Жанр: Детектив
Эраст Фандорин 1_10.
... выдержала сие public scrutiny
"Всеобщее обозрение (англ.)" с исполненной достоинства улыбкой - как учили в
детстве. - Более всего куб этот походил на обычный глиняный кирпич из тех, что
используют для строительства в тех местах.
Позднее его высочество объяснил мне, что грубая, монотонная поверхность
глины гораздо лучше подчеркивает великолепие игры и света камней, чем золото или
слоновая кость. В этом я имел возможность убедиться.
Багдассар медленно поднес усыпанную перстнями руку к крышке ларца,
стремительным жестом откинул ее, и... Я ослеп, господа! - Голос профессора
дрогнул. - Это... Это невозможно передать словами! Вообразите таинственное,
мерцающее, многоцветное сияние, выплеснувшееся из темного куба, и заигравшее
радужными бликами на мрачных сводах подземелья! Круглые камни были уложены в
восемь слоев, и в каждом по шестьдесят четыре граненых источника нестерпимого
блеска! Эффект, безусловно, еще более усиливался из-за подрагивающего пламени
единственного факела. Я так и вижу перед собой лицо раджи Багдассара, омытое
снизу этим волшебным светом... Ученый снова закрыл глаза и умолк.
- А сколько, к примеру, стоят эти цветные стеклышки? - раздался скрипучий
голос комиссара.
- В самом деле, сколько? - оживленно подхватила мадам Клебер. Скажем, в
ваших английских фунтах?
Кларисса слышала, как миссис Труффо довольно громко шепнула мужу:
- She's so vulgar! "Она так вульгарна! (англ.)" - Однако откинула с уха
свои бесцветные завитушки, чтобы не упустить ни единого слова.
- Знаете, - добродушно улыбнулся Свитчайлд, - я задавался этим вопросом.
Ответить на него непросто, поскольку цена драгоценных камней колеблется в
зависимости от рынка, но по состоянию на сегодняшний день...
- Да-да, уж пожалуйста, на сегодняшний, без времен царя Чандрагупты, -
буркнул Гош.
- Хм... Я точно не знаю, сколько именно у раджи было бриллиантов, сколько
сапфиров и сколько рубинов. Но мне известно, что больше всего он ценил изумруды,
за что и получил свое прозвище. За годы его правления было приобретено семь
бразильских изумрудов и четыре уральских, причем за каждый из них Багдассар
отдал по бриллианту, да еще и приплатил. Видите ли, у каждого из его предков был
свой любимый камень, которому тот отдавал предпочтение перед прочими и старался
приобрести в первую очередь.
Магическое число 512 было Достигнуто еще при деде Багдассара, и с тех пор
главной целью правителя стало не увеличение количества камней, а повышение их
качества. Камни, чуть-чуть не дотянувшие до совершенства или почему-либо не
пользовавшиеся расположением правящего князя, продавались - отсюда и слава
"брахмапурского стандарта", понемногу распространявшегося по миру.
Взамен в ларец помещались иные, более ценные. Маниакальная одержимость
"брахмапурским стандартом" доходила у предков Багдассара до безумия! Один из них
купил у персидского шаха Аббаса Великого желтый сапфир весом в триста тандулов,
заплатил за это чудо десять караванов слоновой кости, но камень был больше
положенного размера, и ювелиры раджи отсекли все лишнее!
- Это, конечно, ужасно, - сказал комиссар, - но все-таки давайте вернемся к
цене.
Однако на сей раз повернуть индолога в нужное русло оказалось непростое.
- Да погодите вы с ценой! - невежливо отмахнулся он от сыщика. Разве в ней
дело? Когда речь идет о благородном камне такого размера и качества, вспоминаешь
не о деньгах, а о волшебных свойствах, издревле ему приписываемых. Алмаз,
например, считается символом чистоты. Наши предки проверяли верность своих жен
таким образом: клали алмаз спящей супруге под подушку. Если она верна, то
немедленно обернется к мужу и, не просыпаясь, его обнимет. Если же изменяет, то
заворочается и попытается сбросить камень на пол. И еще алмаз слывет гарантом
непобедимости. Древние арабы верили, что в сражении победит тот полководец,
который обладает алмазом большей величины.
- Древние арабы осибарись, - внезапно прервал вдохновенного оратора Гинтаро
Аоно.
Все изумленно уставились на японца, очень редко принимавшего участие в
общей беседе и никогда никого не перебивавшего. Азиат же поспешно произнес все с
тем же смешным акцентом:
- В академии Сен-Сир нас учири, сьто бургундский герцог Карр Смерый
специарьно взяр в сразение с сьвей-царцами огромный армаз "Санси", но это не
спасро его от поразения.
Клариссе стало жаль беднягу - в кои-то веки вздумал блеснуть познаниями и
так некстати.
Реплика японца была встречена гробовым молчанием, и Аоно мучительно
покраснел.
- Да-да, Карл Смелый... - недовольно кивнул профессор и договорил уже без
прежнего пыла. - Сапфир символизирует преданность и постоянство, изумруд
развивает остроту взгляда и дальновидность, рубин оберегает от болезней и
сглаза... Но вы спрашивали о стоимости сокровищ Багдассара?
- Я понимаю, что сумма баснословно велика, но все же могли бы вы хотя бы
приблизительно предположить, сколько в ней нулей? - отчетливо, словно обращаясь
к тупому ученику, произнесла мадам Клебер, лишний раз продемонстрировав, что
жена банкира всегда таковой остается.
Кларисса же с удовольствием послушала бы еще про волшебные свойства
драгоценных камней, разговора о деньгах она предпочла бы избежать. Кроме всего
прочего, это еще и вульгарно.
- Итак, давайте прикинем. - Свитчайдд вынул из кармана карандаш и
приготовился писать на бумажной салфетке. - Раньше самым дорогим камнем считался
алмаз, но после открытия южноафриканских копей он заметно упал в цене. Крупные
сапфиры встречаются чаще, чем другие драгоценные камни, и потому в среднем
вчетверо дешевле бриллиантов, но это не относится к желтым и звездчатым
сапфирам, а именно они составляли в собрании Багдассара большинство. Чистые
сверхбольшие рубины и изумруды крайне редки и ценятся выше бриллиантов такого же
веса... Хорошо, для простоты представим, что все 512 камней - бриллианты, причем
одинаковой стоимости. Вес каждого, как я уже сказал, 80 каратов. По формуле
Тавернье, которой пользуются ювелиры всего мира, стоимость одного камня
вычисляется так: берется рыночная цена однокаратного алмаза и умножается на
квадрат количества каратов, содержащихся в данном камне. Получается...
Однокаратный бриллиант стоит на Антверпенской бирже фунтов пятнадцать. Квадрат
восьмидесяти - это шесть тысяч четыреста. Умножить на пятнадцать... М-м...
Девяносто шесть тысяч фунтов стерлингов - вот цена среднего камня из
брахмапурского ларца...
Умножить на пятьсот двенадцать... Около пятидесяти миллионов фунтов
стерлингов. А на самом деле еще больше, потому что, как я вам уже объяснил,
цветные камни такого большого размера ценятся дороже бриллиантов, торжественно
подытожил Свит-чайлд.
- Пятьдесят миллионов фунтов? Так много? - осипшим голосом спросил Ренье. -
Но ведь это полтора миллиарда франков!
У Клариссы перехватило дыхание, она уже не помнила о романтических
свойствах камней, потрясенная астрономической суммой.
- Пятьдесят миллионов! Да это половина годового бюджета всей Британской
империи! - ахнула она.
- Это три Суэцких канала! - пробормотал рыжий Милфорд-Стоукс. - Даже
больше!
А комиссар тоже придвинул салфетку и углубился в какие-то расчеты.
- Это мое жалованье за триста тысяч лет, - растерянно сообщил он. Вы не
загнули, профессор? Чтобы у какого-то туземного царька водились такие сокровища?
Свитчайлд ответил гордо, словно все богатства Индии принадлежали лично ему:
- Это еще что! Драгоценности хайдарабадского низама оценивают в триста
миллионов, да только их в одном маленьком ларце не уместишь. По компактности
сокровище Багдассара, действительно, не имело себе равных.
Фандорин осторожно тронул индолога за рукав:
- Все же, я п-полагаю, эта сумма носит несколько абстрактный характер. Вряд
ли кому-нибудь удалось бы сразу продать такое количество г-гигантских
драгоценных камней? Это сбило бы цену на рынке.
- Напрасно вы так думаете, мсье дипломат, - живо ответил ученый. Престиж
"брахмапурского стандарта" столь высок, что от покупателей отбоя бы не было.
Уверен, что по меньшей мере половина камней даже не покинула бы Индии - их
раскупили бы туземные князья, и в первую очередь все тот же низам. А из-за
остальных камней передрались бы банкирские дома Европы и Америки, да и
европейские монархи не упустили бы случая украсить свои сокровищницы
брахмапурскими шедеврами. О-о, при желании Багдассар мог распродать содержимое
своего ларца в считанные недели.
- Вы все время говорите об этом человеке в п-прошедшем времени, заметил
Фандорин. - Он умер? Что же тогда стало с ларцом?
- Этого, увы, никто не знает. Конец Багдассара трагичен, Во время
синайского мятежа раджа имел неосторожность вступить в тайные сношения с
бунтовщиками, и вице-король объявил Брахмапур враждебной территорией. Злые языки
поговаривали, что Британия просто решила прибрать к рукам сокровища Багдассара,
но это, конечно, не правда - мы, англичане, такими методами не действуем.
- О да, - с нехорошей улыбочкой кивнул Ренье, переглянувшись с комиссаром.
Кларисса осторожно посмотрела на Фандорина - неужели и он заражен бациллой
англофобии, но русский дипломат сидел с совершенно невозмутимым выражением лица.
- Во дворец Багдассара был отправлен драгунский эскадрон. Раджа пытался
спастись бегством в Афганистан, но кавалерия догнала его у переправы через Ганг.
Подвергаться аресту Багдассар счел ниже своего достоинства и принял яд. Ларца
при нем не оказалось, только узелок с вложенной в него запиской на английском.
Записка была адресована британским властям. В ней раджа клялся в своей
невиновности и просил переслать узелок его единственному сыну. Мальчик учился в
частном пансионе где-то в Европе.
У индийских вельмож новой формации это в порядке вещей. Надо сказать, что
Багдассар вообще был не чужд веяний цивилизации, не раз бывал в Лондоне и
Париже. Он даже женился на француженке.
- Ах, как это необычно! - воскликнула Кларисса. - Быть женой индийского
раджи! Что же с ней стало?
- Черт с ней, с женой, лучше расскажите про узелок, - нетерпеливо сказал
комиссар. - Что в нем было?
- Ровным счетом ничего интересного, - сожалеюще пожал плечами профессор. -
Томик Корана. Ларец же исчез бесследно, хотя искали его повсюду.
- И это был самый обычный Коран? - спросил Фандорин.
- Самый что ни на есть заурядный, отпечатанный в Бомбейской типографии, с
собственноручными благочестивыми рассуждениями покойного на полях. Командир
эскадрона счел возможным отправить Коран по назначению, себе же на память об
этой экспедиции взял только платок, в который была завернута книга. Впоследствии
платок был куплен лордом Литтлби и вошел в его коллекцию индийской росписи по
шелку.
Комиссар уточнил:
- Это и есть тот платок, в который убийца завернул Шиву?
- Тот самый. Он и в самом деле необычен. Из тончайшего, невесомого шелка.
Рисунок довольно тривиален - изображение райской птицы, сладкопевной Калавинки,
но есть две уникальные особенности, которых я не встречал ни на одном другом
индийском платке. Во-первых, у Калавинки вместо глаза дырочка, края которой
ювелирно обшиты парчовой нитью. А во-вторых, интересна форма платка - не
прямоугольная, а конусообразная. Этакий не правильный треугольник: две стороны
неровные, одна совершенно прямая.
- Платок имеет б-большую ценность? - спросил Фандорин.
- Ну, про платок неинтересно, - капризно выпятила нижнюю губку мадам
Клебер. - Лучше расскажите еще про драгоценности! Нужно было поискать получше.
Свитчайлд рассмеялся:
- О, мадам, вы даже не представляете себе, насколько тщательно их искал
новый раджа! Это был один из местных заминдаров, оказавший нам неоценимые услуги
во время сипайской войны и в награду получивший брахмапурский трон. У бедняги от
алчности помрачился рассудок. Какой-то умник шепнул ему, что Багдассар спрятал
ларец в стене одного из домов. А поскольку ларец и в самом деле по размеру и
внешнему виду в точности походил на обычный глиняный кирпич, новый раджа повелел
разобрать все строения, возведенные из этого строительного материала. Дома
сносили один за другим, и каждый кирпич разбивали под личным присмотром владыки.
Если учесть, что в Брахмапуре девяносто процентов всех построек - из глиняных
кирпичей, через несколько месяцев цветущий город превратился в груду развалин.
Безумного раджу отравили собственные приближенные, страшась, что население
поднимет бунт почище синайского.
- Так ему и надо, иуде, - с чувством произнес Ренье. - Нет ничего
отвратительнее предательства. Фандорин терпеливо повторил свой вопрос:
- Так все-таки, профессор, велика ли ценность п-платка?
- Не думаю. Это скорее раритет, диковина.
- А почему в п-платок все время что-то заворачивают - то Коран, то Шиву?
Нет ли у этого куска шелка какого-то сакрального значения?
- Никогда не слышал ни о чем подобном. Просто совпадение.
Комиссар Гош с кряхтением встал, расправил затекшие плечи.
- М-да, история занятная, но нашему расследованию, увы, ничего не дает.
Вряд ли убийца держит эту тряпку при себе в качестве сентиментального сувенира.
- Он мечтательно произнес. - А не плохо бы. Достает кто-нибудь из вас, дорогие
подозреваемые, шелковый платок с райской птицей - просто так, по рассеянности, -
и сморкается в него. Тут старина Гош знал бы, как ему поступить.
И сыщик засмеялся, очевидно, считая свою шутку очень остроумной.
Кларисса смотрела на мужлана с осуждением.
Комиссар поймал ее взгляд и прищурился:
- - Кстати, мадемуазель Стамп, о вашей дивной шляпке. Стильная вещь,
последний парижский шик. Давно в Париж наведывались?
Клариса снутренне вся подобралась и ледяным тоном ответила:
- - Шляпка куплена в Лондоне, комиссар. А в Париже я вообще никогда не
бывала.
Куда это так пристально смотрит мистер Фандорин? Кларисса проследила за
напраслением его взгляда и побледнела.
Дипломат разглядывал страусиновый веер, на костяной ручке которого
золотилась надпись: Mellers souvenirs! Hotel "AMBASSADEUER". Rue de Grennelle?
Paris. "Приятных воспоминаний! Отель "Амбассадор". Улица Гренель, Париж. (фр.)"
Гинтаро Аоно
4-го месяца 5-го дня В виду Эритрейского берега
Понизу зеленая полоса моря,
Посередине желтая полоса песка,
Поверху синяя полоса неба.
Вот каких цветов
Африки знамя.
Это тривиальное пятистишье - плод моих полуторачасовых усилий по обретению
душевной гармонии. Проклятая гармония никак не желала восстанавливаться.
Я сидел на корме один, смотрел на унылое побережье Африки и острее, чем
когда бы то ни было, ощущал свое бескрайнее одиночество. Хорошо хоть, что мне с
детства привили благородную привычку вести дневник. Семь лет назад, отправляясь
на учебу в далекую страну Фурансу, я втайне мечтал, что когда-нибудь дневник
моего путешествия выйдет книгой и принесет славу мне и всему роду Аоно. Но, увы,
ум мой слишком несовершенен, а чувства чересчур обыкновении, чтобы эти жалкие
листки могли соперничать с великой дневниковой литературой прежних времен.
И все же без этих ежедневных записей я, верно, давно бы уже сошел с ума.
Даже здесь, на корабле, плывущем в Восточную Азию, только двое
представителей желтой расы - я и китаец-евнух, придворный чиновник 11 ранга,
ездивший в Париж за парфюмерными и косметическими новинками для императрицы Цы
Си. Из экономии он путешествует вторым классом, очень этого стесняется, и
разговор наш прервался в тот самый миг, когда выяснилось, что я еду в первом.
Какой позор для Китая! Я на месте чиновника, наверное, умер бы от унижения. Ведь
каждый из нас представляет на этом европейском корабле великую азиатскую
державу. Я понимаю душевное состояние чиновника Чжана, но все же очень жаль, что
он стыдится выглянуть из своей тесной каюты - нам нашлось бы о чем поговорить.
То есть, конечно, не поговорить, а пообщаться при помощи бумаги и кисточки. Хоть
мы и говорим на разных языках, но иероглифы-то одни и те же.
Ничего, говорю я себе, крепись. Остались сущие пустяки. Через какой-нибудь
месяц ты увидишь огни Нагасаки, а оттуда рукой подать и до родной Кагосимы. И
пусть возвращение сулит мне унижение и позор, пусть я стану посмешищем всех моих
друзей! Лишь бы снова оказаться дома! В конце концов, никто не посмеет презирать
меня в открытую - ведь все знают, что я выполнял волю отца, а приказы, как
известно, не обсуждают. Я сделал то, что должен был сделать, к чему обязал меня
долг. Жизнь моя загублена, но если это нужно для блага Японии... И все, хватит
об этом!
Однако кто бы мог подумать, что возвращение на родину, последний этап
семилетних испытаний, окажется таким трудным? Во Франции, по крайней мере, я мог
принимать пищу в одиночестве, мог наслаждаться прогулками, общением с природой.
Здесь же, на пароходе, я чувствую себя рисовым зернышком, по ошибке попавшим в
миску с лапшой. Семь лет жизни среди рыжеволосых варваров так и не приучили меня
к некоторым их отвратительным привычкам. Когда я вижу, как утонченная Клебер-сан
режет ножом кровавый бифштекс и потом облизывает розовым язычком покрасневшие
губы, меня начинает тошнить. А эти английские умывальники, в которых нужно
затыкать слив пробкой и мыть лицо в загрязненной воде! А кошмарная, выдуманная
извращенным умом одежда! В ней ощущаешь себя карпом, которого завернули в
промасленную бумагу и поджаривают на угольях. Больше всего я ненавижу
крахмальные воротнички, от которых на подбородке появляется красная сыпь, и
кожаные туфли, настоящее орудие пытки. На правах дикого азиата я позволяю себе
разгуливать по палубе в легкой юкате, а мои злосчастные соседи по столу парятся
в своих одеяниях с утра до вечера. Мои чуткие ноздри очень страдают от запаха
европейского пота - острого, масляно-мясного. Ужасна также привычка круглоглазых
сморкаться в носовые платки, класть их вместе с соплями обратно в карман, снова
доставать и снова сморкаться! Дома этому просто не поверят, решат, что я все
выдумал. Хотя семь лет - большой срок.
Возможно, у нас тоже дамы уже носят эти смехотворные турнюры на заду и
ковыляют, спотыкаясь на высоких каблуках. Любопытно было бы взглянуть на Кекосан
в этаком наряде. Она ведь совсем большая - тринадцать лет. Еще годик-другой,
и нас поженят. А может быть, это произойдет и раньше. Скорей бы уж домой.
Сегодня обретение душевной гармонии давалось мне особенно трудно, потому
что:
1) Я обнаружил, что из моего саквояжа исчез лучший инструмент, способный
легко рассечь самую толстую мышцу. Что означает эта странная кража?
2) За обедом я вновь попал в унизительное положение - гораздо хуже, чем с
Карлом Смелым (см. запись от вчерашнего дня). Фандорин-сан, который по-прежнему
очень интересуется Японией, принялся расспрашивать меня о Бусидр и самурайских
традициях. Разговор зашел о моей семье, о моих предках. Поскольку я представился
офицером, русский стал задавать вопросы о вооружении, мундирах, боевом уставе
императорской армии. Это было ужасно!
Когда выяснилось, что я никогда не слышал о винтовке Бердана, Фандорин-сан
посмотрел на меня очень странно. Он наверняка подумал, что в японской армии
служат полные невежды. От стыда я совершенно забыл о вежливости и выбежал из
салона, чем, разумеется, еще больше усугубил конфуз.
Долго не мог успокоиться. Сначала поднялся на шлюпочную палубу, где самый
солнцепек и поэтому никого нет. Разделся до набедренной повязки и полчаса
совершенствовал технику удара маваси-гири. Когда достиг должной кондиции и
солнце стало казаться розовым, сел в позу дзад-зэн и сорок минут пытался
медитировать. Лишь после этого оделся и отправился на корму сочинять танка.
Все эти упражнения помогли. Теперь я знаю, как спасти лицо. За ужином скажу
Фандорину-сан, что нам запрещено говорить с иностранцами об императорской армии,
а из салона я выбежал столь поспешно, потому что у меня ужасный понос. Думаю,
это прозвучит убедительно, и я не буду выглядеть в глазах соседей невоспитанным
дикарем.
Тот же день, вечер
Какая там гармония! Случилось нечто катастрофическое. У меня постыдно
дрожат руки, но нужно немедленно записать все подробности. Это поможет
сосредоточиться и принять верное решение. Пока только факты, умозаключения
потом.
Итак.
Ужин в салоне "Виндзор" начался как обычно, в 8 часов. Хотя днем я
заказывал салат из свеклы (red beet), официант принес полусырую говядину с
кровью. Оказывается, он расслышал red beef. Я тыкал вилкой в сочащуюся кровью
плоть убитого животного и с тайной завистью смотрел на первого помощника
капитана, который ел аппетитнейшее овощное рагу с постной курятиной.
Что было еще?
Да ничего особенного. Клебер-сан, как всегда, жаловалась на мигрень, но ела
с большим аппетитом. У нее замечательно цветущий вид, вот классический пример
легко переносимой беременности. Уверен: когда придет срок, ребенок из нее
выскочит, как пробка из шипучего французского вина.
Говорили о жаре, о завтрашнем прибытии в Аден, о драгоценных камнях.
Мы с Фандориным-сан сравнивали достоинства японской и английской гимнастик.
Я мог позволить себе быть снисходительным, так как превосходство Востока на
Западом в этой сфере очевидно. Все дело в том, что у них физические упражнения -
это sport, игра, а у нас - Путь к духовному самоусовершенствованию. Именно к
духовному, потому что физическое совершенство не имеет значения и тащится следом
само по себе, словно железнодорожный состав за паровозом. Надо сказать, что
русский очень интересуется спортом и даже что-то слышал о боевых школах Японии и
Китая.
Сегодня утром я медитировал на шлюпочной палубе раньше обычного и видел там
Фандорина-сан. Мы только обменялись поклонами, но в разговор не вступали, потому
что каждый был занят своим делом: я омывал душу светом нового дня, он же, одетый
в гимнастическое трико, приседал, отжимался поочередно на каждой руке и долго
поднимал гири, по виду очень тяжелые.
Общий интерес к гимнастике сделал нашу вечернюю беседу непринужденной, я
чувствовал себя раскованней, чем обычно. Рассказывал русскому о дзюдзюцу. Он
слушал с неослабным вниманием.
Примерной половине девятого (я не заметил точное время) Клебер-сан, уже
допившая чай и съевшая два пирожных, пожаловалась на головокружение. Я сказал,
что это бывает с беременными при переедании. Мои слова она почему-то восприняла
с явной обидой, а я спохватился, что сболтнул лишнее.
Сколько раз зарекался не раскрывать рта. Учили ведь меня мудрые
воспитатели: когда оказался в чужой компании, сиди, слушай, приятно улыбайся и
время от времени кивай головой - прослывешь воспитанным человеком и уж во всяком
случае не скажешь ничего глупого. Хорош "офицер", сующийся с медицинскими
советами!
Ренье-сан тут же вскочил и вызвался проводить даму до каюты. Этот человек
вообще очень предупредителен, а к Клебер-сан особенно. Он единственный, кому она
еще не надоела своими беспрестанными капризами.
Блюдет честь мундира, молодец.
Когда они вышли, мужчины перебрались в кресла и закурили.
Корабельный врач-итальянец и его жена-англичанка отправились к какому-то
пациенту, а я пытался втолковать официанту, что в мой омлет к завтраку не нужно
класть ни бекон, ни ветчину. Могли бы уже привыкнуть, за столько-то дней.
Прошло, наверное, минуты две, и вдруг мы услышали пронзительный женский
крик.
Во-первых, я не сразу понял, что это кричит Клебер-сан. Во-вторых, не
сообразил, что истошное "Оскур! Оскур!" означает "Au secours! Au secours!" "На
помошь! (фр.)". Но это не оправдывает моего поведения. Я проявил себя позорно,
позорно. Я недостоен звания самурая!
Но по порядку.
Первым к двери бросился Фандорин-сан, за ним полицейский комиссар, потом
Милфорд-Стоукс-сан и Свитчайлд-сан, а я все торчал на месте. Они, конечно, все
решили, что в японской армии служат жалкие трусы! На самом же деле я просто не
сразу понял, что происходит.
Когда до меня дошло, было поздно - я прибежал к месту происшествия
последним, даже отстал от Стамп-сан.
Каюта Клебер-сан находится совсем недалеко от салона - пятая направо по
коридору.
Из-за спин тех, кто прибежал раньше, я увидел невероятную картину.
Дверь каюты была нараспашку. Клебер-сан жалобно стонала, лежа на полу, а на
ней громоздилось что-то черное, лоснящееся, неподвижное. Я не сразу понял, что
это огромного роста негр. Он был в белых холщовых штанах. Из затылка у негра
торчала рукоятка морского кортика. По положению тела я сразу понял, что негр
мертв. Такой удар, нанесенный в основание черепа, требует большой силы и
точности, но зато убивает молниеносно, наверняка.
Клебер-сан тщетно барахталась, пытаясь выбраться из-под придавившей ее
тяжелой туши. Рядом метался лейтенант Ренье. Лицо у него было белее воротничка
рубашки. Ножны висевшего на боку кортика пусты. Лейтенант совсем потерялся - то
бросался стаскивать с беременной женщины неприятную ношу, то оборачивался к нам
и сбивчиво начинал объяснять комиссару, что произошло.
Фандорин-сан единственный из всех не утратил хладнокровия. Он без видимого
усилия приподнял и оттащил в сторону тяжелый труп (я сразу вспомнил гимнастику с
гирями), помог Клебер-сан сесть в кресло и дал ей воды. Тут очнулся и я -
подошел к ней и наскоро проверил: ни ран, ни ушибов, кажется, нет. Есть ли
внутренние повреждения, станет ясно позднее.
Все были так возбуждены, что проведенный мной осмотр никого не удивил.
Белые уверены, что все азиаты немножко шаманы и владеют искусством
врачевания. Пульс у Клебер-сан был 95, что вполне объяснимо.
Она и Ренье-сан, перебивая друг друга, рассказали следующее.
Лейтенант:
Он довел Клебер-сан до каюты, пожелал приятного вечера и распрощался.
Однако не успел отойти и на два шага, как услышал ее отчаянный крик.
Клебер-сан:
Она вошла, зажгла электрическую лампу и увидела возле туалетного столика
гигантского черного человека, державшего в руках ее коралловые бусы (эти бусы я,
действительно, потом видел на полу). Негр молча бросился на нее, повалил на пол
и схватил своими огромными ручищами за горло. Она закричала.
Лейтенант:
Он ворвался в каюту, увидел ужасную (он сказал "фантастическую") сцену и в
первый миг растерялся. Схватил негра за
...Закладка в соц.сетях
