здоровенный чернобородый детина с лицом заплечных дел мастера. По правой руке, в
обхват локтя, был у детины намотан длинный кожаный кнут, а в левой нес он
холщовую мошну. Время от времени хозяин оборачивался к своему холую, зачерпывал
из мошны монет и одаривал нищих - каждому по монетке. Когда один безногий
старичок, не утерпев, сунулся за милостыней не в черед, борода грозно замычал,
молниеносным движением развил кнут и ожег убогого самым кончиком по сивой
макушке - дедок только ойкнул.
А горностаевый, суя в протянутые руки по денежке, всякий раз приговаривал:
- Не вам, не вам, пьянчужкам - Господу Богу Всеблагому и МатушкеЗаступнице,
на прощение грехов раба Божьего Самсона.
Приглядевшись, Момус удовлетворил свое любопытство: как и следовало
полагать, от геенны огненной мордатый откупался незадорого, выдавал убогим по
медной копейке.
- Невелики, видать, грехи у раба божьего Самсона, - пробормотал Момус
вслух, готовясь идти дальше своей дорогой.
Сиплый, пропитой голос прогудел в самое ухо:
- Велики, паря, ох велики. Ты что, не московский, коли самого Еропкина не
знаешь?
Рядом стоял тощий, жилистый оборванец с землистым, нервно дергающимся
лицом. От оборванца несло сивушным перегаром, а взгляд, устремленный в обход
Момуса, на скупердяя-дарителя, был полон жгучей, лютой ненависти.
- Почитай, с пол-Москвы кровянку сосет Самсон Харитоныч, - просветил Момуса
дерганый. - Ночлежки на Хитровке, кабаки в Грачах, на Сухаревке, на той же
Хитровке - чуть не все его. Краденое у "деловых" прикупает, деньги в рост под
большущие проценты дает. Одно слово - упырь, аспид поганый.
Момус взглянул на несимпатичного толстяка, уже садившегося в сани, с новым
интересом. Надо же, какие в Москве, оказывается, колоритные типажи есть.
- И полиция ему нипочем?
Оборванец сплюнул:
- Какая полиция! Он к самому губернатору, Долгорукому князю, в хоромы
шастает. А как же, Еропкин нынче генерал! Когда Храм-то строили, кинул с барышей
миллион, так ему за то от царя лента со звездой и должность по богоугодному
обчеству. Был Самсошка-кровосос, а стал "превосходительство". Это вор-то, кат,
убивец!
- Ну, убивец-то, я чай, навряд ли, - усомнился Момус.
- Навряд?! - впервые глянул на собеседника пропойца. - Сам-то Самсон
Харитоныч, конечное дело, ручек своих не кровянит. А Кузьму немого ты видал? Что
с кнутом-то? Это ж не человек, а зверюга, пес цепной. Он не то что душу
погубить, живьем на кусочки изорвать может. И рвал, были случаи! Я те, парень,
про ихние дела такого порассказать могу!
- А пойдем, расскажешь. Посидим, вина тебе налью, - пригласил Момус, потому
что спешить было особенно некуда, а человечек, по всему видно, попался
любопытный. От таких много чего полезного узнать можно. - Щас вот только
мальчонке моему дам двугривенный на карусель.
Сели в трактире. Момус спросил чаю с баранками, пьющему человеку взял
полштофа можжевеловой и соленого леща.
Рассказчик медленно, с достоинством, выпил, пососал рыбий хвост. Начал
издалека:
- Ты вот Москвы не знаешь и про бани Сандуновские, поди, не слыхивал?
- Отчего же, бани известные, - ответил Момус, подливая.
- То-то, что известные. Я там, в господском отделении, самый первый человек
был. Егора Тишкина всякий знал. И кровь отворить, и мозолю срезать, и побрить
первостатейно, все мог. А знатнее всего по теломятному делу гремел. Руки у меня
были умные. Так по жилкам кровь разгонял, так косточки разминал, что у меня
графья да генералы будто котята мурлыкали. Мог и от хворей разных пользовать -
отварами, декохтами всякими. Иной месяц до полутораста целковых выколачивал! Дом
имел, сад. Вдова одна ко мне похаживала, из духовного звания.
Егор Тишкин выпил вторую уже без церемоний, залпом, и занюхивать не стал.
- Еропкин, гнида, меня отличал. Завсегда Тишкина требовал. Я и домой к нему
скольки разов зван был. Считай, свой человек у него сделался. И брил его харю
бугристую, и жировики сводил, и от немочи мужской лечил. А кто его, пузыря, от
почечуя спасал?! Кто ему грыжу вправлял?! Эх, золотые пальцы были у Егора
Тишкина. А ныне нищ, гол и бездомен. И все через него, через Еропкина! Ты вот
что, паря, возьми мне еще вина. Душа огнем горит.
Малость успокоившись, бывший банный мастер продолжил:
- Суеверный он, Еропкин. Хуже бабки деревенской. Во все приметы верит - и в
черного кота, и в петуший крик, и в молодой месяц. А надо тебе сказать, мил
человек, что была у Самсон Харитоныча посередь бороды, ровнехонько в ямочке,
чудная бородавка. Вся черная, и три рыжих волоска из ей растут. Очень он ее
холил, говорил, что это его знак особенный. Нарочно на щеках волоса отращивал, а
подбородок пробривал, чтоб бородавку виднее было. Вот этого-то знака я его и
лишил... В тот день не в себе я был - вечор выпил много. Редко себе позволял,
только по праздникам, а тут матушка преставилась, ну и поутешался, как положено.
В общем, дрогнула рука, а бритва острая, дамасской стали. Срезал Еропкину
бородавку к чертовой бабушке. Что кровищи-то, а крику! "Ты фортуну мою погубил,
бес криворукий!" И давай Самсон Харитоныч рыдать, и давай обратно ее прилеплять,
а она не держится, отпадает. Озверел совсем Еропкин, кликнул Кузьму. Тот сначала
кнутом своим меня отходил, а Еропкину мало. Руки, грит, тебе оторвать, пальцы
твои корявые поотрывать. Кузьма меня за правую руку хвать, в щель дверную
просунул, да как захлопнет дверь-то! Только хрустнуло...Я кричу: "Отец, не
погуби, без куска хлеба оставляешь, хоть левую пожалей". Куда там, сгубил мне и
левую...
Пьяница махнул рукой, и Момус только теперь обратил внимание на его пальцы:
неестественно растопыренные, негнущиеся.
Момус подлил бедняге еще, потрепал по плечу:
- Изрядная фигура этот Еропкин, - протянул он, вспоминая пухлую физиономию
благотворителя. Очень уж не любил этаких. Если б из Москвы не уезжать, можно
было бы поучить скотину уму-разуму. - И что, много денег ему кабаки да ночлежки
дают?
- Да почитай тыщ по триста в месяц, - ответил Егор Тишкин, сердито утирая
слезы.
- Ну уж. Это ты, брат, загнул.
Банщик вскинулся:
- Да мне ль не знать! Я ж те говорю, я у его в доме свой человек был.
Кажный божий день евоный Кузьма ходит и в "Каторгу", и в "Сибирь", и в
"Пересыльный", и в прочие питейные заведения, где Еропкин хозяином. В день тыщ
до пяти собирает. По субботам ему из ночлежек приносят. В одной только
"Скворешне" четыре ста семей проживают. А с девок гулящих навар? А слам, товар
краденый? Самсон Харитоныч все деньги в простой рогожный мешок складает и под
кроватью у себя держит. Обычай у него такой. Когда-то с энтим мешком в Москву
лапотником пришел, вроде как ему через мешок рогожный богатство досталось. Одно
слово - будто бабка старая, в любую дурь верует. Первого числа кажного месяца он
барыши с-под кровати достает и в банк отвозит. Едет с грязным мешком в карете
четверкой, важный такой, довольный. Самый энто главный евоный день. Деньжонки-то
тайные, от беззаконных дел, так у него последний день счетоводы ученые сидят, на
всю кумплекцию бумажки поддельные стряпают. Когда триста тыщ в банк свезет, а
когда и больше - это уж сколько дней в месяце.
- Такие деньжищи в дому держит, и не грабили его? - удивился Момус,
слушавший все с большим вниманием.
- Поди-ка, ограбь. Дом за стеной каменной, кобели по двору бегают, мужики
дворовые, да еще Кузьма этот. У Кузьмы кнут страшней левольверта - он на спор
мыша бегущего пополам перерубает. Из "деловых" к Еропкину никто не сунется. Себе
дороже. Раз, уж лет пять тому, один залетный попробовал. Потом на живодерне
нашли, Кузьма ему кнутом всю кожу по лоскутку снял. Вчистую. И молчок, ни гу-гу.
Еропкин, почитай, всю полицию кормит. Денег-то у него немерено. Только не будет
ему, ироду, от богатства проку, сгинет от каменной лихоманки. Почечник у него, а
без Тишкина пользовать его некому. Дохтора, разве они камень растворить умеют?
Приходили тут ко мне от Самсон Харитоныча. Иди, говорили, Егорушка, прощает. И
денег даст, только вернись, попользуй. Не пошел! Он-то прощает, да от меня ему
прощения нет!
- И что, часто он убогим милостыню раздает? - спросил Момус, чувствуя, как
кровь начинает азартно разгоняться по жилам.
В трактир заглянула соскучившаяся Мими, и он подал ей знак: не суйся, тут
дело.
Тишкин положил смурную голову на руку - неверный локоть пополз по грязной
скатерти.
- Ча-асто. С завтрева, как великий пост пойдет, кажный день будет на
Смоленку ходить. У его, гада, тут контора, на Плющихе. По дороге из саней
вылезет, на рупь копеек раздаст и покатит в контору тыщи грести.
- Вот что, Егор Тишкин, - сказал Момус. - Жалко мне тебя. Пойдем со мной.
Определю тебя на ночлег и на пропитие деньжонок выделю. Расскажи мне про свою
горькую жизнь поподробнее. Так, говоришь, сильно суеверный, Еропкин-то?
Это ж просто свинство, думал Момус, ведя спотыкающегося страдальца к
выходу. Ну что за невезение такое в последнее время! Февраль, самый куцый
месячишка! Двадцать восемь дней всего! В мешке тысяч на тридцать меньше будет,
чем в январе или, допустим, в марте. Хорошо хоть двадцать третье число. И ждать
до конца месяца недолго, и подготовиться в аккурате времени хватит. А чемоданы с
поезда возвращать придется.
Большущая наметилась операция: одним махом все московские конфузы покрыть.
Назавтра, в первый день Крестопоклонной недели, Смоленку было не узнать.
Будто ночью пронесся над площадью колдун Черномор, тряхнул широким рукавом и
сдул с лика земного всех грешных, нетрезвых, поющих да орущих, смахнул
сбитенщиков, пирожников и блинщиков, унес разноцветные флажки, бумажные гирлянды
и надувные шары, а оставил только пустые балаганы, только черных ворон на
замаслившемся от солнца снегу, только нищих на паперти церкви Смоленской
Богоматери.
В храме еще затемно отслужили утреню, и началось обстоятельное, чинное, с
прицелом на семь седмиц говение. Церковный староста уже трижды прошелся средь
говеющих, собирая подношения, и трижды унес в алтарь тяжелое от меди и серебра
блюдо, когда пожаловал наиглавнейший из прихожан, сам его превосходительство
Самсон Харитоныч Еропкин. Был он сегодня особенно благостен: большое,
студенистое лицо чисто вымыто,
...Поділитися у соцмережах
