Жанр: Детектив
Дирк Джентли 1-2
Дуглас Адамс.
Дирк Джентли 1-2
Детективное агентство Дирка Джентли
Долгое чаепитие
Дуглас Адамс.
Детективное агентство Дирка Джентли
-----------------------------------------------------------------------
Douglas Adams. Dirk Gently's Holistic Detective Agency (1987)
("Dirk Gently" #1). Пер. - Т.Шинкарь. М., "АСТ", 1996.
OCR & spellcheck by HarryFan, 26 January 2001
-----------------------------------------------------------------------
На этот раз свидетелей не будет...
На этот раз - лишь мертвая земля, раскаты грома да моросящий дождь,
принесенный ветром с северо-востока, извечный спутник земных катаклизмов.
Ураганы и грозы, бушевавшие третьего дня, утихли, наводнение,
начавшееся неделю назад, прекратилось, и, хотя небо по-прежнему сулило
дождь, к вечеру все разрешилось унылой моросью.
Порыв ветра пронесся над сумеречными равнинами и, попетляв среди низких
холмов, вырвался на простор неглубокой долины. Здесь он встретил
единственное препятствие - подобие наклонной башни, силуэт которой одиноко
торчал над первородным месивом грязи.
Ее остов, похожий на обрубок, напоминал кусок застывшей магмы,
исторгнутый преисподней. Наклон башни был пугающе странен, словно причиной
его было нечто более грозное и зловещее, чем внушительная тяжесть. Она
казалась мертвым реликтом далеких времен сотворения мира.
Живым и движущимся в этой долине был лишь вяло текущий поток вязкой
грязи. Но он, обойдя основание башни и достигнув неглубокой ложбины в миле
от нее, бесследно исчезал под землей.
В сгущающихся сумерках на мертвой башне вдруг появились признаки жизни.
В ее темном чреве забрезжил свет.
Крохотная красная точка бита едва различимой, если бы было кому ее
заметить. Без сомнения, это был живой огонь. С каждым мгновением он
разгорался все ярче, но вскоре стал слабеть и внезапно погас. Ветер донес
долгий печальный звук, похожий на стон. Он вдруг стал громче и, достигнув
высокой, пронзительно-тоскливой ноты, столь же внезапно оборвался.
Шло время, и снова появился огонь. Он был слаб и трепетен, однако
двигался. От подножия башни, то появляясь, то исчезая; он, словно по
спирали, поднимался вверх. Уже можно было смутно различить фигуру
человека, в чьих руках, должно быть, находился этот слабый источник света.
Но вскоре и его поглотила тьма.
Минул час. Стемнело. Мир, казалось, умер, ночная мгла была
непроницаемой.
Однако свет появился вновь. Он был уже на вершине башни и горел ярко,
уверенно, словно знал, что делает. Тишину ночи нарушали звуки, похожие на
стенания, вскоре перешедшие в надрывный вой. Чем пронзительнее он
становился, тем ярче разгоралась багровая точка слепящего света.
И вдруг на какую-то долю секунды все смолкло, свет погас. Воцарилось
безмолвие.
Но вот у подножия башни, словно рождаясь из грязи, засветилось белое
пятно рассеянного света, и в ту же минуту от рева содрогнулись небеса,
вздыбилась река грязи. С непонятной яростью сомкнулись в схватке две
стихии - небо и земля. Пугающие розовые зарницы, зеленые всполохи,
оранжевое зарево окрасили небосклон, и все снова погасло. Ночь была
пугающе черной. В наступившей тишине где-то звонко падали капли.
Утро выдалось ослепительно ясным и обещало теплый, солнечный
благодатный день, каких доселе не бывало, если бы мог кто это подтвердить.
Воздух был чист и прозрачен, по дну уцелевшей части долины несла свои
незамутненные воды река.
Время по-настоящему начало свой ход.
Высоко на выступе скалы верхом на понурой лошади сидел Электрический
Монах. Из-под надвинутого на глаза капюшона грубошерстной монашеской
сутаны он уставился на открывшуюся его взору еще одну долину и мучительно
размышлял.
День был жаркий, солнце, высоко стоявшее в пустом мареве неба,
безжалостно жгло серые камни и жалкие остатки сухой травы. Все застыло.
Неподвижен был и Монах. Лишь лошадь, изредка вяло взмахнув хвостом,
нарушала застоявшуюся тишину.
Электрический Монах был роботом, бытовым прибором, экономящим время и
труд человека, как посудомоечная машина или видеомагнитофон: первая
избавляет человека от малоприятной возни с грязной посудой, второй - от
необходимости самому смотреть скучные передачи по телевизору. В
обязанности Электрического Монаха входило верить во все, во что положено
верить людям, и, таким образом, освобождать их от этой становящейся все
более обременительной необходимости.
Но в этом экземпляре Монаха, к несчастью, обнаружился изъян. Его
действия стали беспорядочными и непредсказуемыми. Робот стал верить в
такие вещи, в которые с трудом поверили бы даже в Солт-Лейк-Сити
[очевидно, намек на самобытность взглядов и нравов жителей штата Юта,
населенного в значительной степени мормонами, чьи законы, традиции и
верования до сих пор отличаются от принятых в Америке XX века]. Конечно,
Монах никогда не слышал об этом городе, как не знал, сколько не
поддающихся подсчету миль отделяет эту долину, повергшую его в
замешательство, от Большого Соленого озера в далеком американском штате
Юта.
Растерянность и сомнения Электрического Монаха были вполне обоснованы.
Он искренне верил, что долина и все вокруг, включая его самого и его
лошадь, окрашены в нежно-розовый цвет. Это лишало беднягу возможности
различить что-либо на незнакомой местности, а главное, решить, что делать
дальше и куда держать путь, на котором его, несомненно, ждут опасности.
Вот почему Монах застыл в раздумье на краю выступа, а у его лошади был
такой унылый вид. Привыкнув ко многому, она, однако, сразу поняла, что из
всех нелепых ситуаций, в которые они с Монахом до сих пор попадали, это
была, пожалуй, самой нелепой.
Как давно Монах стал верить всему, что видел? Пожалуй, с самого начала.
Вера, сдвигавшая горы или позволявшая верить вопреки здравому смыслу, что
они розовые, была крепка в нем и незыблема, как скала, на которой он
стоял. Лошадь, однако, знала, что ее хватит разве что на сутки.
Что же это за лошадь, у которой на все было собственное мнение и к тому
же столь скептическое? Странная лошадь на первый взгляд, не так ли?
Отнюдь нет. Даже будучи достойной представительницей этого вида
животных, она была самой обыкновенной лошадью, результатом длительной
конвергентной эволюции, и встречалась теперь в достаточном количестве
повсюду. Лошади, в сущности, гораздо умнее, чем хотят это показать. Трудно
постоянно носить на себе другое существо и не составить о нем собственное
мнение.
С другой стороны, оказалось, что вполне возможно целыми днями, не
слезая, сидеть на ком-то и ничего не знать о нем.
Когда создавались первые модели Электрических Монахов, ставилась вполне
определенная задача: с первого же взгляда они должны распознаваться как
искусственно созданная вещь. Гуманоиды не должны быть похожими на живых
людей. Вряд ли кому понравится, если видеомагнитофон поведет себя, как его
хозяин: будет валяться на диване перед телевизором, ковырять в носу, пить
пиво и посылать домашних за пиццей.
Поэтому было принято разумное решение создать Монахов одноглазыми, что
было не только оригинальным с точки зрения дизайна, но и практичным при
использовании их в качестве наездников, смотрящих вперед. Почему
наездников? Это было очень важно, ибо всадник на лошади внушает доверие.
Также возникла идея дать Монахам две ноги для удобства и равновесия, что,
кстати, намного дешевле, чем, скажем, семнадцать, девятнадцать, а то и все
двадцать три ноги, как у обычных приматов. Монахов также наделили розовой
эластичной и гладкой кожей вместо багрово-красной чешуйчатой, дали один
рот и один нос. Впрочем, потом их сделали двуглазыми. Получились довольно
странные существа, обладающие, однако, великолепной способностью верить в
самое невероятное.
Первый сбой этот экземпляр Монаха дал после того, как ему пришлось в
один прекрасный день поверить в слишком многое. По ошибке его использовали
в паре с видеомагнитофоном, подключенным к семнадцати телевизионным
каналам одновременно. У Монаха полетела система алогичных схем.
Видеомагнитофону надлежит всего лишь снимать и записывать все подряд,
никто не требует от него верить в то, что он видит. Вот почему так важно
для гарантии правильного пользования каждый прибор снабжать инструкцией.
После поистине непомерной нагрузки в течение целой недели Монах стал
верить, что война - это мир, добро - зло, луна сделана из голубого сыра, а
Господу Богу неотложно следует выслать солидную сумму денег на такой-то
абонентный ящик. Монах также поверил, что треть его таблиц содержит в себе
прямо противоположные данные. На этом он окончательно свихнулся и вышел из
строя. Механик, к которому обратилась фирма, посоветовал заменить
материнскую плату и как бы между прочим намекнул, что это обойдется почти
в столько же, сколько стоит новая модель многоцелевого Монаха-Плюс,
которые вдвое мощнее. Последние, кстати, лучше защищены от негативных
воздействий, имеют совершенно новую многоцелевую отрицающую способность,
которая позволяет хранить в памяти до шестнадцати разных и даже
диаметрально противоположных идей, свободных от системных ошибок, и вдвое
быстрее выдают информацию.
Это все и решило.
Неисправный Монах был заменен новой моделью и изгнан в пустыню, где мог
верить во что угодно и сколько угодно, в том числе и в то, что с ним
обошлись чертовски несправедливо. Однако ему все же оставили лошадь,
поскольку делать лошадей практически ничего не стоило.
Несколько дней, показавшихся бедняге сначала тремя днями, затем сорока
тремя и наконец пятьюстами девяносто восемью тысячами семьюдесятью тремя
днями, он кружил по пустыне и искренне верил всему, что видел. А видел он
камни, облака, стаи птиц и даже несуществующий вид слонового аспарагуса.
Наконец, достигнув самой высокой точки местности, он увидел перед собой
долину, которая вопреки его глубокому убеждению не была все же розовой.
Отнюдь нет.
А время шло.
Время Шло.
Сьюзан ждала. Чем больше ждала, тем упорнее не звонил звонок у двери и
молчал телефон. Сьюзан чувствовала, что еще мгновение и она может с полным
правом рассердиться. Собственно, она уже сделала это. Но пока еще
сердилась как бы впрок. Однако теперь временной порог был перейден и вина
полностью лежала на опаздывающем Ричарде. Никакие пробки на перекрестках,
происшествия на дорогах и его собственная рассеянность, медлительность и
обычная нерасторопность не могут оправдать опоздания на целых полчаса...
Он сам назначил это время как крайний срок, когда он, безусловно,
освободится, и велел ей быть готовой и ждать.
Представив себе, что с ним что-то случилось, она попыталась
встревожиться, но ничего не вышло. С ним никогда ничего плохого не
случалось, а следовало бы. Если в ближайшее время с ним действительно
ничего не произойдет, она постарается ему в этом помочь. Неплохая мысль.
Приняв такое решение, Сьюзан сердито плюхнулась в кресло и попробовала
включить новости по телевизору. Но они только еще больше разозлили ее.
Переключившись на другой канал и после нескольких мгновений так и не
разобрав, что там происходит, она снова нажала на дистанционный
переключатель. На душе стало совсем погано.
Возможно, следует позвонить ему. Нет, этого, черт побери, он от нее не
дождется. И к тому же он может сам в этот момент звонить ей. Если она
будет звонить ему, а он ей в одно и то же время, они никогда друг другу не
дозвонятся.
Сьюзан решила побыстрее отказаться от этой мысли, словно она никогда и
не могла прийти ей в голову.
Черт побери, где же он? В сущности, кому он нужен? Ей, во всяком
случае, решительно нет.
Трижды он обманул ее. Трижды подряд. Сьюзан снова сердито защелкала
переключателем. На этот раз сообщали что-то сенсационное о музыке и
компьютерах.
Ах, вот оно что. Догадка закралась еще до того, как она включила
телевизор. Теперь ей было все ясно.
Сьюзан вскочила, подошла к телефону, раздраженно схватила трубку и
набрала номер.
- Алло, Майкл? Это Сьюзан. Сьюзан Уэй. Помнишь, ты просил позвонить
тебе, если я буду свободна. Я еще тебе тогда сказала, что скорее подохну в
канаве, чем позвоню, даже если буду свободна? Так вот, я свободна,
совершенно, полностью и абсолютно свободна, но поблизости нет ни одной
подходящей канавы. Так что советую не мешкать и воспользоваться случаем.
Ты найдешь меня через полчаса в клубе "Танжер".
Она сунула ноги в туфли, подхватила пальто, но тут же вспомнила, что
сегодня четверг и надо сменить ленту на автоответчике. Это заняло всего
пару минут. Вскоре Сьюзан громко захлопнула за собой дверь. Когда наконец
зазвонил телефон, автоответчик вежливо сообщил, что Сьюзан Уэй не может
сейчас подойти к телефону, но "если вы оставите ваше сообщение на
автоответчике, я вам позвоню. Возможно".
Был традиционно холодный ноябрьский вечер.
Бледная луна своим видом будто упрекала всех, что ее заставили
бодрствовать в столь непогожий час. Неохотно взойдя и застыв чуть выше
горизонта, она напоминала усталое привидение. В дымке нездоровых
испарений, поднимавшихся над болотистой, поросшей папоротником местностью,
едва вырисовывались башни и башенки колледжа Святого Седда. За многие
столетия истории Кембриджа в нем мирно уживалась архитектура всех времен и
эпох - архитектура средневековья рядом с викторианской, греческая классика
с эпохой Тюдоров. Лишь в тумане весь этот конгломерат зданий мог казаться
единым ансамблем.
Рассеянный свет фонарей падал на фигуры спешащих, зябко кутающихся
людей, оставлявших после себя легкие облачка пара от застывшего в морозном
воздухе дыхания.
Было семь вечера. Прохожие в большинстве своем торопились в трапезную
колледжа, разделявшую два внутренних университетских дворика - Первый и
Второй. Окна ее уже светились слабым, неровным светом. Двое из спешащих
обращали на себя особое внимание. Один из них, молодой, высокий и тощий,
был угловат и своей уклончивой длинноногой поступью напоминал оскорбленную
цаплю. Другой, коротышка плотного сложения, был его полной
противоположностью. Он торопливо и как-то беспорядочно семенил рядом,
временами вдруг застывая на месте, как старая белка, выпущенная из мешка и
потерявшая ориентацию. Он был немолод, вернее в том возрасте, который у
мужчин бывает уже трудно с вероятностью определить, а угадав, все равно
захотелось бы накинуть еще несколько годков. Разумеется, его лицо было в
морщинах, а волосы под красной лыжной шапочкой были, бесспорно, седыми и
по-старчески жидкими и к тому же давно сами решали, в каком беспорядке им
находиться. Он был облачен в черное громоздкое зимнее пальто, поверх
которого была еще накинута выцветшая темно-лиловая мантия.
Эта необычная парочка весьма оживленно беседовала, впрочем, говорил
больше тот, постарше, что-то поясняя и на что-то указывая своему спутнику,
несмотря на почти полную темноту. Тот же рассеянно поддакивал, временами
восклицая: "Да, конечно", "Неужели?", "Как интересно!". И с серьезным
видом кивал головой.
В трапезную они вошли не с главного входа, а через маленькую боковую
дверь с восточной стороны. Она вела в обшитую темными панелями прихожую,
где члены совета колледжа, поеживаясь от холода и пожимая друг другу руки,
готовились войти в обширный зал. Там их ждал накрытый стол.
Профессор и его молодой спутник опаздывали и поэтому торопились
поскорее снять верхнюю одежду. Для профессора это было непросто. Прежде он
должен был освободиться от накинутой поверх пальто профессорской мантии,
затем снять пальто и снова облачиться в мантию, далее сунуть шапочку в
карман и туда же - шарф, который, как оказалось, он забыл захватить с
собой, и, наконец, отыскать в карманах пальто носовой платок и очки.
Вместе с очками профессор неожиданно извлек из кармана и шарф, в который
они почему-то оказались завернутыми. Итак, шарф был все-таки при нем, хотя
он и не смог воспользоваться им, чтобы спастись от пронизывающего,
холодного и влажного ветра, проносившегося над папоротниковыми пустошами,
как леденящее дыхание колдуньи.
Профессор поспешил подтолкнуть молодого друга первым к двери в зал.
Наконец они уселись на два последних свободных стула, стараясь не замечать
недовольных взглядов и удивленно поднятых бровей, выражавших недоумение и
осуждение, ибо опоздавшие прервали традиционную молитву, которую читали на
латыни перед трапезой.
Зал был полон. В холодные месяцы года он особенно привлекал к себе
старшекурсников. На сей же раз он был необычно освещен свечами, что
случалось лишь при особых обстоятельствах. Длинные накрытые столы терялись
в полумраке огромного зала. Колеблющееся пламя свечей оживляло лица
присутствующих, голоса звучали приглушенно, звон ножей и вилок поднимал
настроение, а где-то вверху, под древними сводами, чувствовалось незримое
присутствие всей многовековой истории колледжа. Столы в одном конце зала
заканчивались подобием крестовины, примерно на фут приподнятой над
плоскостью столов. Поскольку обед был торжественный и ожидалось большое
количество приглашенных, столы расставили вдоль стен, поэтому многим
пришлось сидеть спиной друг к другу.
- Итак, юный Мак-Дафф, - промолвил профессор, когда они уселись и
развернули салфетки, - рад снова видеть вас. Это отлично, что вы пришли,
мой друг. Понятия не имею, что они здесь затеяли, - вдруг сказал он,
оглядываясь вокруг. - Но свечи, столовое серебро, сосредоточенность на
лицах говорят о том, что это обед в честь кого-то или чего-то, о чем,
впрочем, мало кто уже помнит, но все знают, что есть возможность поесть
лучше обычного.
Профессор остановился, на мгновение задумался, оглядывая полумрак
трапезной, а затем продолжил:
- Странно, вам не кажется, что качество пищи зависит от освещения?
Представляю, каких высот кулинарного искусства достигли бы наши повара,
если бы им пришлось трудиться в кромешной тьме. Стоило бы попробовать, как
вы считаете? В колледже полно подземелий, которые вполне можно
приспособить для этой цели. Мне кажется, я как-то показывал вам их, а?
Отличная кирпичная кладка.
Слова профессора несколько успокоили гостя, ибо свидетельствовали о
том, что его учитель вернулся к действительности и наконец вспомнил, кто
он и зачем здесь. Профессор Урбан Кронотис, королевский профессор кафедры
хронологии, или просто Крон, как его часто называли, недаром однажды в
разговоре уподобил свою память бабочке "Королева Александра", беспечному и
непостоянному созданию, увы, давно уже исчезнувшему.
Несколько дней назад он позвонил своему бывшему ученику и пригласил его
к себе. По его голосу тот почувствовал, что профессор искренне рад его
видеть. Однако когда Ричард Мак-Дафф, чуть опоздав, позвонил в дверь,
профессор открыл ее с нескрываемым раздражением и, увидев Ричарда,
казалось, даже вздрогнул от неожиданности. Он тут же сердито справился,
какие личные проблемы привели Ричарда к нему, и был весьма недоволен,
когда тот деликатно напомнил, что вот уже десять лет, как профессор более
не является его наставником. Только после этого профессор наконец
вспомнил, что сам пригласил своего бывшего ученика на обед в колледж, и
поэтому пустился в пространные рассуждения об истории архитектуры
колледжа, из чего гость заключил, что мыслями профессор снова далеко
отсюда.
Крон, в сущности, никогда не был учителем Ричарда. Он был всего лишь
его воспитателем, то есть заботился о его благополучии и здоровье в стенах
колледжа, своевременно напоминал об экзаменах, предостерегал от дурных
привычек и наркотиков. Вообще оставалось загадкой, учил ли Крон
кого-нибудь чему-нибудь. С его профессорским статусом тоже не все было
ясно, чтобы не сказать больше. Свои обязанности как профессор и глава
кафедры он свел к составлению обширных списков рекомендуемой литературы,
большинство из которой уже лет тридцать не издавалось и не упоминалось в
каталогах. Однако он не на шутку гневался, когда его подопечные
жаловались, что нигде не могут найти рекомендованные им книги. Немудрено,
что никто толком так и не знал, какую дисциплину он преподает. Разумеется,
профессор заранее - и давно - принял меры к тому, чтобы в библиотеках
колледжа никто никогда не смог бы обнаружить ни одну книгу из его
рекомендательного списка. Поэтому он всегда располагал своим временем как
ему вздумается.
Поддерживая хорошие отношения со старым хитрецом, Ричард однажды
выведал у него, чем же все-таки занимается королевская кафедра хронологии,
которую тот возглавляет.
Был один из тех ясных теплых летних дней, когда казалось, что мир
прекрасен и полон радости. Профессор тоже был в приподнятом настроении.
Они шли по мосту через реку Кем, отделявшую старую часть территории
колледжа от новой.
- Синекура, мой друг, чистейшей воды синекура, - улыбаясь, сознался
профессор. - Мизерная плата за столь же мизерный труд. Это позволяет мне
вести игру без проигрыша. Колледж хотя и Не хлебное, но вполне удобное
место, чтобы остаться здесь до конца дней своих. Рекомендую всем. - Он
перегнулся через перила моста и задержал свой взгляд на одном из кирпичей
в кладке опор, почему-то привлекшем его внимание.
- Но что преподается на вашей кафедре? - настаивал Ричард. - История?
Физика? Философия? Что же, профессор?
- Хорошо, - медленно начал профессор, - раз это вас так интересует, я,
пожалуй, расскажу вам.
Эта кафедра создана здесь самим королем Георгом Третьим, который, как
вам известно, был весьма большим оригиналом. Например, он утверждал, что
одно из деревьев в Виндзорском королевском парке вовсе не дерево, а
Фридрих Великий.
- Следовательно, кафедра учреждена по его личному повелению и поэтому
называется королевской? Идея довольно странная.
Солнечные зайчики весело играли на глади воды. Молодые люди,
совершавшие прогулки по реке на плоскодонках с шестами, сталкиваясь,
весело переругивались. Тощие студенты-естественники, проторчав весь
семестр взаперти в своих аудиториях, с бледными, как рыбье филе, лицами,
боязливо щурились от солнца. Бредущие вдоль берега парочки были столь
взволнованы солнцем и прелестью окружающей природы, что то и дело куда-то
исчезали на часок.
- Бедный, уставший от войн человек, я имею в виду короля Георга
[(1738-1820)], - продолжал свой рассказ профессор, - помешался на времени.
Его дворец был полон часов, которые он беспрестанно заводил. Встав среди
ночи, несчастный бродил по Дворцу в ночной сорочке и заводил часы,
опасаясь, что время пойдет вспять, если они остановятся, понимаете? В его
жизни свершилось столько ужасного, что он страшился прошлого, как бы оно
не повторилось вновь, если хотя бы на мгновение остановится ход времени.
Вполне понятный страх, если есть чего бояться. А ему ох как было чего
бояться. Хотя бедняга совсем свихнулся, он вызывал у меня симпатию. Он
назначил меня, вернее, создал для меня эту кафедру и дал мне титул, тот
самый, который я имею честь сейчас носить... Да, о чем это я? Ага,
вспомнил... Король учредил кафедру хронологии, призванную исследовать
причины, почему одно проистекает из другого, и можно ли нарушить подобную
закономерность. Поскольку ответы на три его вопроса мне уже тогда были
известны, а именно: да, нет, быть может, - я сразу понял, что о дальнейшей
судьбе карьеры мне можно не беспокоиться.
- А ваши предшественники?
- Они думали так же.
- Кто они были?
- Кто? Прекрасные люди, разумеется. Все до единого. Как-нибудь
напомните мне, и я вам о них расскажу. Вон видите этот кирпич? Однажды
Вордсворта [английский поэт-романтик (1770-1850)] стошнило прямо на него.
Умнейший был человек.
Эта беседа с профессором состоялась десять лет назад.
Ричард окинул взглядом обеденный зал, чтобы убедиться, изменилось ли
здесь что-нибудь за эти годы, и вынужден был признаться, что нет. В
полумраке высоких стен где-то прятались знакомые портреты премьеров,
архиепископов, политических реформаторов и поэтов. Одного из них, как уже
поведал профессор, однажды стошнило на кирпич в опоре моста через реку
Кем.
- Что ж, - доверительно промолвил профессор громким шепотом, словно
сообщал бестолковым монахиням, как следует прокалывать дырочку в детской
резиновой соске, - я слышал, вы преуспеваете, гм?
- Да, кажется, - неуверенно признался Ричард, удивленный этим не менее
чем все остальные.
И вдруг почувствовал на себе настороженные взгляды.
- Компьютеры? - неодобрительно произнес кто-то из соседей по столу. И
Ричард заметил, как интерес к нему тут же погас.
- Прекрасно, - однако одобрил профессор. - Рад за вас. Скажите мне, -
продолжал он, но Ричард вдруг понял, что вопрос задан не ему, ибо
профессор уже повернулся к своему соседу справа, - что все это значит? -
Он указал рукой на свечи и парадную сервировку стола.
Сосед, напоминавший высохшую мумию, медленно повернулся к профессору и
посмотрел на него взглядом человека, которого насильно вернули из другого
мира.
- Кольридж, - скрипучим слабым голосом наконец ответил он. - Обед в
честь Кольриджа, старый болван. - Он медленно отвернулся от профессора и
уставился в темноту. Звали его Коули, он был профессором археологии и
антропологии. За его спиной поговаривали, что он ни в грош не ставит свой
предмет, а видит в нем лишь возможность снова вернуться в детство.
- А, вот оно что, - пробормотал профессор. - Конечно, конечно! - Он
повернулся к Ричарду. - Ежегодные Кольриджские чтения, - глубокомысленно
закивал он головой. - Ведь он выпускник нашего колледжа, понимаете, -
добавил он после недолгой паузы. - Сэмюэль Тейлор Кольридж. Надеюсь, вы
слышали о нем. Это обед в его честь. Конечно, не в буквальном смысле.
Сейчас это несколько поздновато. - Профессор умолк. - Прошу вас, вот соль.
- Э-э, спасибо. Я подожду, - ответил удивленный Ричард, ибо обед еще не
подавали.
- Не стесняйтесь, берите, - настаивал профессор, пододвигая к нему
тяжелую серебряную солонку.
Ричард растерянно заморгал и неохотно протянул руку к солонке. Но пока
он моргал, солонка исчезла.
Молодой человек вздрогнул от удивления.
- Ловко, не так ли? - сказал профессор и извлек солонку из-за уха
мумиеподобного соседа справа, чем вызвал почти неприлично молодое
хихиканье где-то рядом. Профессор озорно улыбнулся: - Препротивнейшая
привычка, сознаюсь. В моем списке дурных привычек, от которых надлежит
избавиться, она стоит третьей после курения и пиявок.
Да, здесь тоже ничего не изменилось. Кто-то любил ковырять в носу,
кто-то бил старух на улице. Привычка профессора была сравнительно
безобидной по сравнению с другими - просто странность, детское пристрастие
к фокусам. Ричард вспомнил свое первое обращение к наставнику с личной
проблемой. Причиной был обыкновенный страх, знакомый первокурснику,
которому впервые предстояло самостоятельно написать реферат. Но в тот
момент Ричарду он показался делом почти непреодолимым и давящим, как
тяжкое бремя. Профессор, сосредоточенно хмурясь, с глубоким вниманием
выслушал его исповедь, а когда Ричард закончил, задумался, поглаживая
подбородок, а затем, нагнувшись поближе, внимательно заглянул ему в глаза.
- Боюсь, ваша главная проблема в том, - сказал он, - что ваш нос забит
скрепками для бумаг.
Ричард ошалело уставился на него.
- Позвольте вам это доказать, мой юный друг. - С этими словами
профессор, протянув руку через стол, вытащил из носа Ричарда цепочку из
одиннадцати скрепок и небольшой ластик в форме лебедя.
- Вот он, главный виновник! - воскликнул профессор, подняв ластик
вверх. - Бывает, что они попадаются даже в пакетах с овсянкой и могут
причинить немало неприятностей. Что ж, я очень рад нашей маленькой беседе,
дорогой друг. Не стесняйтесь побеспокоить меня и в другой раз, если у вас
возникнут подобные проблемы.
Разумеется, Ричард более никогда не беспокоил профессора по таким
пустякам.
Он окинул взглядом стол в поисках знакомых лиц.
Через два человека от себя он увидел декана факультета английского
языка и литературы, бывшего когда-то его научным руководителем, но тот
ничем не выказал, что знает Ричарда. И немудрено. За все три года учебы
Ричард сделал все, чтобы не попадаться ему на глаза, даже отрастил бороду,
чтобы быть похожим на кого угодно, только не на самого себя.
За деканом сидел совсем незнакомый Ричарду человек. Он не знал его,
как, должно быть, и все остальные. Тощий, он чем-то напоминал странную
птицу, к тому же у него был пугающе длинный хрящеватый нос. Слишком
длинный и слишком хрящеватый. Этот нос напоминал Ричарду киль той самой
австралийской яхты, которая, как утверждали, именно из-за его длины
выиграла кубок в регате 1983 года в Америке. Потом было много споров по
этому случаю, но к незнакомцу за столом это отношения не имеет.
Сейчас, похоже, с ним никто и словом не перекинулся. Да, никто. А,
впрочем, как оказалось, так было всегда.
Каждый, кто впервые встречался с обладателем длинного носа, сначала
испытывал легкий шок, а потом был так ошарашен, что о том, чтобы
заговорить с ним, не могло быть и речи. А далее, с каждой новой встречей,
сделать это оказывалось все труднее. Шли годы, их минуло без малого
семнадцать. И все это время бедняга жил в глухом коконе из всеобщего
молчания. За столом официанты были уже приучены ставить перед ним
отдельную солонку, перечницу и баночку с горчицей, поскольку никто бы не
осмелился попросить у него передать соль, перец и прочее с другого конца
стола. А о том, чтобы сидеть с ним рядом, никто даже не помышлял, и все по
причине его длинного носа.
Другой странностью незнакомца была серия непонятных жестов, которые он
периодически повторял на протяжении всего вечера. Он постукивал себя в
определенном порядке всеми пальцами левой руки и одним пальцем правой или
мог постукивать себя по любой части тела - по костяшкам пальцев, локтю или
колену. Прерывая это занятие, чтобы съесть что-нибудь из подаваемых блюд,
он в это время странно хлопал глазами и тряс головой. Никто, разумеется,
никогда не отважился бы спросить у него, зачем он это делает, хотя
любопытство мучило всех.
Кто сидел за длинноносым, Ричарду так и не удалось увидеть.
С другой стороны от себя, за высохшим антропологом, сидевшим за
профессором Кроном, Ричард увидел Уоткина, преподававшего античную
филологию, человека пугающе черствого и со странностями. Глаза его за
толстыми квадратными стеклами очков, казалось, жили своей собственной
жизнью, как рыбы в аквариуме. У него, слава Богу, был самый обыкновенный
нос и бородка а-ля Клинтон Иствуд. Глаза его вожделенно блестели, скользя
по лицам ближайших соседей. Профессор выбирал себе достойного оппонента,
чтобы начать диспут. Жертвой стал вновь назначенный директор
университетской радиопрограммы "Радио-3", сидевший напротив. Но, к
сожалению, он уже был вовлечен в горячий спор, начатый деканом кафедры
музыки и профессором философии. Эти двое пытались втолковать
обескураженному директору Би-Би-Си, что фраза "слишком много Моцарта",
если определить каждое из составляющих ее слов, изначально противоречива и
в любом контексте будет лишена всякого смысла, не говоря уже о том, что не
может стать частью какой-либо аргументации в пользу любой программной
стратегии. Новоиспеченный директор, судорожно сжав в руках нож и вилку,
искал глазами кого-нибудь, кто смог бы спасти его. В эту минуту, увы, его
взор остановился на Уоткине. К несчастью.
- Добрый вечер, - улыбнулся ему Уоткин, дружески кивнул и, глядя в
тарелку с супом, только что поставленную перед ним, застыл над ней. Пусть
молящий о помощи немного помается. Он еще не знает, что помощь может
обойтись ему почти в полдесятка радиопередач.
За Уоткином совершенно неожиданно для себя Ричард увидел ту, кто своим
хихиканьем одобрил фокус профессора с солонкой. Это была маленькая девочка
с белокурыми волосами и мрачным взглядом. Ей было не более восьми. Время
от времени она раздраженно пинала ногой ножку стола.
- Кто это? - удивленно спросил Ричард у профессора.
- О ком вы? - так же удивленно переспросил его профессор.
Ричард незаметно указал на девочку.
- Видите девочку, - прошептал он. - Совсем маленькая. Это ваш новый
профессор математики?
Старик недоуменно уставился на него.
- Вы полагаете? - Он был явно озадачен. - Понятия не имею. Никогда не
знал, что такое возможно. Невероятно.
Но все разъяснилось, когда к ней подошел уже упомянутый директор с
Би-Би-Си и приказал оставить в покое ножку стола. Ему удалось вырваться из
плена спорящих соседей. Девочка, перестав колотить ногой о ножку стола,
просто стала болтать ею. Когда же отец снова сделал ей замечание и
попросил вести себя хорошо, ему тут же достался пинок. Наконец это
удовлетворило девочку и несколько скрасило для нее этот скучный и
непонятный вечер, но ненадолго.
Отец тем временем посетовал на необязательность приходящих нянь,
которые в последнюю минуту подводят. Но проблемы озабоченного отца мало
интересовали профессуру, и разговор на эту тему не получился.
- Совершенно ясно, что открытие музыкальных вечеров композитора
Букстехуде [Букстехуде, Дитрих (1637-1707), шведский композитор, оказавший
влияние на Баха] сильно задерживается, - заметил профессор музыковедения,
обращаясь к директору радиопрограммы. - Надеюсь, вы постараетесь изменить
ситуацию к лучшему, - назидательно закончил он.
- О да, конечно, - торопливо заверил его тот и пролил суп. - Э... э...
э... вы имеете в виду фестиваль музыки Глюка, конечно?
Девочка, которой все наскучило, снова пнула ножку стола. Отец опять
сделал ей замечание, но она, склонив в его сторону голову, о чем-то
беззвучно спросила.
- Не сейчас, - тихо, но категорично ответил отец.
- А когда?
- Чуть позже. Возможно. Посмотрим.
Девочка сердито нахмурилась.
- Ты всегда так говоришь, - снова почти беззвучно произнесла она и
мрачно съежилась на стуле.
- Бедное дитя, - пробормотал профессор. - Кто из нас в душе не
чувствует себя здесь так же. О, спасибо.
Подали суп, и это на время отвлекло его и Ричарда.
- А теперь расскажите мне, - снова заговорил профессор, после того как
они отведали первые ложки супа и мысленно, но единодушно пришли к выводу,
что это отнюдь не шедевр кулинарного искусства, - чем вы теперь
занимаетесь? Что-то с компьютерами, не так ли? И еще это связано с
музыкой, как я понимаю. Когда вы были студентом, я думал, что по окончании
вы станете преподавать английский и литературу. А прочими делами
заниматься будете лишь в свободное время. - Он многозначительно посмотрел
на Ричарда поверх ложки с супом. - Постойте, - остановил он его, прежде
чем тот попытался ответить. - Помнится, у вас уже тогда было что-то
подобное компьютеру. Когда это было? Кажется, в 1977 году, не так ли?
- То, что мы тогда называли компьютерами, были всего лишь своего рода
электрические счеты, но...
- Нет, нет, не надо умалять значения такой полезной вещи, как
канцелярские счеты, - поспешил возразить профессор. - В умных руках это
весьма точный и чуткий инструмент. Кроме того, он не нуждается в
электроэнергии, может быть изготовлен из любого материала, какой найдется
под рукой, а главное, не выходит из строя в нужную минуту.
- В таком случае делать их электрическими вообще абсурд, - заметил
Ричард.
- Совершенно верно, - согласился профессор.
- Прибор, о котором вы говорили, профессор, выполнял не так уж много из
того, что не мог бы выполнить человек, и к тому же быстрее и без лишних
хлопот, - подтвердил Ричард. - Но, с другой стороны, он вполне заменял
ленивого и тупого ученика.
Профессор вопросительно и с иронией посмотрел на него:
- Не знал, что в них испытывается недостаток. С этого места я мог бы
попасть хлебным катышем в добрый десяток их за этим столом.
- Не сомневаюсь. Но давайте посмотрим на это еще с одной стороны. В чем
истинный смысл того, что один чему-то учит другого?
Вопрос неожиданно вызвал одобрительное бормотание соседей за столом.
Ричард продолжил:
- Я хочу сказать, когда вам хочется что-то по-настоящему понять, нет
лучшего способа, чем попытаться втолковать это кому-то другому. Это
заставляет сначала упорядочить и рассортировать все в собственном мозгу. В
таких случаях чем неспособнее и тупее ученик, тем тщательнее следует
разложить все по полочкам, на самые простые и доступные понятия. В этом и
заключается суть программирования. А к тому времени, как вы свою сложную
идею разложите на простейшие составляющие так, что все станет доступно
даже глупой машине, вы успеваете и сами кое-что узнать. Учитель обычно
узнает больше, чем ученик. Разве не так?
- Трудновато было бы мне знать меньше моих учеников. Для этого пришлось
бы сделать себе лоботомию, - негромко проворчал кто-то из гостей.
- Вот почему я просиживал днями за К-6, пытаясь с его помощью написать
реферат, хотя мог бы сделать это за пару часов, сев за пишущую машинку.
Меня увлек сам процесс объяснения машине, чего я от нее хочу. В сущности,
я создал собственный процессор, систему подготовки текстов на языке
Бейсик. Простая процедура поисков и замены слов занимала примерно часа
три.
- Я что-то не помню ваших рефератов. Вы их писали?
- Откровенно говоря, нет. Это не были рефераты в буквальном смысле
слова. Но причины, почему они мне не удавались, были весьма интересны.
Например, я обнаружил... - Ричард умолк, улыбнувшись про себя. - Видите
ли, в те времена я играл на органе в рок-группе, - пояснил он. - Но, увы,
это ни в чем мне не помогало.
- Я этого не знал, - заметил профессор. - В вашем прошлом больше темных
пятен, чем я догадывался. Качества, вот чего не хватает этому супу, -
недовольно проворчал он, тщательно вытирая губы салфеткой. - Как-нибудь
надо зайти на кухню и удостовериться, что выбрасываются лишь плохие куски
говядины, а хорошие все же идут в котел. Итак, вы играли в рок-группе?
Так-так. Святые небеса.
- Да, играл, - подтвердил Ричард. - Мы назвали ее "ОХО", что означает
"Относительно Хороший Оркестр". Но, к сожалению, мы не оправдали названия.
Мечтали стать Биттлзами начала 80-х. По сравнению с ними у нас были более
благоприятные возможности, как финансовые, так и юридические. Поэтому мы
могли сказать себе: "Ребята, нам нечего тревожиться за будущее". И мы не
тревожились. Покинув Кембридж, я года три жил впроголодь.
- Кажется, в эти годы мы встречались с вами пару раз, чисто случайно, -
заметил профессор. - Помню, вы сказали мне тогда, что дела у вас идут
отлично.
- Да, насколько отлично могли идти дела у подметальщика улиц. Не
представляете, сколько мусора в этом городе. Более чем достаточно, чтобы
карьера подметальщика могла бы стать довольно прибыльной. Но я свой мешок
с мусором чаще всего подкидывал напарнику.
Профессор сокрушенно покачал головой:
- Это была карьера не для вас, мой друг. Есть много таких профессий,
где подобное великодушие, несомненно, обеспечило бы быстрое продвижение по
служебной лестнице.
- Кроме этой профессии, я испробовал немало и других, но с тем же
успехом. Впрочем, я сам нигде подолгу не задерживался. Я слишком быстро
уставал, чтобы быть хорошим работником. Меня часто находили спящим либо на
крыше курятника, либо на полу у картотеки, в зависимости от того, чем я в
то время занимался. Проводить бессонные ночи у компьютера, пытаясь научить
его играть "Три слепых мышонка", было моей заветной мечтой и главной
целью.
- Уверен, что так оно и было, - согласился профессор. - Спасибо, -
поблагодарил он официанта, забравшего у него тарелку с недоеденным супом.
- Большое спасибо. "Три слепых мышонка", говорите? Хорошо, очень хорошо.
Без сомнения, вам это удалось и этим объясняются ваше нынешнее
благополучие и известность, не так ли?
- Не только этим, но и кое-чем другим.
- Я этого опасался. Жаль, что вы ничего не прихватили с собой. Это
могло бы развеселить юную леди, которой приходится терпеть общество
окаменелостей. Быстрый ритм "Трех слепых мышат", несомненно, развлек бы
ее.
Склонившись над столом, профессор попытался отыскать взглядом девочку,
сидевшую через два стула от него. Она, понуро опустив плечи, сидела,
скучая, на своем стуле.
- Привет, - окликнул ее профессор.
Девочка удивленно подняла на него глаза, а затем, застеснявшись,
потупилась и заболтала ногами.
- Что, по-вашему, хуже, юная леди, - обед или компания, в которой вы
очутились? - спросил у нее профессор.
Не поднимая глаз, девочка хихикнула и пожала плечами.
- Вы поступаете благоразумно, не спеша с ответом, - одобрил профессор и
продолжил далее свою мысль. - Лично я подожду, когда подадут тушеную
морковь и лишь после этого сделаю выводы. Ее тушат с конца прошлой недели,
и я опасаюсь, что этого будет недостаточно. Кстати, хуже тушеной моркови
может быть лишь коллега Уоткин. Он сидит между вами и мною, тот, у
которого такие дурацкие очки. Впрочем, разрешите представиться, меня зовут
Крон. Когда у вас выдастся свободная минутка, вы можете подойти и дать мне
пинка.
Юная леди снова хихикнула и с любопытством окинула взглядом Уоткина.
Тот, выпрямившись на стуле, попытался вежливо улыбнуться.
- Что ж, малышка, - неловко начал он, а шалунья, разглядывая его очки,
с трудом удерживалась от смеха.
Между нею и старым Уоткином понемногу завязалась беседа. Теперь, когда
у девочки появился союзник в лице Крона, она почувствовала себя свободнее
и повеселела. Ее отец, поймав довольный взгляд дочери, облегченно
вздохнул.
Профессор, сделав доброе дело, смог снова вернуться к своей беседе с
Ричардом.
Однако его молодой друг неожиданно спросил:
- У вас есть семья, профессор?
- Э... э... э... нет, - тихо ответил слегка растерявшийся профессор. -
Лучше расскажите мне, что было дальше, после "Трех слепых мышат".
- Постараюсь быть кратким. Все в итоге кончилось тем, что я стал
работать в компании "Передовые технологии Гордона Уэя"...
- У знаменитого мистера Уэя? О, расскажите, какой он?
Вопрос профессора вызвал у Ричарда, как всегда, досаду и раздражение -
уж слишком часто ему его задавали.
- Он и лучше, и хуже того, каким его подают в нашей прессе. Впрочем,
лично мне он нравится. Как всякий одержимый, он иногда утомляет. Но мы
знаем друг друга еще с тех дней, когда наши имена ничего никому не
говорили. Он отличный парень, но лучше не давать ему свой номер телефона.
- Это почему же? Что это значит?
- А то, что он относится к числу чудаков, которым лучше думается, если
они говорят, не закрывая рта. Если у него появляется идея, он готов
обсуждать ее с любым, кто попадется на глаза. Его устраивает даже
автоответчик. Он охотно говорит и с ним. Уэй держит специальную
секретаршу, которая только тем и занимается, что собирает у всех, кому он
звонил, пленки с записями разговоров, перепечатывает их, сортирует,
редактирует и передает ему каждое утро в голубой папочке.
- В голубой?
- Вы вправе спросить, почему он сам не прослушивает записи, - пожав
плечами, сказал Ричард.
Профессор призадумался.
- Возможно, потому, что ему неинтересно разговаривать с самим собой, -
наконец догадался он. - В этом есть логика. Известная логика.
Профессор попробовал поданную свинину под пикантным соусом. Задумчиво
пожевав кусочек, он положил нож и вилку рядом с тарелкой.
- А какова во всем этом роль молодого Мак-Даффа? - спросил он.
- Дело в том, что Гордон Уэй попросил меня создать программное
обеспечение для компьютера "Эппл Макинтош" по обработке финансово-отчетной
документации - мощное, удобное, много картинок. Я уточнил, что конкретно
ему нужно. Он, подумав, ответил: "В ней должно быть все. Я должен получить
для этой модели компьютеров программу высшего класса с использованием
также музыки, танцев и пения". Поскольку воображения мне не занимать, я
воспринял все буквально и приступил к работе.
Представляете, профессор, с помощью цифрового шаблона можно представить
все что угодно - нарисовать любую поверхность или промодулировать
динамический процесс и так далее. А финансовые отчеты компаний - это всего
лишь цифры. Я сел и написал программу, которая позволяет сделать
отцифровку всего, чего хотите. Столбцовую диаграмму - пожалуйста,
смешанную, круглую, как пирог, или обычную, общепринятую. Захочется
отвлечься - к вашим услугам любой фон для вашей отчетности, вплоть до
танцующих нимф! Можно превратить цифры в летающих чаек, и каждый взмах их
крыльев будет определяться показателями работы различных отделений вашей
фирмы, или создать такие анимационные фирменные знаки, которые будут
говорить сами за себя.
Но для меня самым увлекательным и, пожалуй, самым забавным было
превратить банковскую отчетность в музыкальную пьесу. Я полагал, что это
так, шутка, нелепость, но корпорациям именно эта идея пришлась по душе. На
нее-то они и клюнули.
Профессор не сводил внимательного взгляда со своего ученика.
- Понимаете, любое музыкальное сочинение можно перевести в сочетание
цифр, - увлеченно продолжал Ричард. - А цифры способны передать ноту любой
высоты...
- Вы хотите сказать, любой мотив, - уточнил профессор. Он держал перед
собой поднятую кверху вилку с поддетой на нее морковкой.
Ричард улыбнулся:
- Мотив? Это вы удачно подсказали мне. Я возьму на заметку.
- Это позволит вам проще и точнее выразить вашу мысль. - Профессор, не
попробовав морковку, снова вернул ее на тарелку. - А ваша программа
пользуется успехом? - спросил он.
- Не здесь. Годовые отчеты большинства британских компаний будут
звучать, как "Марш смерти" из оратории Генделя "Саул", а вот в Японии она
с успехом осуществилась. Появилось немало веселых гимнов, но, если судить
по всей строгости, они слишком бравурны и режут слух. Отлично пошли дела в
Соединенных Штатах, что с коммерческой точки зрения самое главное. Хотя
меня теперь интересует совсем другое: что получится, если из музыки убрать
все, что касается финансовых дел, и, подменив цифры, получить, например,
звук птичьего крыла? Что уловит тогда слух? Совершенно очевидно, что это
будет не звон кассовых аппаратов, как того хотелось бы Гордону Уэю.
- Поразительно! - воскликнул профессор и отведал наконец морковку.
Затем, склонившись над столом, доверительно повернулся к своей новой
подружке.
- Уоткин проиграл, - сказал он девочке. - Тушеная морковь приготовлена
по всем правилам. Мне жаль вас, Уоткин, каким бы занудой вы ни были.
Морковь приготовлена отлично.
Девочка хихикнула, на сей раз уже совсем непринужденно, и даже
улыбнулась Уоткину, а тот попытался как можно добродушнее принять все за
милую шутку. Но глаза-аквариумы, глядевшие на профессора, говорили о том,
что желчный старикан не привык сам становиться объектом шуток.
- Пожалуйста, папа, позволь мне теперь... - вдруг просительно, но
довольно громко сказала девочка, обращаясь к отцу. Обретя друзей и
известную уверенность в себе, она обрела наконец и голос.
- Потом, еще не пришло время, - решительно возразил отец.
- Нет, пришло. Я смотрела на часы.
- Но... - Отец растерялся и тут же проиграл.
- Мы были в Греции, - робко и с благоговейным трепетом поведала девочка
Уоткину.
- Вот как, - понимающе кивнул тот. - Очень хорошо. Где именно, Греция
большая.
- Остров Патмос, - уже смелее произнесла девочка. - Там так красиво.
Мне показалось, что это самое красивое место в мире. Только паромы плохо
ходят. Всегда опаздывают. Я проверяла по часам. Из-за этого мы опоздали на
самолет, но я даже была рада.
- А, Патмос. Понимаю, - проговорил Уоткин, в котором воспоминания
девочки что-то, видимо, всколыхнули. - Тогда вам следует знать, юная леди,
что грекам всегда было мало того, что они создали античную культуру. Они
решили также осчастливить наш век не менее великим творением человеческого
воображения. Я имею в виду, разумеется, их расписание паромов. Это
поистине вдохновенный полет человеческой фантазии. С этим согласится
каждый, кому доводилось пересекать Эгейское море. Гм, я не сомневаюсь в
этом.
Девочка нахмурилась.
- Я нашла там вазу, - наконец сказала она самое главное.
- Это сущий пустяк, - торопливо вмешался отец. - Вы знаете, как это
бывает. Каждый побывавший в. Греции утверждает, что нашел вазу, не правда
ли? Ха-ха.
Все понимающе кивнули. Это действительно было так. Прискорбно, но факт.
- Я нашла ее в порту, - пояснила девочка. - В море, у самого берега.
Пока мы ждали этого чертового парома.
- Сара, я просил тебя!..
- Ты же сам так сказал, даже еще хуже. Я не подозревала, что ты знаешь
такие слова. Так как здесь много умных людей, я подумала, что они смогут
сказать мне, настоящая она или нет. Мне кажется, она очень-очень древняя.
Папа, позволь мне показать ее.
Отец девочки беспомощно пожал плечами и, нагнувшись, стал шарить под
стулом.
- А знаете ли вы, юная леди, - обратился тем временем к девочке Уоткин,
- что Откровение было написано на острове Патмос? Да, да, это так. Его
написал сосланный туда Святой Иоанн. У меня нет никакого сомнения в том,
что он начал писать эту книгу в ожидании парома. Я почти уверен в этом.
Начало замедленное, почти задумчивое, как и настроение человека,
приготовившегося ждать, хотя ожидание порядком уже наскучило ему, и он
ищет как бы убить время. К концу книги напряжение нарастает и, достигнув
кульминации, завершается пророческими видениями. Это кажется мне весьма
интересным. Возможно, вам захочется написать об этом, а?
Девочка посмотрела на него так, будто усомнилась, не сошел ли он с ума.
- А вот и она, - воскликнул отец девочки, небрежно поставив вазу
нафтол. - Обыкновенная ваза, как видите. Девочке всего шесть лет, - как бы
извиняясь, произнес он с деланной улыбкой. - Не так ли, дорогая?
- Семь, - бессердечно поправила его дочь.
Это был небольшой сосуд, почти сферической формы, высотой не более пяти
дюймов и четыре дюйма шириной в самой объемной его части. Невысокое узкое
горло и верхняя часть вазы из грубо обожженной глины были в комьях
засохшей, твердой как камень земли.
Сара, быстро схватив вазу, сунула ее в руки соседу справа.
- У вас такой вид, будто вы все знаете, - решительно заявила она. -
Скажите, какая она?
Старый декан, повертев вазу, с нескрываемым пренебрежением сказал:
- Если соскоблить грязь с ее дна, я уверен, мы найдем метку: "Сделано в
Бирмингеме". - Он явно был доволен собственным остроумием.
- Неужели это такая древность? - поддержал его отец девочки и деланно
рассмеялся. - Бог знает, как давно в этом городе что-либо производилось,
не так ли?
- Во всяком случае, это не по моей части. Я микробиолог, - добавил
наконец декан. - Может, кто другой что-нибудь скажет?
Предложение не вызвало у присутствующих особого энтузиазма, но ваза тем
не менее пошла по кругу. Хотя и без особого интереса, ее рассматривали все
- кто через очки-телескопы с толстыми стеклами, кто через солидные, в
черепаховой оправе или модные узкие, в форме полумесяца, или же беспомощно
близорукими глазами, придвинув сосуд совсем близко, и с тревогой
вспоминая, что забытые очки, возможно, остались в кармане пиджака,
накануне отправленного в чистку. Наконец вазу осмотрели все, но никто не
спешил выносить свое суждение о происхождении и достоверности находки.
Девочка, обидевшись, снова мрачно нахохлилась.
- Старые олухи, - в сердцах проворчал профессор, повернувшись к
Ричарду, и вдруг взял со стола солонку.
- Юная леди, - обратился он к девочке.
- О, ради всех святых, увольте нас от ваших фокусов, - в испуге
воскликнул старик Коули, поспешно закрывая уши руками.
- Юная леди, - невозмутимо повторил профессор. - Вы видите эту солонку,
самую обыкновенную солонку, и еще вот эту лыжную шапочку...
- У вас нет никакой шапочки, - беспощадно изобличила профессора
девочка.
- Одну минуту, - быстро нашелся профессор и, встав из-за стола,
поспешно вышел, чтобы достать из кармана пальто красную лыжную шапочку.
- А теперь прошу прощения, - вернувшись, снова обратился он ко всем
присутствующим. - Вот солонка и вот шапка. Я кладу в нее солонку и передаю
вам, юная леди. Теперь все в ваших руках... И зависит только от вас...
Мимо Коули и Уоткина он протянул девочке шапку с солонкой. Та, взяв ее,
тут же в нее заглянула.
- А куда девалась солонка? - строго спросила она, глядя в пустую шапку.
- Она там, куда ее положили, - успокоил ее профессор.
- Ага, понимаю... - догадалась девочка. - Но это... совсем неинтересно.
- Конечно, не ахти какой фокус, однако мне он нравится! - И,
повернувшись к Ричарду, профессор спросил: - Так на чем мы остановились?
Ричард испуганно посмотрел на него. В свое время он хорошо изучил
причуды и непредсказуемость настроений своего наставника и поэтому сразу
заметил, что оживление на лице профессора сменилось озабоченной
растерянностью. Это выражение он уже видел сегодня вечером, когда
профессор, открыв ему дверь, не смог скрыть того, что визит Ричарда для
него Полная неожиданность. Профессор, увидев, что его ученик заметил
происшедшую в нем перемену, поспешил скрыть все за деланной улыбкой.
- Мой дорогой друг! - воскликнул он. - Так что же я вам все-таки
сказал?
- Кроме фразы: "Мой дорогой друг", вы ничего более не сказали,
профессор.
- Я уверен, что это была лишь прелюдия к чему-то очень важному, эдакая
короткая токката на тему, какой он отличный парень. За этим должно было
последовать что-то важное. Но я вдруг все забыл. Вы действительно не
знаете, что я хотел вам сказать?
- Нет.
- Ну ничего. Это даже хорошо. Если бы каждый наперед знал, что я скажу,
какой смысл было бы мне говорить, не так ли? А теперь вернемся к находке
нашей маленькой гостьи.
Сосуд в это время попал в руки Уоткина, который незамедлительно
поставил всех в известность, что не является специалистом по
древнегреческой утвари и не знает, в чем греки хранили воду или вино, но
зато знает, что они писали в результате возлияний. Он указал на коллегу
Коули как на авторитет, перед которым они все снимают шляпы, и тут же
сунул ему под нос вазу.
- Как я уже сказал, коллега, мы все признаем ваше неоспоримое
превосходство в этом вопросе, - повторил он. - Ради Бога, дорогой друг,
оставьте в покое ваши уши и посмотрите лучше на этот древний сосуд.
Осторожно, но решительно он попытался оторвать правую руку Коули от его
уха, еще раз объяснил коллеге ситуацию и заставил того взять вазу. Коули
окинул ее быстрым взглядом эксперта и четко и ясно вынес свой приговор:
- Ей лет двести, я думаю. Грубая лепка. Простейший из сосудов такого
типа. Никакой ценности не представляет.
Он небрежно поставил вазу на стол и устремил взгляд в сумрак картинной
галереи, которая, видимо, почему-то его раздражала.
Заключение Коули было ударом для Сары. Девочка, и без того
расстроенная, теперь совсем сникла. Закусив нижнюю губку, она поглубже
втиснулась в стул, почувствовав нелепость своего пребывания здесь и острое
желание раскапризничаться. Отец, бросив на нее предупреждающий взгляд, еще
раз рассыпался в извинениях.
- Букстехуде, - пролепетал он поспешно. - Старый добрый Букстехуде.
Посмотрим, что можно сделать. Скажите...
- Юная леди, - перебил его чей-то охрипший от волнения голос. - Вы
волшебница, чародейка, обладающая редкой чудодейственной силой...
Все с удивлением уставились на профессора, этого старого позера и шута.
Он сжимал в руках вазу, глядя на нее с маниакальным блеском в глазах.
Затем он медленно оторвал от нее взор и перевел его на девочку, словно
впервые увидел перед собой кого-то, достойного внимания.
- Я преклоняюсь перед вами, - почти благоговейным шепотом произнес он.
- Хотя я недостоин говорить в присутствии столь великой магической силы,
но позвольте мне все же поздравить вас с высочайшим искусством волшебства,
которое я удостоился лицезреть...
Сара смотрела на него округлившимися глазами.
- Могу ли я познакомить присутствующих с вашим чудодейственным
искусством? - почтительно осведомился он у девочки.
Сара нерешительно кивнула, а профессор, взяв со стола столь драгоценную
для нее и уже обесславленную находку, с силой ударил ею по крышке стола.
Ваза раскололась на две равные половинки. Засохшая земля осыпалась на стол
мелкой шелухой. Одна из половинок упала, а вторая осталась стоять на
столе.
Девочка, вытаращив глаза, как зачарованная смотрела на потемневшую, в
пятнах времени солонку внутри разбитой вазы.
- Старый шут, - сердито пробормотал Коули.
Когда вызванный столь дешевым трюком гул осуждения и негодования
наконец утих, не произведя, кстати, никакого впечатления на Сару, искренне
потрясенную всем происходящим как чудом, профессор небрежно, как бы между
прочим спросил у Ричарда:
- Кем был ваш друг, тот, с кем вы учились в колледже? Вы видитесь с
ним? Человек со странным восточноевропейским именем? Свлад... как его там?
Свлад Чьелли. Вы помните его?
Ричард тупо уставился на профессора - настолько неожиданным был для
него вопрос.
- Свлад? - растерянно переспросил он. - А, вы, должно быть, имеете в
виду Дирка? Дирка Чьелли. Нет, с тех пор я не поддерживаю с ним отношений.
Случайно встретились как-то пару раз на улице, вот и все. Мне кажется, он
любит менять имена и фамилии. Почему вы спрашиваете о нем?
На высоком выступе скалы Электрический Монах по-прежнему сидел на
лошади, которая покорно смирилась с тем, что о ней совсем забыли. Все так
же, не моргая, он глядел из-под надвинутого на лоб капюшона на долину,
представлявшую на сей раз проблему совершенно нового и зловещего
характера, грозящую потрясти основы его веры. Обычно он справлялся с
такими состояниями, но его всегда пугало это неприятное грызущее
внутреннее чувство, имя которому Сомнение.
День был жаркий, солнце, стоявшее высоко в мареве пустого неба,
безжалостно жгло серые камни и редкую сухую траву. Все замерло, неподвижен
был и Монах, но странные мысли рождались в его сознании.
Такое с ним бывало, когда время от времени информация, пройдя через
запоминающее устройство, вдруг попадала не по адресу.
Монах слушал, как судорожно, толчками рождается в нем новая вера,
похожая на ослепительную белую вспышку, затмевающую все, в том числе и
такую явную нелепость, что долина перед ним - розовая. Ему вдруг стало
казаться, что где-то там, в долине, в миле от него, вот-вот должна
открыться заветная дверь в странный и далекий мир и он сможет войти в нее.
Престранная идея, ничего не скажешь.
Удивительно, однако, было то, что Монах оказался прав.
Чуткое животное под ним насторожилось. Лошадь напрягла слух и мотнула
головой. Почти впав в транс от долгого неподвижного стояния на солнцепеке,
бедное животное, казалось, само готово было поверить в розовую долину. Но,
встряхнувшись, лошадь еще решительнее замотала головой.
Достаточно было легкого движения поводьев и прикосновения пяток Монаха
к бокам лошади, чтобы она, послушная седоку, начала осторожный спуск вниз
по крутой каменистой тропе. Спуск был тяжелым. Тропа была усеяна
скользким, похожим на шелуху серым сланцем и местами поросла низким
кустарником. Монах уже без удивления смотрел на коричневые и зеленые
листья чахлых растений. Теперь это был уже не тот Электрический Монах,
которого многое озадачивало и смущало. Он стал старше и умнее. Все глупое,
детское осталось позади - розовые долины, перепутанные матрицы. Все эти
естественные стадии взросления были уже в прошлом. Он вышел на тропу
познания.
Солнце жгло немилосердно. Монах вытирал с лица пот и грязь и временами,
чтобы передохнуть, останавливал лошадь и склонялся лицом на ее шею. Сквозь
дрожащее марево раскаленного воздуха он вглядывался в скалистые выступы
обнаженной породы на дне долины. За ними, верил Монах, находится
таинственная дверь. Он напрягал зрение, стараясь разглядеть все детали
местности, но все дрожало и расплывалось в мареве.
Отдохнув, он снова выпрямился в седле и хотел было тронуться в путь,
как вдруг его внимание привлекло нечто необычное.
На одной из плоских поверхностей скального выступа, совсем близко, что
очень удивило Монаха (как он мог не заметить этого раньше?), он увидел
большой наскальный рисунок. Грубо выполненный чьей-то уверенной рукой, он
был, видимо, стар, как сами скалы. Краски потускнели и местами совсем
стерлись, так что с трудом можно было разглядеть изображение. Монах
подъехал поближе. Похоже, что на рисунке была сцена охоты.
Багровые многорукие и многоногие создания - это, очевидно, первобытные
охотники. У них были копья, и они преследовали большого рогатого зверя в
панцире, которого, кажется, уже ранили. Краски выцвели и рисунок местами
почти исчез, но странным образом белоснежные зубы охотников ярко сверкали,
словно время не властно над этой светящейся белой краской. Даже
тысячелетия не смогли погасить ее.
Монах со стыдом вспомнил свои зубы, хотя утром старательно почистил их.
Он уже видел такие рисунки по телевидению. Их обычно находили в
пещерах, где они были защищены от разрушительного воздействия природной
стихии.
Он внимательно осмотрел скалу и заметил, что, хотя рисунок и не был в
пещере, над ним все же нависал плоский каменный козырек, который в
достаточной мере защищал от ветра и дождя. И все же было удивительно, что
рисунок сохранился, и еще более удивительным казалось, что его никто до
сих пор не обнаружил. Почти все наскальные рисунки давно были хорошо
известны, но этого, очевидно, никто никогда не видел.
Возможно, подумал Монах, ему первому посчастливилось сделать это
великое историческое открытие. Если он вернется в город и расскажет о
своей находке, в него снова поверят и возьмут обратно, заменят материнскую
плату и позволят верить... верить... во что?
Он задумался, моргая и тряся головой, стараясь все снова поставить на
место в своем расшатавшемся механизме, исправить возникший роковой изъян.
Наконец он совладал с собой. Нет, он верит в существование двери и
должен найти ее. Эта дверь - путь, ведущий... Нет, это просто ПУТЬ.
Большие буквы сами собой все объясняют, когда нет иного аргумента.
Монах натянул поводья и, понукая лошадь, продолжил спуск в долину.
После нескольких минут сопряженного с немалыми трудностями спуска они
наконец оказались на дне долины.
Здесь Монах в смятении обнаружил, что коричневый высохший грунт долины
действительно покрыт слоем бледно-розовой тонкой пыли. Особенно много ее
было на склонах грязевого ручья, в который в засуху превращалась довольно
полноводная в сезон дождей река.
Монах спешился и, захватив горсть пыли, медленно просеял ее сквозь
пальцы. Она была легкой и приятной на ощупь. Он вдруг втер ее в кожу руки
и убедился, что пыль лишь чуточку светлее его кожи. Лошадь глядела на него
своими большими глазами, и только сейчас он подумал, что ее, должно быть,
мучит жажда. Ему самому давно хотелось пить, но он старался не думать об
этом. Он отстегнул от седла флягу, которая была пугающе легкой. Открыв ее,
он отпил глоток и отлил немного воды на ладонь, чтобы напоить лошадь. Та
жадно и быстро стерла влагу с его ладони сухими, шершавыми губами и снова
посмотрела на него.
Монах печально покачал головой, завинтил крышку фляги и снова прикрепил
ее к седлу. Той небольшой частью своего разума, которая хранила
фактическую и логическую информацию, он понимал, что вскоре воды во фляге
не останется, а затем не станет и его с лошадью. Лишь вера заставляла его
двигаться вперед. Теперь это была вера в ДВЕРЬ.
Он отряхнул розовую пыль со своей грубой одежды и еще какое-то время
смотрел, не двигаясь, на камни в ста ярдах от него, чувствуя странную
дрожь. Хотя основной сектор его электронного мозга твердо верил в то, что
за камнями он найдет дверь, а значит, и путь дальше, другая, малая частица
его сознания, подсказывавшая, сколь опасно остаться без воды, напоминала
об уже испытанных разочарованиях и посылала слабые, еле ощутимые сигналы
тревоги.
Если он решит не искать дверь, откажется увидеть ее, он никогда не
избавится от веры в то, что она существует. Эта вера будет магнитом, вечно
притягивающим его. На всю его жизнь, вернее, на то короткое время, что ему
еще осталось. Так подсказывала та малая частица сознания, что
предупреждала экономить воду во фляге.
Если он поступит иначе и все же подойдет к ней, чтобы
засвидетельствовать свое почтение, и вдруг увидит, что ее там нет?.. Что
тогда?
Лошадь нетерпеливо заржала.
Ответ, в сущности, был прост. Разве в его электронной схеме не заложены
все решения этой проблемы, ведь в этом его функция? Что бы там ни было, он
будет верить вопреки фактам, иначе какой смысл в вере, для чего она?
Дверь должна быть там, даже если ее там нет.
Монах собрался с духом. Там она или нет, он должен ее найти, потому что
дверь - это путь куда-то.
Вместо того чтобы снова сесть на лошадь, он, держа ее под уздцы, повел
ее за собой. Путь к двери был недолгим. Монах приближался к ней смиренно,
медленным торжественным шагом. Наконец он был у цели. Обогнув выступ, он
поднял глаза.
Дверь была там.
Лошадь, следует отметить, тоже выразила сдержанное удивление.
В благоговейном страхе Монах упал на колени. Приготовившись к
разочарованию, он не был готов к тому, что дверь будет на месте. Он
смотрел на нее, чувствуя, как в его голове что-то щелкнуло и сдвинулось.
Такую дверь он видел впервые. Единственные двери, которые он знал до
сих пор, были высокими, из легированной стали. За ними надежно хранились
видеомагнитофоны, посудомоечные машины и Электрические Монахи. Эта же
дверь была не выше его роста, деревянная, совершенно неказистая на вид.
Она была белого цвета, с круглой медной ручкой и прорублена в скале. Ни
происхождение, ни назначение ее не были ему известны.
Набравшись смелости, напуганный Монах встал с коленей и, таща за
поводья лошадь, с опаской приблизился к двери и коснулся ее. Привычного
сигнала не последовало. Монах в страхе отпрянул назад. Через мгновение он
снова коснулся двери и легонько нажал на нее.
После этого он наконец отважился коснуться медной ручки, все еще ожидая
сигнала. Подождав еще немного, Монах осторожно повернул ручку и
почувствовал, как легко она поддается. Затаив дыхание, он испуганно
переждал. Ничего. Тогда он потянул дверь на себя, и она открылась.
Заглянув в щель чуть приоткрытой двери, Монах ничего не увидел в полутьме,
ибо его глаза были все еще ослеплены ярким солнечным светом. Наконец,
сгорая от любопытства и почти ничего не соображая от непроходящего
удивления, он вошел в дверь, ведя за собой лошадь.
Несколькими минутами позже человек, притаившийся за камнями, перестав
втирать в лицо пыль, поднялся во весь рост, потянулся и, отряхивая одежду,
тоже направился к двери.
В стране Ксанад благословенной
Дворец построил Кубла Хан.
Читавший, несомненно, придерживался канонов той школы декламаторского
искусства, которая полагает, что значимость и величие стиха наилучшим
образом передаются с помощью доведенной до абсурда экспрессии. Голос чтеца
то драматически взмывал ввысь, то стремительно падал, и тогда казалось,
будто слова в испуге разбегаются, стремясь поскорее нырнуть в какое-нибудь
укрытие.
Где Альф бежит, поток священный,
Сквозь мглу пещер гигантских, пенный,
Впадает в сонный океан...
Ричард, расслабившись, откинулся на стуле. Слова поэмы, хорошо знакомые
каждому питомцу колледжа св.Седда, не обременяли память.
К традиционным чтениям поэмы "Кубла Хан" в колледже относились серьезно
и торжественно, несмотря на то что всем было известно, что великая поэма
родилась в фантасмагорических сновидениях поэта под воздействием сильных
болеутоляющих средств.
Рукопись ее бережно хранилась в библиотеке колледжа и извлекалась из
сейфов лишь для того, чтобы быть прочитанной на юбилейном обеде в память о
великом Сэмюэле Тейлоре Кольридже.
На десять миль оградой стен и башен
Оазис плодородный окружен,
Садами и ручьями он украшен.
В нем фимиам цветы струят сквозь сон,
И древний лес, роскошен и печален,
Блистает там воздушностью прогалин.
Ричард гадал, надолго ли затянется эта церемония, но, взглянув украдкой
на читавшего декана, с тревогой понял, что тот полон решимости ни на йоту
не отступать от установленного ритуала. Манера декламации с завыванием
вначале раздражала Ричарда, но затем, как ни странно, стала успокаивать.
Его взгляд лениво остановился на ручейке растаявшего воска, стекавшего со
свечи, которая неверным светом освещала остатки трапезы на столе.
Но между кедров, полных тишиной,
Расщелина по склону ниспадала.
О никогда под бледною луной
Так пышен не был тот уют лесной,
Где женщина о демоне рыдала.
Несколько глотков красного вина, выпитые за обедом, приятно согрели и
расслабили тело, и вскоре мысли Ричарда разбежались. Почему-то вспомнился
вопрос, неожиданно заданный профессором в конце обеда, и Ричард сам
задумался над ним. Действительно, куда подевался его бывший... Да и был ли
он его другом? Вспомнилась не сама его персона, а скорее цепь самых
невероятных событий и обстоятельств, связанных с ним. В самой мысли о
возможности подобных друзей не было ничего невероятного, но суть была в
том, что их дружба противоречила всякому принципу совместимости.
Свлад Чьелли, известный в колледже как Дирк. Нет, скорее печально
известный. О нем говорили, его общества искали, это верно. Но это не имело
ничего общего с популярностью. Нельзя сказать, что катастрофа на
автостраде популярна, потому что все сбегаются на нее поглазеть. Никто,
однако, не стремится подойти слишком близко к бушующему пламени.
Так было и со Свладом Чьелли, бесславно знаменитым Дирком, в его
студенческие годы.
От среднего кембриджского студента Дирка отличало более плотное
телосложение и пристрастие к головным уборам, хотя из таковых он имел
всего лишь одну-единственную шляпу, но умудрялся носить ее с шиком, обычно
мало присущим молодым людям его возраста. Эта шляпа заслуживала того,
чтобы сказать о ней особо. Темно-бордового цвета, круглая, с прямыми
полями и низкой тульей, она ежесекундно могла менять свое место на голове
владельца, неизменно, однако, сохраняя горизонтальное положение. По
элегантности формы и дерзости принимаемых положений ей следовало бы быть
не банальным головным убором, а, скажем, предметом интерьера. Например,
она великолепно смотрелась бы как абажур на ночной лампе.
Свлад Чьелли как магнит притягивал к себе всех, кто готов был слушать
его бесконечные опровержения того, что, согласно неизвестно кем пущенным
слухам, с ним якобы происходило. Правда, иного источника слухов, кроме его
собственных опровержений, установить так и не удалось.
Все слухи неизбежно связывались с некоей таинственной силой, которую он
унаследовал от матери, уроженки далекой Трансильвании. Он не подтверждал,
более того, горячо и гневно опровергал все домыслы, считая их сущей
выдумкой, нелепицей, нонсенсом.
Так, например, он категорически отрицал, что в его роду могла быть
такая нечисть, как летучие мыши-вампиры, и грозился привлечь к ответу
каждого, кто посмел бы утверждать подобное. И тем не менее его широкое
кожаное пальто с разлетающимися полами делало его удивительно похожим на
летучую мышь, а в своей спальне он установил гимнастический снаряд
странной формы, на котором временами висел, как он утверждал, для
укрепления позвоночника. Иногда днем, а чаще по вечерам, он позволял
невзначай застать себя висящим на снаряде вниз головой. Он не видел в этом
ничего из ряда вон выходящего и не связывал это с распространяемыми о нем
сплетнями.
С помощью верно рассчитанных опровержений ему удалось создать вокруг
себя некий ореол таинственности, иногда порождавший самые невероятные
догадки, как то, что он медиум, маг, телепат, вещун, ясновидящий и даже
"психосасическая" летучая мышь-вампир. Что означает слово
"психосасическая", никто, разумеется, не знал. Дирк просто сам его выдумал
и сам же решительно отрицал, что знает, что это такое.
Пленительное место! Из него
В кипень беспрерывного волненья
Земля, как бы не в силах своего
Сдержать неумолимого мученья,
Роняла вниз обломки, точно звенья
Тяжелой цепи...
Дирк всегда был без гроша в кармане. Но в один прекрасный день все
переменилось.
И все с легкой подачи его сокурсника, соседа по комнате, студента по
имени Мендер. Если на то пошло, Дирк сам его заприметил и выбрал соседом,
угадав в нем доверчивую и простодушную натуру.
Именно Мендер обнаружил, что, выпив, Дирк разговаривает во сне. Но
главное даже не в этом - с кем такого не бывает. Главное в том, что он
говорил во сне. Например: "Открытие торговых путей..." м-м... - невнятное
бормотание - "...стало поворотным моментом в истории развития империи..."
х-р-р... "Студент, отвечайте!"
Как град или мякина под цепом.
Услышав впервые сонное бормотание Дирка, Мендер замер на постели. Было
это перед самыми экзаменами, и то, что бормотал во сне Дирк, чертовски
напоминало билеты по экономической истории.
Тихонько встав, Мендер осторожно приблизился к постели Дирка, но
ничего, кроме нескольких отрывочных фраз о Шлезвиг-Гольштейне и
франко-прусской войне, более не разобрал, ибо Дирк уткнулся лицом в
подушку.
Новость, однако, распространилась немедленно - тихо, незаметно, но
неумолимо, как пожар в саванне.
...меж этих скал,
Где камень с камнем бешено плясал,
Рождалося внезапное теченье,
Поток священный быстро воды мчал...
Весь последующий месяц Дирка наперебой приглашали в гости, щедро
кормили и поили в надежде, что во сне он выдаст тайну билетов предстоящей
экзаменационной сессии. Но, странным образом, чем обильнее были яства и
чем тоньше вина, тем меньше он вещал в свою подушку.
Задачей Дирка было, не признаваясь в своих якобы необыкновенных
способностях, наивыгоднейшим образом использовать ситуацию. Поэтому он с
еще большей энергией и даже раздражением опровергал все и отказывался
говорить на эту тему.
И пять миль, изгибами излучин,
Поток бежал, пронзив лесной туман,
И вдруг, как бы усилием замучен,
Сквозь мглу пещер, где мрак от влаги звучен,
В безжалостный впадал он в океан.
И из пещер, где человек не мерял
Ни призрачный объем, ни глубину,
Рождались крики: вняв им, Кубла верил,
Что возвещают праотцы войну!
Так же яростно он отрицал, что слышит музыку во сне, и тем не менее
случайно напеваемые им во сне мотивы через пару недель кто-то превращал в
шлягеры. Впрочем, организовать это не составляло большого труда.
Итак, при минимальных усилиях Дирку вполне удавалось поддерживать
созданные о нем мифы. Он был ленив, поэтому предоставил доверчивым
простакам самим все делать за него. Лень была спасением, ибо если бы
кому-нибудь взбрело в голову с пристрастием изучить его паранормальные
деяния, немедленно возникли бы сомнения, потребовавшие объяснений. Но чем
туманнее и неопределеннее звучали его "пророчества", тем охотнее все
спешили принимать желаемое за действительное.
На первый взгляд казалось, что Дирк ничего от этого не имеет. Но для
нищего студента пообедать и выпить за чужой счет - не так уж мало, если
сесть да подсчитать.
Однако он всегда все отрицал.
И тем не менее снял в итоге неплохой навар.
И тень чертогов наслажденья
Плыла по глади влажных сфер,
И стройный гул вставал от пенья,
И странно слитен был размер
В напеве влаги и пещер.
- Святые небеса!.. - вздрогнул профессор и проснулся. Он действительно
задремал. Выпитое за обедом вино разморило его, а монотонный голос чтеца
окончательно убаюкал. Испуганно оглянувшись, профессор успокоился, увидев,
что вокруг ничего не изменилось. Слова поэмы Кольриджа медленно плыли в
согретом свечами воздухе, наполняя звуками тишину огромного зала.
Поежившись, профессор приготовился снова погрузиться в дремоту. Однако он
решил не выключаться полностью.
Стройно-звучные напевы
Раз услышал я во сне
Абиссинской нежной девы,
Певшей в ясной тишине,
Под созвучья гуслей сонных,
Многопевных, многозвенных,
Ливших зов струны к струне.
О когда б я вспомнил взоры
Девы, певшей мне во сне
О Горе святой Аборы...
Дирк все же дал уговорить себя на сеанс гипноза, во время которого он
должен был назвать все экзаменационные билеты предстоящей летней сессии.
Идею подал он сам, когда стал перечислять то, чего никогда, ни при
каких обстоятельствах, ни за что не сделал бы, разве только в крайнем
случае, чтобы наконец решительно доказать, что у него нет
сверхъестественных способностей, которые ему все время приписывают.
Подготовив таким образом почву, Дирк согласился на подобный
эксперимент: раз и навсегда доказать, что все распускаемые о нем слухи -
это нелепые выдумки, домыслы и еще Бог знает что. Хорошо, он в состоянии
гипноза напишет экзаменационные билеты с предполагаемыми вопросами, затем
запечатает их в конверт и сдаст на хранение в банк. Конверт будет вскрыт
только после экзаменов.
Неудивительно, что после этого Дирку стали поступать во множестве
предложения: за неплохое вознаграждение дать хоть одним глазком взглянуть
на билеты. Дирк был шокирован, назвав подобные предложения
_недостойными_...
Дух мой вспыхнул бы в огне,
Все возможно было б мне.
В полнозвучные размеры
Заключить тогда б я мог
Эти льдистые пещеры
Этот солнечный чертог.
Вскоре однокурсники, встречая Дирка в городе, заметили его мрачный и
озабоченный вид. Сначала он отмахивался от всяческих расспросов о причине
угнетенного вида, а затем невзначай кому-то поведал, что его матери
требуется весьма сложное зубопротезное лечение, стоящее немалых денег.
Какое именно, тут он не пожелал довериться посторонним, но признался, что
у них с матерью таких денег нет.
С этого момента обмен добровольных взносов в фонд лечения матери Дирка
на возможность познакомиться с экзаменационными билетами стал делом
простым и хорошо налаженным. Все шло как по маслу, без шума и ажиотажа.
Когда же выяснилось, что нужный протез может изготовить только лишь
один-единственный дантист, тоже выходец из стран Восточной Европы, ныне
проживающий в Малибу, то не понадобилось ни слова, ни намека, чтобы взносы
резко возросли.
Дирк по-прежнему отрицал свои сверхъестественные способности: их, мол,
у него никогда не было, он-де пошел на это, только чтобы развеять
заблуждения, но если кто-то продолжает верить в то, во что он не верит
сам, он готов дать ему шанс удостовериться еще раз, но против добровольных
взносов не возражал, ради бедной мамы разумеется.
Он верил, что с честью выйдет из этой ситуации. Он так полагал.
И крик пронесся б, как гроза:
Сюда, скорей сюда, глядите,
О как горят его глаза!
Экзаменационные билеты, которые Дирк записал под гипнозом, в сущности,
были плодом минимальных изысканий, которые под силу любому студенту, - он
просмотрел билеты прежних сессий, сопоставил с предполагаемыми нынешними,
а потом сделал выводы. Дирк не сомневался в высоком проценте совпадений,
что вполне могло удовлетворить доверчивых простаков, но добавил для
страховки небольшое количество оплошностей, чтобы все выглядело вполне
естественным и не вызвало подозрений.
Все, казалось, получилось наилучшим образом. Он так Думал.
Каково же было его потрясение, когда проданные им билеты поразительно
совпали с официально утвержденными кафедрой. Профессура была в шоке, а для
Дирка все закончилось изгнанием из колледжа и неприятным путешествием на
твердой задней скамье фургона "Черная Мария".
Да, совпадение было полным, слово в слово и до последней запятой.
Бывает же такое!..
Перед песнопевцем взор склоните,
И этой грезы слыша звон,
Сомкнемся тесным хороводом,
Затем, что он воскормлен медом
И млеком рая напоен!
А затем последовала свистопляска в прессе. Сначала его представили
мошенником, потом талантом, с тем чтобы снова изобличить как мошенника.
Споры длились с переменным успехом, пока прессе и публике не надоело и они
не накинулись на новый лакомый кусок - бильярдного шулера, умело
объегоривавшего своих партнеров в бильярдном клубе.
В течение последних лет Ричард не раз встречал Дирка, и каждый раз тот
приветствовал его сдержанной полуулыбкой, за которой сначала пряталось
опасение, что Ричард напомнит ему о каком-нибудь долге, а если этого не
происходило, то на его лице появлялись облегчение и надежда - авось
удастся выпросить самую малость. Частая смена Дирком фамилий
свидетельствовала о том, что Ричард был не единственным, кого он так
встречал.
И каждый раз Ричард чувствовал легкий укол жалости, глядя на того, кто
так ярко светил в замкнутом пространстве университетских аудиторий и столь
померк при свете обычного дня. Ему снова вспомнился подчеркнуто небрежный
вопрос профессора о Дирке, заданный как бы невзначай.
Ричард посмотрел на слегка похрапывавшего профессора, настороженно
молчавшую маленькую Сару, на темную перспективу зала в неверном мерцании
свечей, на портреты министров и поэтов, украшавшие стены, и неприятный
отсвет их улыбок, на декана филологического факультета, напевно
декламировавшего поэму, и на саму поэму "Кубла Хан" в его руках. Наконец,
бросив осторожный взгляд на часы, Ричард снова откинулся на спинку стула.
Чтец начал вторую и самую загадочную часть поэмы...
Это был последний вечер в жизни Гордона Уэя, а его беспокоило лишь
одно: будет или не будет дождь в конце недели. Метеорологическая служба
обещала переменную облачность, ночью туман и ясную, хотя и холодную,
погоду в пятницу и субботу. В воскресенье во второй половине дня местами
возможны дожди. Как раз когда все будут возвращаться в город.
Все, кроме Гордона Уэя.
Но об этом в метеосводке ни слова, да и не могло быть. А вот гороскоп -
это другое дело. Но он сбивал с толку туманными намеками, предсказывал
необычную активность планет в его знаке зодиака, предупреждал о
необходимости четко отличать мнимо желаемое от абсолютно необходимого и
советовал, принимая решения по личным и служебным вопросам, действовать со
всей ответственностью и честно. Об одном умолчал гороскоп: еще до исхода
дня Гордон Уэй будет мертв.
Свернув близ Кембриджа с автострады, он остановился перед небольшой
автозаправочной станцией, чтобы наполнить бак бензином, но из машины вышел
не сразу, а сначала закончил разговор по телефону.
- О'кей, я позвоню тебе завтра, - сказал он, заканчивая, - или даже
сегодня вечером. А то может, сама мне позвонишь? Я буду в коттедже
примерно через полчаса. Да, я знаю, насколько важен для тебя этот проект.
Хорошо, я понимаю, что это важно, давай поставим на этом точку. Он нужен
тебе и он нужен мне. Конечно, нужен. Разве я сказал, что мы перестанем его
поддерживать? Просто я считаю, что он слишком дорого обойдется и ко всему
этому мы должны подойти со всей ответственностью и честно. Послушай,
почему бы тебе не приехать сюда, мы могли бы все обговорить? Да, да, я
знаю. Понимаю. Подумай об этом, Кэйт. Поговорим позже. Пока.
Положив трубку, он еще какое-то время сидел в машине.
Это был большой, просторный серебристо-серый "мерседес" - из тех, что
так любят показывать в целях рекламы, и не только автомобилей. Гордон Уэй,
брат Сьюзан Уэй, босс Ричарда Мак-Даффа, - очень богатый человек,
основатель и владелец фирмы "Передовые технологии Уэя-2". Головная фирма
обанкротилась по самой банальной причине, проглотив все его деньги. К
счастью, ему удалось создать новую.
"Банальная причина" означала, что он стал заниматься компьютерами
тогда, когда уже каждый школьник в стране потерял интерес к ящику, который
то и дело выходит из строя. Вторая фирма Гордона Уэя занималась уже не
компьютерами, а их программным обеспечением. В результате создания двух
пакетов программной документации, а "Гимн" ПТУ-2 - один из них (второй,
еще более перспективный, так и не был закончен), компания "Передовые
технологии" стала единственной английской компьютерной - фирмой, которая
упоминалась в одной строке с американскими "Майкрософт" и "Лотос". Строка
эта смело могла стать длиннее за счет ПТУ-2, но пока это только начало.
Как бы то ни было, но "Передовые технологии Уэя" уже заняли свое место на
рынке. А он стал хозяином процветающей фирмы.
Гордон вложил дискету в стереопроигрыватель. Она вошла с мягким
приятным щелканьем, и через мгновение из восьми отлично настроенных
колонок в салоне машины зазвучало "Болеро" Равеля. Звук был мягким,
объемным и достаточно сильным даже для просторов городского катка. Гордон
легонько отбивал такт пальцами по рулевому колесу, поглядывая на щиток,
где с экрана приветливо мигали огоньки и возникали крохотные забавные
фигурки. Спустя какое-то время Гордон наконец сообразил, что это станция
самообслуживания и он никого не дождется. Он вылез из машины.
Наполнить бак заняло две минуты. Держа в руках патрубок, он ежился и
приплясывал от ночного холодка. Закончив заправку, Уэй направился к
небольшому неказистому киоску, где расплатился с кассиром за бензин и
купил еще парочку местных автомобильных карт. Он сам не заметил, как
разговорился с кассиром о перспективах компьютерной индустрии на ближайший
год и высказал предположение, что параллельная обработка данных - это ключ
к интуитивным находкам в области программного обеспечения, хотя есть
немалые сомнения, что исследования по созданию искусственного интеллекта
сами по себе, особенно на основе языка ПроЛог, станут в обозримом будущем
стимулом создания серьезных коммерческих перспективных систем, по крайней
мере на персональных компьютерах. Столь увлекавшие Гордона Уэя перспективы
компьютеризации меньше всего волновали кассира.
- Этот тип просто любил поговорить, - расскажет он потом полиции. -
Если бы я ушел в туалет и просидел там минут десять, он продолжал бы
говорить все это моему кассовому аппарату, а если бы я задержался еще на
пятнадцать минут, даю голову на отсечение, что кассовый аппарат не
выдержал бы и удрал. Да, я уверен, что это он, - добавил кассир, глядя на
фотографию Гордона Уэя. - Правда, я сначала не сразу узнал его, потому что
тут у него рот закрыт.
- Вы уверены, что больше вам ничего не бросилось в глаза? - настаивал
полицейский. - Ничего не показалось странным в тот вечер?
- Нет, я уже вам сказал. Клиент как клиент, вечер как вечер.
Полицейский странно посмотрел на него.
- Кстати, если бы я вдруг сделал вот так... - Он неожиданно скосил
глаза к переносице, высунул язык и стал приплясывать, крутя указательными
пальцами в ушах. - Что бы вы на это сказали?
- Ну, - нерешительно промолвил кассир, пятясь назад, - сказал бы, что у
вас крыша поехала, вот и все.
- Отлично, - удовлетворился полицейский и спрятал записную книжку. - А
то у разных людей бывает разное представление о том, что странно, а что
нет. Если вчерашний вечер был для вас, как всякий другой, и ничего
странного в нем не было, тогда я шишка под носом у турецкого бея. Нам
потом понадобятся ваши письменные показания, сэр, а пока спасибо, что
потратили на нас ваше драгоценное время.
Но разговор этот еще впереди.
А пока Гордон, сунув карты в карман, направился к своему автомобилю.
Освещенный тусклым светом фонарей в тумане, с бисеринками влаги на
серебряном капоте, он выглядел шикарным и очень дорогим автомобилем марки
"Мерседес-Бенц". Гордон на мгновение поймал себя на том, что всегда мечтал
иметь такую машину, но, не успев зацепиться за что-либо, чтобы развить
дальше эту мысль, вдруг понял, что в его голове все вращается по какому-то
замкнутому кругу, и почувствовал себя подавленным и растерянным.
С удовлетворением хозяина он похлопал по крылу машины и, обойдя ее,
заметил плохо закрытый багажник. Нажав на крышку багажника, он порадовался
мягкому надежному защелкиванию, говорящему об отличной пригонке деталей.
Все же не утеряно еще уважение к таким ценностям, как высокое качество и
профессионализм. Вспомнив вдруг, что ему надо обговорить с Сьюзан массу
вопросов, Гордон сел в машину.
Вырулив на шоссе, он набрал номер телефона сестры.
- "...если вы оставите сообщение на автоответчике, я перезвоню вам.
Возможно".
Гудок.
- Сьюзан, привет, это Гордон, - начал он, неудобно прижав трубку плечом
к уху. - Я на пути в коттедж. Сегодня э-э... четверг, сейчас вечер...
э-э... точнее восемь часов сорок семь минут. На дорогах туман. Послушай, в
конце недели я жду этих ребят из Штатов, которые собираются
провентилировать вопросы распространения пакета документации
"Гимна"-Версия 2, ее рекламы и прочего. Я не люблю просить тебя о
некоторых вещах, но ты знаешь, приходится, как вот сейчас.
Я хочу быть уверенным, что Ричард этим займется. Я хочу сказать,
по-настоящему займется. Я могу сам попросить его, но он мне, разумеется,
ответит: "Да, конечно", как всегда отвечает... О черт, у этого грузовика
чертовски сильные фары, не может, болван, пригасить их... Чудо, что я еще
не валяюсь где-нибудь в канаве, что было бы совсем некстати, оставив свои
последние слова на ленте автоответчика. Не понимаю, почему у этих
трейлеров нет автоматической регулировки света фар. Ты не можешь записать
мое поручение для Сьюзан - не для тебя, конечно, а для моего секретаря
Сьюзан. Чтобы она послала от моего имени письмо одному типу в Департаменте
окружающей среды и сообщила, что мы обеспечим технику, а он пусть
позаботится о лицензии. Это будет для всеобщего блага, тем более что он
мне кое-чем обязан, к тому же почему не дать пинка бюрократам из Си-Би-И.
Пусть скажет им, что я вот уже целую неделю веду переговоры с
американцами.
Да, это мне напомнило, черт побери, о ружьях. Надеюсь, я не забыл
захватить их. Что с этими американцами, почему им так хочется пострелять в
моих зайцев? Я Купил маршрутные карты местности, может, удастся уговорить
их совершать долгие пешие прогулки, это так полезно, и тогда они забудут о
зайцах. Мне так жаль бедных зверюшек. Надо будет к их приезду раздобыть
запретительные знаки вроде тех, что я видел у них в Беверли-Хиллс:
"Осторожно, вооруженная охрана".
Сделай заметку для Сьюзан - не для тебя, конечно, а для моей секретарши
- заказать для меня такой знак на костыле, чтобы можно было воткнуть его в
землю, костыль не очень высокий, чтобы зайцы тоже могли прочитать.
Да, о чем еще.
Ага. О Ричарде и "Гимне"-Версия 2. Эта штука через две недели должна
пройти испытания в производственных условиях. Он заверяет меня, что все
идет отлично. Но каждый раз, когда я застаю его за компьютером, на экране
вертится кушетка. Он говорит, что это важная концептуальная модель, а для
меня это просто мебель. Людей, которые собираются купить музыкально
оформленную финансовую отчетность, не может интересовать вертящаяся
кушетка. Я также не считаю, что к карте эрозии Гималаев подходит квинтет
флейт.
А что касается проекта Кэйт, то признаюсь тебе, Сьюзан, я не могу
скрыть своего беспокойства, во что он нам обходится, если подсчитать
оплату персонала и машинное время. Возможно, это перспективный,
долгосрочный проект, но пока это всего лишь возможность такового, и нам
следует тщательно оценить его, проверить и убедиться, что это не
надувательство. Подожди, я слышу какой-то странный шум в багажнике.
Кажется, я его достаточно хорошо закрыл.
Ну ладно, теперь о главном.
Меня беспокоит Ричард. Лишь один человек может узнать, занимается он
важным для нас делом или витает в облаках. Этот человек ты. Именно ты,
Сьюзан, моя сестра, а не Сьюзан, моя секретарша, понимаешь?
Поэтому прошу тебя, Сьюзан, хотя мне очень не хочется этого делать,
помоги мне. Уговори Ричарда, убеди его в том, как это важно для нас. Он
должен понять, что "Передовые технологии Уэя" - это развивающееся,
перспективное коммерческое предприятие, а не игровая площадка для
теоретиков. С ними всегда проблемы. Ухватятся за великую идею и требуют
под нее долгосрочные кредиты, а сами занимаются топографией собственного
пупка.
Прости, но мне кажется, я должен закрыть багажник. Подожди одну минуту.
Он положил телефонную трубку на сиденье, подрулил к обочине, остановил
машину и вышел. Когда, обойдя ее, он подошел к багажнику, тот внезапно
открылся и из него поднялся человек.
Он дважды выстрелил в Гордона из двуствольного охотничьего ружья,
лежавшего в багажнике, и тут же исчез.
Удивление, которое испытал Гордон Уэй от своей внезапной смерти, не
идет ни в какое сравнение с тем, что последовало дальше.
- Входите, дорогой друг, входите.
Дверь в дальнем углу Второго дворика открывалась на узкую деревянную
лестницу, на верхней площадке которой находилась квартира профессора. На
площадке было темно, хотя она обычно освещалась, как помнил Ричард,
довольно сносно, когда горел свет. Но на сей раз света не было. Кроме
того, входная дверь оказалась запертой. Профессор не сразу нашел ключ в
увесистой связке, похожей на грозное оружие воина ниндзя, которым без
труда можно пробить сквозную дыру в толстом стволе векового дерева.
Профессорские квартиры в старых университетских зданиях имели двойные
двери, разделенные подобием тамбура. В наружной прочной дубовой двери,
окрашенной в серый цвет, имелись щель для писем и врезной английский
замок. Ключ от своей двери профессор нашел довольно быстро.
Открыв замок, он распахнул перед гостем дверь, но за нею оказалась еще
одна - самая обыкновенная белая панельная дверь с медной ручкой.
- Входите, входите, - повторил он, пропуская гостя вперед, а сам стал
шарить рукой по стене в поисках выключателя. Пока он искал его, комнату
освещал лишь отблеск догоравших углей в камине. Багровые всполохи играли
на стенах и мебели. Когда вспыхнул электрический свет, очарование
таинственности исчезло. Профессор на мгновение застыл на пороге, словно
хотел в чем-то удостовериться, прежде чем войти, а потом засуетился и
почти радостно ступил в комнату.
Она была довольно просторной, с деревянными панелями, со старой, не
лишенной благородства мебелью, создававшей атмосферу уюта. У дальней стены
стоял большой, видавший виды письменный стол красного дерева, с толстыми
уродливыми ножками, на котором лежали груды книг, папок и просто бумаг.
Отдельно, как бы на особом месте, стояли старые канцелярские счеты.
Рядом со столом была старинная, времен Регентства, конторка, которая
представляла бы собой немалую антикварную ценность, если бы не следы
варварского обращения с ней. Тут же пара изящных стульев восемнадцатого
века и внушительных размеров викторианский книжный шкаф.
Это была типичная гостиная в доме университетского профессора - на
стенах карты, старинные гравюры, на полу потертый ковер и все признаки
того, что десятилетиями здесь ничего не менялось. Двери вели, насколько
Ричард помнил по прежним визитам, одна - в кабинет, уменьшенное подобие
гостиной, но еще больше загроможденный книгами и бумагами, с мебелью еще
более ветхой и ценной, которая, казалось, рассыплется в прах при первом
неосторожном толчке, со следами от чашек с горячим чаем или кофе на
благородной поверхности и самими чашками, использованными и забытыми.
Вторая дверь вела в небольшую, но неплохо оборудованную кухню, из которой
по узкой внутренней лестнице можно было подняться в ванную комнату и
спальню профессора.
- Устраивайтесь поудобнее на кушетке, - гостеприимно пригласил
профессор. - Хотя, боюсь, это едва ли удастся. Когда я на нее сажусь, мне
кажется, что она набита капустными листьями, ножами и вилками. - Он
внимательно посмотрел на гостя. - А у вас есть удобная кушетка?
- О да, - рассмеялся Ричард. Его позабавил вопрос профессора.
- Да? - серьезно переспросил профессор. - Вы не скажете, где вам
удалось ее достать? Мне ни разу в жизни не удавалось найти хорошую
кушетку. А вам ваша нравится, она удобна?
Он с некоторым недоумением вдруг уставился на небольшой серебряный
поднос с тремя стаканами и графином, в котором еще осталось немного
красного вина.
- Странно, что вы меня спрашиваете о кушетке, профессор, - удивился
Ричард. - Дело в том, что мне так и не удалось проверить, удобна она или
нет.
- Весьма осмотрительно с вашей стороны, - искренне обрадовался
профессор, - весьма, мой друг.
С этими словами он снял наконец пальто и красную лыжную шапочку.
- Я с удовольствием сделал бы это, - поспешил объяснить Ричард, - но
кушетка застряла на лестничной клетке. Насколько я понял, грузчикам
удалось втащить ее на лестницу, но она вдруг застряла. Ее двигали и
поворачивали и так и эдак, но она не проходила. И что совсем уже странно,
грузчики обнаружили, что не могут снова снести ее вниз. Невероятно!
- Да, странно, - согласился профессор. - Мне никогда не доводилось
иметь дело с математикой необратимого, тем более в таких случаях, как ваш
с кушеткой. Это, возможно, новое направление в математике. А вы не
обращались к специалистам по геометрии пространства?
- Я сделал лучше. Я пригласил соседского мальчишку, который в
семнадцать секунд справляется с кубиком Рубика. Он целый час сидел на
лестнице, изучая положение кушетки и наконец, вынес приговор: она
безнадежно застряла. Правда, он успел уже повзрослеть, научился
разбираться в девочках, но загадку кушетки ему так и не удалось разгадать.
- Продолжайте, мой друг, этот случай меня чрезвычайно заинтересовал.
Только прежде скажите: чем вас угостить? Возможно, портвейн? Или коньяк?
Советую портвейн, он лучше, заложен в погреба колледжа в 1934-м, один из
самых тонких букетов, я уверен. К тому же коньяка у меня нет. Или кофе?
Пожалуй, лучше начать с вина. Есть великолепное Марго, давно хотел-открыть
бутылку, да случай не представлялся. Хотя оно должно прежде постоять
открытым час или два. Это ни в коем случае не означает, что я не... нет,
нет, - поспешно добавил он, - лучше сегодня не открывать Марго. В другой
раз...
- Я предпочел бы чай, - успокоил его Ричард. - Если, конечно, он у вас
есть.
Профессор удивленно поднял брови:
- Вы уверены?
- Мне предстоит вести машину.
- О конечно. Тогда я отлучусь на пару минут на кухню. Пожалуйста,
продолжайте ваш рассказ, мне оттуда слышно. Расскажите о вашей кушетке и
чувствуйте себя удобно на моей. Как давно она застряла? - спросил
профессор из кухни.
- Недели три тому назад, - ответил Ричард, усаживаясь на профессорскую
кушетку. - Я, конечно, мог бы распились ее на части и выбросить вон, но не
могу смириться с тем, что нет иного, логического решения. Это также навело
меня на мысль о том, что, прежде чем покупать мебель, следует проверить,
войдет ли тот или иной предмет в вашу квартиру, не застрянет ли он на
лестнице и не упрется ли неожиданно в выступ стены. Поэтому я смоделировал
на компьютере эту задачу в трех измерениях, но пока ответ один...
- Какой же? - громко крикнул профессор, наливая воду в чайник.
- Что решения нет. Я дал задание вычислить движения, которые сдвинули
бы с места застрявшую кушетку, и получил ответ, что это невозможно. Я
спросил: "Как же так?" Компьютер проверил, что решения нет. Тогда я дал
задание вычислить, как поместить кушетку в ее нынешнее положение, и тут
началась мистика. Компьютер прежде всего выдал ответ, что это невозможно и
кушетка не могла оказаться там, где она оказалась. Для этого, мол, надо
было бы передвинуть стены. В таком случае ошибка допущена при возведении
стен. - Ричард печально вздохнул. - Или в моей программе. А вы как
думаете?
- Вы женаты? - спросил из кухни профессор.
- Что? А, понимаю. Вот уже месяц как застряла кушетка. Нет, я не женат
в полном смысле этого слова, но у меня есть девушка.
- Какая она? Чем занимается?
- Она виолончелистка. Кушетка действительно играет здесь некоторую роль
и была предметом спора. Но поскольку она застряла, девушка вернулась к
себе, пока я все не улажу. Она...
Ричард вдруг печально умолк, встал и потерянно заходил по комнате.
Наконец он остановился перед почти погасшим камином, поворошил угли и
подбросил пару поленьев, потому что в комнате заметно похолодало.
- Она - сестра Гордона Уэя, - наконец сказал он. - Но они с братом
очень разные. Боюсь, она терпеть не может компьютеры и не одобряет
отношение своего брата к деньгам. Я не осуждаю ее за это, хотя она и
доброй половины всего не знает.
- Какой именно половины?
Ричард вздохнул:
- Речь идет о проекте программы, который помог компании ее брата встать
на ноги. Назывался он "Разум" и по-своему стал сенсацией.
- А что же это за проект?
- В некотором роде что-то похожее на программу "задом наперед".
Странно, что самые блестящие идеи - это, в сущности, старые идеи,
перевернутые задом наперед. Видите ли, уже было написано несколько
программ, помогающих находить решение путем упорядочения и анализа всех
имеющихся данных таким образом, что потом они сами приводят к правильному
решению. Правда, у такого метода был один недостаток: должным образом
упорядоченные данные и проанализированные факты не всегда приводили к
решению, которое вам хотелось получить.
- Да-а-а... - задумчиво протянул из кухни профессор.
- Великой задумкой Гордона было создать программу, которая сначала бы
определяла, какое решение вы хотите получить, а уж потом вводила данные
для такого решения. Задачей программы, которая решалась довольно просто,
было создать схему для логически вероятных шагов, способных связать
посылки с выводами.
Должен сказать, что все прошло отлично. Гордон смог купить "порше",
хотя практически был банкротом и не умел как следует водить машину. При
оформлении кредита даже его банкир не смог ни к чему придраться. Он не
заподозрил ничего даже тогда, когда через три недели Гордон сам
аннулировал соглашение о кредите.
- Ну и дела. Программа, конечно, имела огромный коммерческий успех?
- Нет. Нам не удалось продать ни единого экземпляра.
- Вы удивляете меня, мой друг. Ведь это настоящее золотое дно?
- Да, было, - нерешительно произнес Ричард. - Но весь проект целиком,
со всеми потрохами, был куплен Пентагоном. Эта сделка заложила прочную
финансовую основу корпорации "Передовые технологии Уэя". Моральные же ее
стороны оставляют желать лучшего. Недавно я проанализировал немало
аргументов, выдвинутых в пользу проекта звездных войн, и если знать, что
тебе нужно, алгоритм абсолютно ясен. Настолько, что, наблюдая политику
Пентагона в последние два года; мне кажется, я могу с уверенностью
утверждать, что американский военный флот использует версию 2.00 этой
программы, в то время как воздушные силы по каким-то своим причинам
воспользовались версией 1.5, испытанной в производственных условиях.
Странно, не так ли?
- У вас есть хотя бы копия?
- Конечно, нет, я не имею к этому никакого отношения. Когда Пентагон
что-то покупает, он подбирает все подчистую. Каждый код, каждую дискету,
каждую записную книжку. Я был рад, что мы избавились от нее, если это
действительно так. Я занят собственными проектами.
Ричард снова поворошил угли в камине и вдруг подумал, что он здесь
делает. Ведь его ждут неотложные дела. Гордон наседает на него с
подготовкой новой суперверсии "Гимна", способной превзойти Макинтош-2, а
он практически забросил эту работу, так же как и проект превращения
биржевой информации в цифровую музыкальную. Сначала Ричард решил, что
Гордон просто шутит, но того так увлекла эта идея, что он настаивал на ее
воплощении. Эта работа тоже должна была быть закончена, но, увы, до этого
еще далеко. Тут вдруг Ричард сообразил, зачем он здесь.
Что же, это был приятный вечер, хотя Ричард не понял, почему профессор
так стремился его увидеть. Он взял со стола пару книг. Письменный стол,
без сомнения, служил профессору также и обеденным, потому что на книгах не
было пыли, из чего следовало, что их часто перекладывали с места на место.
Видимо, думал Ричард, живущие в замкнутом мирке Кембриджа временами
остро нуждаются в наши дни в дружеском общении с кем-нибудь из внешнего
мира. Его хозяин симпатичный старикан, но на обеде в колледже он заметил,
что многие из коллег профессора с трудом воспринимают его эксцентричные
выходки, ибо сыты по горло своими собственными. Мысли о Сьюзан беспокоили
его, но он уже привык к ним. Ричард полистал книги.
В одной, старинной на вид, рассказывалось об аббатстве в Борли, самом
таинственном месте в Англии, известном своими привидениями. Корешок книги
изрядно потерся, фотографии были такими блеклыми и стертыми, что почти
ничего нельзя было на них разглядеть. Наиболее удачная из них,
изображавшая привидение, оказалась фотографией автора, как гласила
подпись.
Вторая, поновее, оказалась путеводителем по островам Греции. Он
рассеянно полистал ее, и вдруг из нее выпал клочок бумаги.
- Вам какой чай, "Эрл Грей" или китайский? - крикнул из кухни
профессор. - Или хотите "Дарджилинг", "Пи-Джи Типс"? Чай в пакетиках и не
очень свежий.
- "Дарджилинг", если можно, - ответил Ричард и поднял с пола бумажку.
- Молоко? - спросил профессор.
- Э-э... Пожалуйста.
- Один кусок сахара или два?
- Один, пожалуйста.
Ричард снова вложил бумажку в книгу, но вдруг заметил, что на ней
что-то написано. С удивлением он прочел небрежно сделанную запись:
"Посмотрите на эту обыкновенную серебряную солонку, посмотрите на эту
шапочку".
- Сахар?
- Что? - вздрогнул и переспросил Ричард и быстро положил книгу на стол.
- А это я проверяю, слушаете вы меня или нет, - озорно крикнул из кухни
профессор.
Он появился, сияющий радушием, с небольшим подносом в руках, на котором
стояли две чашки с чаем. Но внезапно он выронил поднос. Чай пролился на
ковер, одна из чашек разбилась, а другая закатилась под стол. Профессор,
побледнев, с застывшим взглядом прислонился к дверному косяку.
В полном молчании шли минуты. Ричард был настолько обескуражен
случившимся, что на мгновение растерялся, но наконец неуклюже бросился
помогать. Старик извинился за свою неловкость, но Ричард поторопился
усадить его на кушетку.
- С вами все в порядке? - растерянно спрашивал он. - Вызвать врача?
Профессор махнул рукой.
- Все в порядке, - наконец решительно заявил он. - Я чувствую себя
отлично. Хотя мне показалось, что я слышал шум. Это он так напугал меня.
Пустяки, просто, должно быть, я угорел от ароматов чая. Дайте мне
отдышаться. Я думаю, глоток э-э-э... вина взбодрил бы меня. Извините, я не
хотел вас напугать.
Он указал рукой на графин с вином. Ричард поспешил налить немного вина
в стакан и поднес ему.
- Что за шум? - спросил он, удивляясь, что же могло так напугать
старика.
Вдруг над головой действительно послышались шум и странные звуки,
похожие на тяжелое дыхание.
- Это... - пролепетал профессор. На ковре было пятно от пролитого вина
и осколки разбитого стакана. - Вы слышали? - испуганно прошептал он.
- Да, слышал.
Казалось, ответ Ричарда успокоил беднягу.
Ричард же с опаской смотрел на потолок.
- Там кто-то есть? - спросил он, понимая, насколько нелепо звучит
вопрос, но он не мог не задать его.
- Нет, - ответил профессор таким тихим и полным ужаса голосом, что
Ричард не на шутку испугался. - Никого. Там никого не должно быть.
- Но тогда?..
Профессор с трудом поднялся с кушетки. В нем снова появились былая
бодрость и решимость.
- Я должен подняться наверх, - тихо сказал он. - Должен. Пожалуйста,
оставайтесь здесь и ждите меня.
- Послушайте, что все это значит? - заволновался Ричард, решительно
встав между профессором и дверью. - Это воры? Я пойду с вами. Я уверен,
что это просто ветер или еще что-нибудь.
Ричард сам не понимал, почему он говорит такое. Было совершенно ясно,
что ветер здесь ни при чем, да и вообще что-либо похожее на ветер тоже.
Разве мог бы ветер топать или тяжело дышать?
- Нет, - вежливо, но твердо промолвил профессор, стараясь обойти его. -
Я сам должен это сделать.
Ричарду ничего не оставалось, как в полной растерянности последовать за
ним в небольшой коридорчик, за которым находилась кухня. Из нее наверх
вела лестница темного дерева, ступени которой были изрядно повреждены и
поцарапаны.
Профессор включил свет. Голая, без абажура лампочка на верхней площадке
светила слабо. Старик, мучимый мрачными предчувствиями, укоризненно
посмотрел на нее.
- Ждите меня здесь, - сказал он Ричарду и стал подниматься по лестнице,
но на первых двух ступеньках остановился, обернулся и снова посмотрел на
гостя. Лицо профессора стало необыкновенно серьезным.
- Мне очень жаль... - промолвил он. - Вы невольно соприкоснулись с
одной из самых тяжелых сторон моей жизни. Но теперь ничего уже не
поделаешь, вы втянуты, к великому моему сожалению, и поэтому я должен кое
о чем попросить вас. Я не знаю, что меня ждет, вернее точно не знаю. Не
знаю, по собственной ли глупости я навлек это на себя из-за... как бы это
сказать... моих увлечений, или просто стану невинной жертвой. Если первое,
то я буду подобен врачу, который не хочет бросить курить, или же экологу,
не желающему отказаться от автомобиля. Однако надеюсь, все это не затронет
вас.
Я хочу попросить вас о следующем. Когда я вновь спущусь сюда, если,
конечно, это произойдет, и что-то в моем поведении покажется вам странным,
вы должны немедленно броситься на меня, скрутить мне руки и прижать меня к
полу. Вы поняли? Вы должны помешать мне сделать то, что я попытаюсь
сделать.
- А как я узнаю?.. - встревожился Ричард. - Простите, я не хотел, чтобы
это звучало так глупо, но как я узнаю?..
- Вы узнаете, - успокоил его профессор. - А теперь ждите меня, в
гостиной. Старайтесь держаться поближе к двери.
Обескураженный Ричард покачал головой и отступил, пропуская профессора.
Затем он сделал так, как тот его просил. Из глубины большой неубранной
гостиной он прислушивался к тому, как медленно, ступенька за ступенькой,
поднимался по лестнице профессор.
Его шаги были тяжелыми и размеренными, как ход больших старых часов.
Ричард слышал, как он поднялся на площадку. Здесь шаги затихли, он
остановился. В наступившей тишине текли секунды - пять, может, десять или
двадцать. Затем послышалось тяжелое движение и снова чье-то дыхание, так
перепугавшее профессора.
Ричард быстро подошел к двери, но не открыл ее. Холод в гостиной
подавлял и пугал его. Он тряхнул головой, стараясь прогнать неприятное
чувство подавленности, но вдруг, затаив дыхание, услышал, как профессор
так же медленно и осторожно, дюйм за дюймом, пересекает небольшую
площадку, чтобы снова остановиться.
Спустя несколько секунд послышался скрип медленно отворяемой двери.
Она, кажется, открылась настежь.
Потом очень долго было так тихо, будто наверху ничего не происходило.
Наконец дверь тихонько закрылась.
Шаги снова пересекли площадку и замерли. Ричард, немного отступив от
двери, не отрывал от нее глаз. Шаги слышались уже на лестнице, такие же
осторожные и тихие. Наконец внизу они смолкли. Через несколько секунд
повернулась ручка двери и в гостиную вошел профессор. Он был спокоен.
- Все в порядке, - сказал он тихо. - Это всего лишь лошадь. Она в
ванной.
Ричард, не раздумывая, набросился на профессора и повалил его на пол.
- Нет, нет! - задыхаясь, взмолился профессор. - Отпустите, слышите, со
мной все в порядке, черт побери! Это всего лишь самая обыкновенная лошадь,
вот и все.
Он довольно легко высвободился из рук вконец растерявшегося Ричарда и
сел, отдуваясь и приглаживая свои жидкие волосы. Ричард продолжал
настороженно стоять над ним, чувствуя себя все глупее и глупее. Наконец он
отступил назад и позволил профессору подняться. Тот встал и сел на стул.
- Всего лишь лошадь, - повторил профессор, - но все же благодарю вас,
что поймали меня на слове. - Он отряхнул одежду.
- Лошадь? - машинально повторил Ричард.
- Да, - подтвердил профессор.
Ричард вышел в коридор и снова вернулся.
- Лошадь? - недоуменно переспросил он.
- Да, лошадь, - опять пояснил профессор. - Подождите... - остановил он
Ричарда, увидев, что тот направился к двери, видимо, желая сам все
проверить и убедиться. - Оставьте ее в покое. Это ненадолго.
Ричард с недоумением посмотрел на профессора:
- Вы утверждаете, что у вас в ванной комнате лошадь, и спокойно, как в
песенке Биттлзов, повторяете: "Это ненадолго". Как вас понимать,
профессор?
Профессор смущенно глядел на него.
- Послушайте, мне очень жаль, что... э-э-э... я напугал вас, но это все
пустяки. Такое случается, мой дорогой друг, поэтому не стоит
расстраиваться. Со мной бывало и не такое, и неоднократно. Случалось и
похуже. Я скоро ее выпущу. Не стоит думать об этом. Давайте лучше выпьем
для поднятия духа.
- Но... как она попала туда?
- Видите ли, в ванной было открыто окно. Должно быть, она попала туда
таким образом.
Ричард, подозрительно прищурившись, смотрел на профессора, что он делал
и, видимо, будет делать еще не раз.
- Вы все это нарочно придумали, не так ли? - мрачно произнес он.
- Что именно, друг мой?
- Я не верю, что в вашей ванной лошадь, - неожиданно для самого себя
выпалил Ричард. - Я не знаю, что там, чем вы занимаетесь и что означает
весь этот вечер, но, черт побери, я не верю, что в вашу ванную комнату
через окно забралась лошадь.
И, не обращая внимания на протесты профессора, он решительно покинул
гостиную.
Ванная комната была относительно небольшой.
Стены, отделанные панелями из темного дуба, были бесценными и
соответствовали общему стилю старой архитектуры университетского здания, а
в остальном все, как в любой ванной комнате у человека среднего достатка.
Старый линолеум в черно-белую шашечку, но с трещинами, пятнами и
щербинками, фаянсовая раковина с полочкой для зубных щеток и пасты, а над
нею варварски привинченный к древним панелям шкафчик с зеркалом в
металлической оправе. Похоже, шкафчик периодически красили в белый цвет,
ибо оправа зеркала была местами замазана белой краской. В одном углу
находился старомодный унитаз с чугунным бачком и цепочкой, в стене -
старый кремового цвета встроенный шкафчик, а рядом такой же старый венский
стул, на котором лежала аккуратная стопка довольно ветхих махровых
полотенец. В ванной комнате, почти полностью занимая ее, стояла большая
лошадь.
Ричард уставился на лошадь, а она - на него. Взгляд ее был оценивающим.
Ричард слегка покачнулся, лошадь осталась неподвижной. Вскоре она, однако,
перевела взгляд с Ричарда на кремовый шкаф. Казалось, она если и не была
вполне довольна обстановкой, в которой очутилась, то по крайней мере уже
смирилась с ней. Во всяком случае, здесь ее пока никто особенно не
тревожил. Еще Ричарду показалось, что она... впрочем, что показалось?..
Бледный свет луны, лившийся в окно, хорошо освещал лошадь. Окно ванной
действительно было открыто, но оно было слишком мало, да к тому же на
втором этаже. То, что лошадь таким образом проникла в дом, казалось просто
невероятным.
Было в этой лошади что-то странное, но что именно, Ричард так и не смог
определить. В сущности, самым странным в ней было прежде всего то, что она
находилась в ванной профессорской квартиры. Вот, наверное, и все.
Ричард осторожно протянул руку и попробовал потрепать лошадь по холке.
Шерсть была лоснящейся, упругой - видимо, за животным хорошо ухаживали.
Блики лунного света странно преобразили ее. Лунный свет всегда коварен.
Почувствовав прикосновение руки человека, лошадь тряхнула гривой, но,
кажется, не возражала, чтобы ее погладили.
После первого успеха Ричард отважился потрепать ее по холке еще раз и
даже почесал за ушами и под мордой. И тут он вдруг разглядел, что в ванной
комнате есть еще одна дверь. Она была в дальнем углу. Осторожно обойдя
лошадь, он подошел к двери и легонько нажал на нее плечом.
Дверь отворилась, и Ричард очутился в спальне профессора. Небольшая
комната была загромождена книгами и старой обувью. У стены стояла узкая
кровать. Еще одна дверь из спальни выходила на лестничную клетку.
Ричард заметил, что дощатый пол площадки тоже сильно поцарапан и
местами просто поврежден. Царапины и повреждения были такого же характера,
что и на лестнице. Это наводило на мысль, что лошадь насильно втаскивали
по ступеням. Ричард не хотел бы оказаться на месте чудака, который
проделал это, да и на месте лошади тоже, но вероятность того, что все было
именно так, он не исключал.
Но зачем? Ричард еще раз посмотрел на лошадь. Она ответила ему
взглядом. После этого Ричард наконец спустился вниз.
- Признаюсь, вы были правы, - сказал он профессору. - В вашей ванной
действительно находится лошадь, а посему я согласен выпить немного вина.
Он налил себе, а потом профессору, который, задумчиво глядя на пламя в
камине, ждал, когда ему снова наполнят стакан.
- Я выпил уже три порции, - пояснил профессор, став разговорчивее. - Я
не знал почему, а теперь вспомнил. Вы спросили меня, можно ли вам прийти с
подругой, но пришли один. Наверное, все из-за этой кушетки. Что ж, такое
бывает. О, не так много, а то прольется через край!..
Все вопросы, связанные с лошадью, мигом вылетели у Ричарда из головы.
- Неужели я просил вас об этом? - воскликнул он.
- Да. Я теперь вспомнил. Вы перезвонили мне и спросили, не возражаю ли
я. Я хорошо это помню. Я сказал, что буду очень рад, и говорил правду. На
вашем месте я бы повидался с девушкой. Не следует рисковать счастьем из-за
кушетки. Или, может быть, она посчитала, что вечер в обществе старого
профессора рулит лишь чертовскую скуку, и предпочла что-нибудь более
приятное, например помыть голову? Дорогой мой, я знаю, как бы я поступил
на ее месте. Лишь отсутствие волос на голове заставляет меня посещать
подобные дурацкие сборища.
Настала очередь Ричарда застыть с побледневшим лицом.
Да, он действительно решил, что Сьюзан не захочет с ним пойти. Да, он
сам сказал ей, что там будет чертовски скучно. Но она настаивала, что
хочет пойти, ибо это единственная возможность увидеть его лицо не в свете
компьютера, и он согласился и даже договорился, что заедет за ней.
Только он все забыл. Он не заехал за ней.
- Могу я воспользоваться вашим телефоном? - быстро спросил он у
профессора.
Гордон Уэй лежал на земле, смутно осознавая, что следует делать.
Его убили наповал, в этом не было сомнения. В его груди зияла страшная
дыра, бившая фонтаном кровь сейчас уже едва сочилась. Грудь не дышала,
тело было неподвижно.
Он смотрел вверх, по сторонам и вдруг понял, что то, что смотрело и
двигалось, не было частью его тела.
Над ним клубился туман, но это ничего не объясняло. У его раскинутых
ног валялось охотничье ружье, дуло все еще дымилось. Он лежал, словно
человек, внезапно чем-то разбуженный в четыре утра, который уже не может
вновь забыться, а вынужден чем-то занимать свой бодрствующий мозг.
Он понимал, что перенес шок и поэтому не способен рассуждать здраво, но
это совсем не означало, что он лишился разума.
В извечном споре о том, что ждет человека после смерти - рай, ад или
чистилище, по крайней мере одно было ясно: после смерти каждый получит
ответ.
Мертвый Гордон Уэй, однако, не имел ни малейшего представления, что ему
делать дальше. В таком положении он оказался впервые.
Наконец он поднялся и сел. Его сидящее тело было для него таким же
реальным, как лежавшее и уже остывшее тело у обочины, успевшее отдать свое
тепло туману и ночному холоду.
Для проверки он попытался встать и сделал это медленно, какими-то
судорожными рывками, по-прежнему удивляясь всему, что с ним происходит.
Земля помогала ему, поддерживая его тело, которому следовало бы быть
невесомым. Когда он попытался дотронуться рукой до земли, он почувствовал
упругое, как резина, сопротивление воздуха. Ощущение было таким, будто он
пытался взять что-то онемевшей рукой. Рука затекла и потеряла
чувствительность, и не только одна рука, но и ноги, и вторая рука, и все
тело, даже голова.
Если тело его мертво, почему не умер мозг?
Он стоял в каком-то оцепенении, как в ночном кошмаре, и сквозь него
медленно плыл туман.
Он повернулся и посмотрел на свое распростертое, изувеченное тело и
вдруг почувствовал, как ему хочется, чтобы по его коже пробежали мурашки.
Он хотел чувствовать свою кожу, свое тело. Но теперь ничего этого у него
не было.
Крик ужаса сорвался с его уст, но не прозвучал и не был услышан. Он
дрожал, но дрожи не было.
Из машины доносилась музыка, лился свет. Он направился к ней, стараясь
ступать уверенно и твердо, но походка была неверной, земля колебалась и
ускользала из-под ног.
Выходя из машины, он оставил дверцу открытой, ведь закрыть багажник -
секундное дело.
Еще две минуты назад он был жив, был человеком, личностью и знал, что,
закрыв багажник, вернется, сядет в машину и продолжит свой путь. Это было
всего две минуты назад, две минуты - и целая жизнь.
"Разве это не безумие?" - внезапно подумал он.
Обойдя открытую дверцу, он посмотрел на себя в зеркало заднего обзора.
Он был похож на себя, но только страшно напуганного, что было вполне
объяснимо и нормально. Видимо, ему все привиделось, это был кошмар наяву.
В голове вдруг мелькнула мысль: надо подышать на зеркало.
Ничего. Ни единой капельки влаги на стекле. Этого было бы достаточно
для любого врача. Если зеркало не запотело, значит, человек не дышит, он
мертв. Но, возможно, все дело в зеркале, оно может быть с подогревом.
Какое зеркало в его машине? Разве ее не расхваливал на все лады продавец,
говоря об электронагреве и многом другом? Возможно, у его "мерседеса"
подогреваемые, самоочищающиеся стекла, контролируемые компьютером и не
потеющие от дыхания зеркала...
Он понимал, что ему в голову лезет всякая чушь. Он снова посмотрел на
лежащее с развороченной грудью тело. Зрелище показалось бы ему еще
ужасней, если бы это не было его собственное тело...
Он мертв, мертв, мертв...
Слово должно было звучать как колокол, но ничего не получилось. Он не
смог стать звуковой дорожкой к фильму о собственной смерти.
Как зачарованный, он глядел на тело и вдруг пришел в отчаяние от
выражения мертвого лица. Оно показалось ему глупым. В сущности, какое
может быть выражение у человека, в которого неожиданно стреляют в упор из
его собственной охотничьей двустволки, взятой из багажника его же машины.
Но Гордону Уэю не понравилась мысль, что кто-то может увидеть его таким.
Встав на колени рядом с мертвецом, он решил придать застывшему лицу
иное выражение - благородства, например, или на худой конец
интеллектуальности.
Но это оказалось трудной задачей. Он попытался смять до боли знакомую
кожу, но руки не могли за нее ухватиться. Это было похоже на попытку
вылепить что-либо из пластилина онемевшей рукой, с той лишь разницей, что
он не чувствовал под рукой пластилин, даже если бы онемевшие пальцы
беспомощно скользили по нему, а не проваливались в ничто.
От собственного бессилия его охватили отвращение к самому себе, ужас и
гнев. Сам испугавшись той ярости, с которой он начал душить собственное
мертвое тело, он отшатнулся. Его усилия закончились тем, что искривленный
в гримасе рот и зловещий прищур еще больше исказили облик мертвого; на шее
у него остались сине-багровые подтеки от совершенного над ним насилия.
Гордон Уэй в отчаянии заплакал, и на этот раз плач его был слышен, но
более походил на пугающий вой, идущий из глубин того, что в нем теперь
было. Закрыв лицо руками, призрак Гордона попятился к машине и бессильно
рухнул на сиденье. Оно приняло его отчужденно и уклончиво, как тетушка
племянника, о котором последние пятнадцать лет вспоминала лишь с
осуждением и хотя угостила его рюмкой коньяка, но в глаза, как прежде, не
заглядывала.
Не следует ли ему обратиться к врачу?
От абсурдности этой мысли Уэй в отчаянии ухватился за руль, но руки
прошли сквозь него, как сквозь пустоту. Он попробовал справиться с
автоматическим переключением, но все закончилось неудачей и новой вспышкой
гнева. Ему не удалось на что-либо нажать, за что-то ухватиться или что-то
повернуть.
Стереосистема по-прежнему передавала легкую музыку, которая доносилась
из телефонной трубки, лежавшей на сиденье. Уставившись на нее, Гордон Уэй
вдруг понял, что его телефон соединен с автоответчиком Сьюзан. У него все
еще связь с миром.
Попытавшись взять трубку, но безуспешно - руки его уходили в пустоту -
он наклонился над микрофоном.
- Сьюзан! - кричал он хриплым, похожим на вой ветра голосом. - Помоги
мне! Помоги, ради Бога, я мертв... я мертв... Я не знаю, что мне делать...
- И тут он снова расплакался в полном отчаянии, прижавшись к трубке, как
дитя к теплому одеялу. - Помоги мне, Сьюзан... - молил ее Гордон.
"Бил" - раздалось в телефонной трубке. Он посмотрел на нее с испугом и
недоумением. Видимо, он что-то сдвинул, что-то все-таки нажал, и связь
прервалась.
Лихорадочными движениями несчастный попытался снова взять трубку, но
пальцы как бы проходили сквозь нее, трубка продолжала лежать на сиденье.
Уэй не мог нажать на кнопки, набрать номер. В ярости он швырнул трубку в
ветровое стекло. Ударившись, она бумерангом вернулась и, пролетев сквозь
него, свалилась под сиденье, равнодушная ко всем его попыткам.
Несколько минут он сидел неподвижно, обреченно качая головой и
чувствуя, как ужас переходит в безысходное отчаяние.
Мимо проехали одна за другой две машины, но никто из сидевших в них не
увидел ничего странного в том, что у обочины кто-то припарковался. Свет
фар быстро мчавшихся автомобилей не успел высветить за длинным серебристым
кузовом "мерседеса" тело, лежавшее у обочины. И, разумеется, никто не
заметил в машине горько рыдающее привидение.
Уэй не помнит, как долго он так просидел. Он не вел счет времени, хотя
ему казалось, что оно не торопится. У него не было никаких внешних причин
следить за ходом времени. Холода он также не чувствовал и почти забыл, что
это такое, однако понимал, что в данный момент ему должно быть холодно.
Наконец он пошевелился и переменил позу. Надо что-то делать, но что,
Уэй не знал. Возможно, надо попытаться доехать до коттеджа, хотя он не был
уверен, зачем и что он там будет делать. Просто нужно на что-то решиться.
И именно сейчас, в эту ночь.
Собравшись с силами, Уэй вылез из машины. Нога свободно прошла сквозь
закрытую дверцу. Он снова решил посмотреть на тело. Но оно исчезло.
Мало ему было ударов в этот вечер, вот еще один. Уэй тупо глядел на
примятую, покрытую росой траву.
Его тело исчезло.
Ричард, как только позволили правила вежливости, поспешил распрощаться.
Он поблагодарил профессора за прекрасный вечер, попросил обязательно
известить его, когда тот будет в Лондоне, и справился, не может ли он
чем-нибудь помочь ему с лошадью. Нет? Ну что ж, если профессор уверен, что
ему не понадобится помощь, он еще раз благодарит его за гостеприимство.
После того как за ним закрылась дверь профессорской квартиры, Ричард
постоял еще несколько минут в раздумье. В то короткое мгновение, когда
свет гостиной осветил лестничную площадку, он успел заметить, что на ней
нет никаких царапин и иных повреждений. Странно, что от лошадиных копыт
пострадала только лестница в квартире профессора.
Действительно, все казалось очень странным, к тому же к этим
странностям вскоре прибавилась еще одна. Этот вечер наконец стал вечером
полного отдыха от работы.
Поддавшись непонятному порыву, он вдруг постучал в дверь напротив.
Время шло, но никто не отвечал на стук, и Ричард, повернувшись, готов был
уже уйти, как услышал скрип отворяемой двери.
Он испытал легкий шок, увидев, что на него с подозрением, словно
осторожная птица, смотрит декан с длинным, как киль яхты, носом.
- Э-э-э... прошу прощения, - пролепетал Ричард. - Не видели ли вы
сегодня на лестнице лошадь? Или, возможно, слышали ее?
Человек перестал тянуть себя за пальцы, склонил голову набок, долго
молчал, словно никак не мог обрести голос, видимо, слишком далеко
упрятанный в нем, и наконец заговорил. Голос его был слаб и удивительно
тонок:
- Это первые слова, сказанные мне за семнадцать лет три месяца два дня
пять часов девятнадцать минут и двадцать секунд. Я подсчитал.
Сказав это, он тихо закрыл дверь.
Весь путь через Второй дворик Ричард проделал почти бегом.
Достигнув Первого дворика, он наконец перешел на шаг.
От холодного ветра дыхание его было затрудненным и хриплым. К счастью,
можно было уже не торопиться. Ему так и не удалось позвонить Сьюзан,
потому что телефон в квартире профессора не работал. Это тоже наводило на
размышления, но этому хотя бы можно было найти разумное объяснение.
Профессор просто мог забыть оплатить счета за пользование телефоном.
Ричард уже покидал университетский дворик, как вдруг, передумав, решил
нанести короткий визит привратнику, сторожка которого находилась в одной
из главных арок, ведущих в здание университета. Это была небольшая
каморка, увешанная ключами, загроможденная пакетами и корреспонденцией.
Обогревалась она электрокамином. Где-то негромко бормотало радио.
- Извините, - обратился Ричард к крупному человеку, который, скрестив
руки на груди, монументально высился за конторкой.
- Да, мистер Мак-Дафф, чем могу быть полезен?
То, что привратник до сих пор не забыл его имя, буквально потрясло
Ричарда, который, находясь в состоянии сильного нервного возбуждения,
кажется, сам уже забыл, как его зовут. О феноменальной памяти
университетских привратников ходили легенды, да и о том, как они любят
продемонстрировать это при первом удобном случае.
- Скажите, есть ли в колледже где-нибудь... э-э-э... лошадь?
Привратник, даже не моргнув глазом, со всей серьезностью ответил:
- Нет, сэр, хотя да, сэр. Могу чем-либо помочь вам, мистер Мак-Дафф?
- Нет, нет, ничего не надо, - торопливо ответил Ричард, барабаня
пальцами по конторке. - Благодарю вас за внимание. Рад был повидать вас,
э-э-э... Боб, - наугад сказал он и, пожелав спокойной ночи, поспешно
вышел.
Привратник, не меняя позы, лишь медленно покачал головой.
- А вот и твой кофе, Билл, - промолвил маленький юркий человечек,
появившийся из задней комнаты с чашкой дымящегося кофе. - Кажется, к ночи
похолодает, ты как считаешь?
- Похоже, что так, Фред. Спасибо за кофе. - Взяв чашку, Билл отпил
глоток. - Что бы там ни говорили, но чудаков не убывает. Только что был
здесь парень и спрашивал, есть ли в колледже лошадь?
- Неужели? - Фред отхлебнул кофе, щурясь от ароматных паров. - Чуть
пораньше тоже заходил один, похоже, иностранец, священник. Поначалу я не
разобрал, о чем он там бормотал, но он, как увидел огонь в камине, так
уставился на него и ни с места. Стоял, смотрел на огонь и слушал радио,
словно ему больше ничего и не нужно было.
- Иностранец, говоришь?
- Я ждал, ждал, а потом предложил ему лучше отправиться восвояси, чем
торчать тут у моего очага. И тут он мне говорит: "Неужели я должен отсюда
уйти?" А я ему: "Да, и чем скорее, тем лучше" голосом Хэмфри Богарта.
Прислушайтесь, мол, к дельному совету и все такое прочее.
- Вот как? Что-то больше смахивает на Джимми Кэши.
- Нет, тот бы сказал коротко и ясно: "Проваливай, парень".
Билл, наморщив лоб, посмотрел на своего коллегу.
- Ты уверен, что это голос Кэгни? А не Кеннета Мак-Келлера? [известные
американские киноактеры 40-60-х гг.]
- Ты туговат на ухо, Билл. У тебя просто нет слуха. Кеннет сказал бы
так: "Нам не по пути, мне верхом, тебе низом, так что гуд бай..."
- Понятно. Я, видимо, имел в виду Кеннета-шотландца. А что тебе ответил
священник?
- Он вытаращился на меня и сказал нечто чертовски странное...
- Да брось ты говорить чужими голосами, Фред, и расскажи все своим,
если есть что сказать.
- Он сказал, что не верит мне.
- И только? Твои россказни и впрямь не стоят того, чтобы их слушать,
Фред.
- Может, и не стоят. Но я рассказываю все, как было, потому что под
конец он сказал, что оставил свою лошадь в ванной и попросил присмотреть
за ней.
Гордон Уэй понуро брел вдоль плохо освещенного шоссе, или, лучше будет
сказать, пытался брести.
Он считал, что призракам следовало бы парить в воздухе. Он мало что
знал о призраках и привидениях, однако был убежден, что, если уж пришлось
стать таковым, потерять материальный облик и возможность самому
передвигать собственное тело, должна же быть хоть какая-то компенсация.
Таковой он считал свободное парение в воздухе. Но даже этого, кажется, ему
не полагалось. Придется самому шаг за шагом преодолевать неблизкое
расстояние.
Уэй хотел во что бы то ни стало добраться до своего загородного дома,
хотя не знал, что будет делать там. Но даже призракам надо где-то
ночевать, и к тому же родные стены помогут. Как помогут, он не знал, но не
это главное. Во всяком случае, у него была цель, а что делать дальше, он
решит, когда окажется дома.
Так он перебирался короткими перебежками от фонаря к фонарю и у каждого
останавливался и осматривал себя.
Он действительно постепенно становился призраком. Иногда контуры
телесной оболочки совсем расплывались и он превращался в тень, колеблемую
ветром, в сновидение, которое быстро исчезало. Но временами он все еще был
самим собой, реальным и во плоти. Пару раз он пытался, чтобы передохнуть,
прислониться к фонарному столбу, но не прояви он вовремя осторожности,
прошел бы сквозь столб и упал на землю.
С превеликой неохотой он попытался восстановить в памяти, что с ним
произошло. Однако почему-то ему не хотелось вспоминать об этом.
Психоаналитики, наверное, назвали бы это защитной реакцией. Мозг
человека старается блокировать память о событиях, способных травмировать
его. Не это ли с ним происходит? Неожиданное нападение неизвестного,
спрятавшегося в багажнике, выстрел в упор. Это каждого может травмировать.
Да еще как.
Уэй продолжал устало брести вдоль шоссе, пытаясь вспомнить облик
нападавшего и испытывал от этого страдания, будто тревожил больной зуб. Он
попытался думать о чем-то другом. Например, о своем завещании, том,
последнем, которое он подготовил. Но так ничего и не мог вспомнить.
Мысленно он взял на заметку непременно связаться завтра же с адвокатом, а
затем тут же обругал себя. Разве так решают важные вопросы?
Как скажется его смерть на делах фирмы? Ни один ответ его не устраивал.
А некролог? От этой мысли его пробрала холодная дрожь. Сможет ли он
увидеть хотя бы копию? Что-то они там напишут, эти ублюдки? Пусть только
попробуют. Сколько он сделал за это время! Собственными руками, в одиночку
создал индустрию программного обеспечения для компьютеров в Англии. А рост
экспорта, благотворительная деятельность, стипендии молодым ученым, проект
пересечения Атлантики на подводной лодке, питаемой солнечной энергией
(несостоявшаяся, но великая идея!), и масса других начинаний! Лишь бы они
не совали нос в сделку с Пентагоном, иначе он напустит на них своих
адвокатов. Мысленно он снова сделал заметку завтра же позвонить
адвокату...
Нет.
Кстати, может ли покойник подать в суд за клевету? Это знает лишь его
адвокат, а он не сможет позвонить ему завтра утром. Уэй с ужасом вдруг
понял, что из всего, что он оставляет, уходя из этого мира, ему больше
всего будет не хватать телефона. Он снова заставил себя вернуться к тому,
о чем хотел бы забыть.
Фигура человека из багажника...
Она напомнила саму Смерть или у него разыгралось воображение? Не
примерещился ли ему череп под капюшоном монаха? Но черт с ним, с
капюшоном, не важно, во что был одет этот тип, главное - что он делал в
его багажнике?
В это время мимо промчалась машина и скрылась в темноте ночи, унеся с
собой оазис света. Гордон Уэй с тоской подумал о тепле, мягких кожаных
сиденьях и кондиционере "мерседеса", брошенного на обочине, и вдруг
блестящая идея осенила его.
А что, если ему "проголосовать" и попросить кого-нибудь подвезти?
Заметят ли его на шоссе? Что они подумают о нем, как он поведет себя? Есть
лишь единственный способ проверить это.
Он услышал шум приближающегося автомобиля и повернулся ему навстречу.
Два шара света в тумане были совсем близко, и Гордон Уэй, сжав невидимые
зубы, поднял большой палец.
Машина проехала мимо, не заметив его.
Рассердившись, он поднял два пальца, указательный и средний, в виде
буквы "V", провожая взглядом красные точки задних фар. Посмотрев на свою
поднятую руку, он понял, что окончательно превратился в невидимку.
Возможно, внутренне собравшись, он сможет, когда пожелает,
"материализоваться" и принять нормальный облик? Нахмурившись, он попытался
сосредоточиться и тут же подумал, что надо все время держать глаза широко
открытыми, чтобы не упустить нужный момент. Он сделал усилие, стараясь
сосредоточиться, но безрезультатно.
Наконец еле заметные признаки его усилий все же появились - какое-то
свечение воздуха вокруг него. Это вселило надежду, однако удержать этот
момент подольше не удалось, и все снова исчезло, несмотря на напряжение
воли. Впредь надо более точно рассчитать все, если он хочет, чтобы его
присутствие стало очевидным.
Сзади послышался шум машины. Она быстро приближалась. Гордон повернулся
ей навстречу, поднял палец и отчаянно напряг силу воли и воображение.
Машина, приблизившись, вдруг слегка вильнула в сторону и проехала мимо,
однако чуть убавила скорость. Что еще надо сделать? Может, встать под
фонарем, чтобы свет падал прямо на него? Следующая машина должна его
заметить.
"...оставьте ваше сообщение на автоответчике и я перезвоню вам.
Возможно".
- Черт, проклятие! Подожди, одну минуту... Черт! Послушайте...
Щелчок отключения.
Ричард положил трубку телефона на место, дал задний ход и проехал ярдов
двадцать, чтобы еще раз взглянуть на указатель на перекрестке, который
проскочил, не заметив в тумане. Выбравшись привычным путем из системы
однополосных шоссейных дорог вокруг Кембриджа, петляя и прибавляя
скорость, он наконец вырвался на автостраду. К этому времени он порядком
потерял представление о том, где находится, и должен был сверить свою
карту с указателем на перекрестке.
Попытка оказалась безрезультатной. На карте этот участок дороги исчез в
сгибе между двумя страницами, а указатель так трепало ветром, что он
больше походил на флюгер. Интуиция, однако, подсказывала Ричарду, что он
едет не в ту сторону, но возвращаться не хотелось, чтобы снова не попасть
в круговерть кембриджских дорог.
Свернув налево в надежде, что дорожные знаки все же помогут ему
правильно сориентироваться, он, потеряв выдержку и терпение, свернул
направо, а потом снова налево и вскоре совсем заблудился.
Чертыхнувшись, Ричард включил нагреватель. Если бы он вел машину и
следил за дорогой, а не пытался одновременно дозвониться Сьюзан, он бы
знал, где сейчас находится. Телефон в машине всегда казался ему ненужной
обузой. Но Гордон настоял и сам оплатил расходы по его установке.
Ричард вздохнул с досадой и, дав задний ход, повернул свой черный
"сааб" обратно. В эту минуту он чуть не сбил человека" который стаскивал с
обочины что-то похожее на тело. Так почему-то показалось возбужденному
неудачами Ричарду, хотя это мог быть всего-навсего фермер, тащивший на
поле мешок с удобрениями. Но что фермеру делать здесь в такое время, один
Бог знает. Фары, однако, на мгновение осветили фигуру человека, с мешком
на спине бредущего по полю.
"Не хотел бы оказаться на его месте", - подумал Ричард и дал газ.
Через несколько минут он уже был у перекрестка дороги, похожей на
главное шоссе, выехал на него, свернул было направо, потом передумал и
свернул налево. Никаких указателей нигде не было.
Он снова нажал кнопки на телефоне.
"...я перезвоню вам. Возможно".
Бил.
- Сьюзан, это Ричард. С чего мне начать? Господи, какая нелепость.
Послушай, прости меня, прости, прости!.. Я чертовски плохо поступил, я
виноват. Я готов исправить все любой ценой, обещаю тебе...
Он почувствовал, что взял не тот тон, разговаривая с автоответчиком, но
уже не мог остановиться.
- Честное слово, обещаю тебе, мы уедем на целую неделю или, если
хочешь, на весь конец этой недели. Да, да, этой недели. Уедем туда, где
тепло и светит солнце. Даже если Гордон попробует нажать на меня, а ты
знаешь, он это умеет, ведь он твой брат... Я... э-э-э... смогу все
закончить в конце той недели. Черт, черт, черт! Я действительно обещал
ему, но это ничего не значит. Мы все равно уедем. Ничего не случится, если
"Гимн" не будет закончен... Ведь это не конец света, черт побери! Мы
обязательно уедем. Гордону придется подождать... Гр-р-р-р...
Ричард резко крутанул руль, чтобы не сбить Гордона Уэя, который
внезапно попал в лучи фар и буквально бросился на машину.
Ричард нажал на тормоза, машина забуксовала, и он стал лихорадочно
вспоминать, что надо делать в таких случаях. В голове мелькали обрывки
советов по телевизору, услышанных Бог знает когда и по какой программе.
Да, да там советовали не тормозить. Но дело было сделано. Все вдруг
завертелось, сначала медленно, потом быстрее, машину занесло, она
очутилась на середине шоссе, описала круг, ударилась о поросший травой
бордюр дороги, заскользила и остановилась задом наперед. Ричард,
чертыхаясь, упал грудью на рулевое колесо.
Наконец он поднял телефонную трубку, выпавшую из его рук.
- Сьюзан, - задыхаясь, произнес он, - я тебе перезвоню, - и положил
трубку на рычаг.
Затем он поднял глаза. Освещенный фарами, перед ним был призрак Гордона
Уэя, глядевший на него сквозь ветровое стекло. Глаза его были полны ужаса.
Медленно подняв руку, он пальцем указывал на Ричарда.
Ричард не помнил, как долго он сидел неподвижно. Призрак растаял в
первые же несколько секунд, но Ричарду, дрожащему всем телом, еще долго
казалось, что у него не хватит сил сдвинуться с места. Прошла минута,
другая, и он услышал скрежет тормозов, в глаза ударил слепящий свет фар.
Ричард тряхнул головой, словно приходя в себя, и увидел, что его "сааб"
стоит на встречной полосе, а остановившаяся бампер в бампер машина, чьи
тормоза так громко нарушили тишину, - это дорожный патруль. Сделав два или
три глубоких вдоха, неверными движениями Ричард выбрался из машины. Он
стоял и ждал, когда к нему подойдет полицейский офицер.
Полицейский окинул его с ног до головы суровым взглядом.
- Я сожалею, офицер. - Ричард старался изо всех сил казаться спокойным.
- Машина забуксовала. Дорога скользкая, и я... не удержал руль. Поэтому
она и повернулась, как вы видите. - Он указал рукой на свой автомобиль.
- Не потрудитесь ли объяснить, почему ее занесло, сэр? - Полицейский,
глядя ему в глаза, полез в карман за блокнотом.
- Я уже сказал вам, - объяснил Ричард, - скользкая дорога, туман, но
если быть совершенно откровенным, - он почувствовал, что против воли вдруг
говорит то, что совсем не собирался говорить, но уже не мог остановиться,
- мне вдруг показалось, что я увидел моего хозяина. Будто он бросился
прямо на мою машину.
Полицейский смотрел на него оценивающим взглядом.
- Комплекс вины, - добавил Ричард, пытаясь улыбнуться, - знаете, как
это бывает. Я подумывал взять отпуск в конце недели.
Полицейский, казалось, заколебался между подозрением и сочувствием.
Глаза его сузились.
- Выпили, сэр?
- Да, - признался Ричард, обреченно вздохнув. - Но очень немного. Две
рюмки вина, очень маленькие рюмки. Просто я не был достаточно внимательным
на дороге. Но сейчас все в порядке.
- Ваше имя, сэр?
Ричард сообщил имя и адрес. Полицейский аккуратно все записал в свой
блокнот. Затем, взглянув на номер машины, записал и его тоже.
- Кто ваш хозяин, сэр?
- Уэй. Гордон Уэй.
- О! - Полицейский поднял брови. - Компьютерщик?
- Да, это он. Я готовлю программы для его фирмы "Передовые технологии
Уэя-2".
- У нас в управлении стоит один из ваших компьютеров, - сообщил офицер.
- Но я никак не могу с ним сладить.
- О, - настороженно произнес Ричард. - Какая у вас модель?
- Кажется, "Кварк-2".
- Тогда все понятно, - с облегчением произнес Ричард. - Эта модель не
работает. Никогда не работала. Это просто груда дряни.
- Странно, сэр, я тоже сразу это сказал, - заметил полицейский. - Но
многие со мной не согласны.
- Вы абсолютно правы, офицер. Эта модель безнадежна. Именно поэтому
обанкротилась первая фирма моего хозяина. Советую использовать его в
качестве пресса для бумаг.
- Я, пожалуй, придумаю что-нибудь получше, сэр, - сказал полицейский. -
Иначе как быть с дверью.
- При чем здесь дверь? - удивился Ричард.
- Она все время открывается, сквозняки донимают в это время года.
Компьютер помогает держать ее закрытой. А летом пригодится бить по голове
подозреваемых, - невозмутимо ответил офицер, пряча в карман блокнот. - Мой
вам совет, сэр, ехать не спеша. А приедете домой, поставьте машину на
прикол и отдохните как следует. Это вам сейчас необходимо. И будьте
внимательны за рулем.
С этими словами полицейский вернулся к своей машине, опустил стекло и
внимательно следил за действиями Ричарда, пока тот не развернул свой
"сааб" и не скрылся в темноте. Только тогда патрульная машина тронулась с
места.
Сделав глубокий вдох, Ричард вполне овладел собой и уже спокойно
возвращался в Лондон. Он так же спокойно вошел в квартиру, добрался до
дивана, сел, налил себе коньяку - и тут его начала бить дрожь.
Причин этому было по крайней мере три.
Первая - простая физическая усталость и потрясение. Ведь он чудом
остался жив после случая на шоссе. Такие вещи действуют на тебя больше,
чем ты ожидаешь. Происходит мощный выброс адреналина, который, попадая в
кровь, превращает ее в сыворотку.
Вторая причина - неожиданное появление Гордона Уэя, бросившегося на его
машину. Это привело к тому, что она опасно забуксовала и ее вынесло на
середину шоссе.
Ричард, отпив глоток коньяка, шумно прополоскал им горло и лишь потом
проглотил его, а затем поставил стакан на стол.
Всем было известно, как Гордон умел добиваться своего, как доставал
любого и как отказавшего ему могла замучить совесть. Однако с Ричардом он
зашел чересчур далеко.
Взяв стакан, Ричард поднялся в свой рабочий кабинет. Дверь с трудом
поддалась из-за свалившихся на пол журналов "Байт". Отодвинув их ногой, он
проследовал в дальний конец большой комнаты и остановился у широкого, во
всю стену окна.
Отсюда открывался отличный вид на северную часть Лондона. Туман
рассеялся, и собор Святого Павла ярким пятном светился на фоне ночного
города. Ричард смотрел на него, безуспешно пытаясь успокоиться. И все же
после всего, что с ним произошло, вид ночного города был приятным
отвлечением.
В другом конце комнаты на двух длинных столах стояли компьютеры
Макинтош. Центральное место занимал Мак-2. На дисплее светилась красная
модель кушетки, неторопливо вращающейся в голубой рамке из узкой лестницы
с перилами, радиатора водяного отопления и щитка предохранителя на стене.
Кушетка поворачивалась сначала в одну сторону, натыкалась на
препятствие и тут же поворачивалась в другую, чтобы снова удариться о
новое препятствие и, повернувшись вокруг своей оси в третий раз, все
начать сначала. Достаточно было только глянуть на дисплей, как все
становилось предельно ясным: кушетка безнадежно застряла на лестничной
клетке.
Три остальные Мака спутанными проводами подключались к синтезаторам и
системе кодировки и передачи цифровой музыкальной информации, да еще к
старому барабану, пылящемуся в углу. Был здесь еще небольшой кассетный
магнитофон, судя по его пыльному виду, тоже мало используемый, ибо все
музыкальные записи хранились на диске в файлах последовательного доступа.
Ричард опустился в кресло перед компьютером, чтобы проверить, как идут
дела. На дисплее светилась электронная таблица "Эксел". Ричарда это
удивило.
Оставив ее на дисплее, он справился со своими записями, и выяснилось,
что это данные о ласточках. Он сам ввел их в память компьютера после того,
как проглядел журналы "Всемирный вестник" и "Знание".
Перед ним были сведения о миграции этих птиц, форме их крыльев,
аэродинамических и турбулентных свойствах и прочих характеристиках, а
также о том, как они сбиваются в стаи. Все хорошо, но у него пока не было
четкого представления, как все это синтезировать.
Он слишком устал, чтобы продуктивно мыслить, поэтому стал наугад
выбирать цифровую информацию из таблицы и вводить ее в программу, которая
сама обрабатывала данные. Затем преобразованные данные вводились в мощную
программу перекодировки и выводились на интерфейс музыкальных
инструментов.
Результатом оказалась какофония. Ричард быстро выключил систему.
Потом он еще раз попытался прослушать программу, транспонировав мелодию
в соль-минор. Все равно он уничтожит эту сервисную программу как неудачный
эксперимент, ибо считает все это надувательством.
Если он действительно верит в возможность синтезирования в ритмы и
мелодии любых естественных явлений, то их модальность и интонация должны
быть тоже естественными. Программа, которую он только что получил, таковой
не была. Опус соль-минор как был, так и остался какофонией.
Первая задача была относительно простой - воспроизвести схему звуковых
волн, создаваемых крыльями ласточки в полете, а затем синтезировать ее. На
это могли бы уйти два дня, суббота и воскресенье, если, конечно, ему
удастся выкроить их, ибо следует еще закончить "Гимн-2".
Вспомнив это, Ричард тут же подумал о третьей причине своего
удрученного состояния и вдруг понял, что ни в этот уик-энд, ни в следующий
он не сможет сделать того, что наобещал по автоответчику Сьюзан. А это
означало полный разрыв, конец, если это уже не случилось из-за его
сегодняшних злоключений.
Да, должно быть, это уже произошло, и он ничего не сможет исправить.
Запись на автоответчике существует, и события теперь будут развиваться
своим ходом, и бесповоротно.
Но внезапная мысль осенила его, буквально застав врасплох. И показалась
не такой уж неразумной.
Окуляры бинокля шарили по ночной панораме города неторопливо, с
любопытством, приглядываясь. Немножко здесь, немножко там, то за тем, то
за этим, выискивая. Авось что-либо попадется в поле зрения забавное, а
может быть, и полезное.
Бинокль остановился на заднем фасаде одного из домов, заметив там
какое-то движение. Это была большая вилла в поздневикторианском стиле, с
множеством водосточных труб и зелеными контейнерами для мусора. Сейчас
это, должно быть, доходный дом, где сдаются внаем квартиры. Окна дома были
темны. Нет, ничего, все только привиделось.
Стекла бинокля, однако, были все еще направлены на виллу. Вот снова
что-то блеснуло при свете луны.
В фокусе была еле заметная деталь, чуть темнее общего фона. Туман
немного рассеялся, видимость улучшилась.
Вот он. Бесспорно, там кто-то есть. Теперь несколько выше по фасаду, на
фут или на ярд. Бинокль отслеживал, меняя фокусировку, пытаясь точнее
определить передвижение объекта. Вот он между оконным карнизом и
водосточной трубой.
Темная фигура, распластавшись по стене, с опаской смотрела вниз в
поисках новой опоры для ноги. Бинокль неотрывно следил за своей жертвой.
Это высокий, худой человек, одет как обычный служащий: темные брюки,
темный свитер. Движения угловаты, неуклюжи. Он нервничает. Это интересно.
Бинокль остановился, выжидая, обдумывая и решая.
Человек явно не был профессионалом-домушником. Движения непродуманные,
нерешительные, неловкие. Ноги скользят по водосточной трубе, рука не может
дотянуться до края оконного карниза. Он едва не сорвался, затих, перевел
дыхание. Начинает спуск, но, кажется, это ему трудно. Он ищет ногой
карниз, и это ему удается, но он едва не отпустил трубу и чуть не
сорвался! Тогда все кончилось бы плохо, очень плохо.
Но теперь он был уверен в себе. Все идет хорошо. Он уже достиг другой
водосточной трубы и оконного карниза на третьем этаже. Он играет со
смертью, неуклюже продвигаясь к окну, и совершает ошибку - смотрит вниз.
Покачнулся и, тяжело обмякнув, садится на карниз. Приложив ко лбу ладонь
козырьком, он вглядывается в темноту комнаты и пытается открыть окно.
Еще одна деталь отличает любителя от профессионала - любитель
непременно пожалеет, что при нем не оказалось чего-либо подходящего, чтобы
открыть окно.
К счастью для любителя, владелец дома тоже не профессионал, и раму
окна, хотя и с известными усилиями, все же удается поднять. Наш верхолаз,
с облегчением вздохнув, наконец влезает в окно.
Ему не мешало бы снова опустить раму, чтобы открытое окно не вызывало
подозрений, думает наблюдатель с биноклем, и его рука тянется к телефону.
На лицо человека, появившегося у окна и глянувшего вниз, упал луч
лунного света. Но он отпрянул в глубь комнаты и больше не появлялся.
Видимо, занялся тем, ради чего влез в окно.
Рука, протянувшаяся к телефону, замерла, пока бинокль выжидал,
размышлял и решал. Вместо телефонной трубки она взяла со стола карту
Лондона.
После внимательного изучения и новых наблюдений в бинокль рука наконец
подняла телефонную трубку и набрала номер.
Небольшая квартирка Сьюзан казалась просторной. Это всегда удивляло
Ричарда. Включив свет, он в который раз подумал, что только женщина
способна творить такие чудеса.
Но привычное впечатление простора было на сей раз особенно сильным,
возможно, потому, что он только что покинул свою основательно
загроможденную всякой всячиной квартиру, которая была в четыре раза больше
этой. Или же потому, что он проник в дом Сьюзан таким необычным и опасным
способом. Испытанный страх, должно быть, обострил его ощущения. Несмотря
на холод, он был весь в поту.
Бросив взгляд на окно, он на цыпочках пересек комнату и приблизился к
телефону, который вместе с автоответчиком стоял на небольшом столике.
Зачем на цыпочках, сам удивился он. Ведь Сьюзан нет дома. Интересно,
где она сейчас? Наверное, тоже гадает, где он провел весь вечер.
По-прежнему двигаясь на цыпочках, он с досадой ударил себя по ноге, но
не помогло. Наверное, во всем виноваты страх и напряжение, которые он
испытал, карабкаясь по стене.
Ричард вытер потный лоб рукавом старого, замызганного свитера. Он
вспомнил, как в самый страшный момент вся его жизнь встала перед глазами,
но страх свалиться вниз не дал ему возможности вспомнить лучшие ее
моменты. А все они были связаны с Сьюзан. Это он хорошо понял. Сьюзан и
компьютеры, но никогда Сьюзан или компьютеры, ибо тогда это были уже не
лучшие мгновения. Вот почему он здесь, в квартире Сьюзан, успокоил он
себя.
Он посмотрел на часы. Без четверти двенадцать.
Ричард подумал, что следует пойти в ванную и вымыть мокрые и грязные
руки, прежде чем прикасаться к автоответчику. Не то чтобы он боялся
оставить отпечатки или опасался полиции, но он знал, какая чистюля Сьюзан.
Она сразу все заметит.
Он вошел в ванную, повернул выключатель, вытер его и, увидев в зеркале
свою перепуганную физиономию, открыл кран и подставил руки под струю воды.
Почему-то вдруг вспомнился кольриджский обед, теплое мигание свечей и все
то, что произошло ранее в этот вечер. Тогда жизнь, казалось, текла без
забот и осложнений. Вино, беседы за столом, бесхитростные фокусы
профессора и круглое личико маленькой Сары с широко открытыми от удивления
глазами.
Ричард ополоснул лицо и вспомнил строки:
Сюда, скорей сюда, глядите,
О как горят его глаза!
Он причесал щеткой волосы. Вспомнились портреты, висевшие в темноте
зала над головами обедающих. Заодно Ричард решил почистить зубы. Гудение
люминесцентной лампы напомнило ему, где он находится, и вдруг он с ужасом
осознал, что он - просто вор, забравшийся в чужой дом.
Он невольно снова посмотрел в зеркало и энергично тряхнул головой,
словно хотел вернуть себе способность разумно мыслить.
Интересно, когда вернется Сьюзан? Правда, все зависит от того, где она
и что делает. Он быстро вытер руки и вернулся в комнату. Лента
автоответчика перематывалась бесконечно долго: Гордон Уэй был в ударе и
наговорил Бог знает сколько.
Ричард не учел, что на ленте могут быть и другие записи, кроме его, и
ему пришлось слушать чужие голоса и чужие послания, а это уже было похоже
на чтение чужих писем.
Он утешал себя, что вынужден делать это, ибо должен, пока не поздно,
уничтожить то, что наобещал Сьюзан. Надо быстро прослушивать только начало
и перематывать дальше, не прослушивая все.
Он сжал зубы и с такой силой нажал на кнопку, что кассета выскочила и
чуть не упала на пол. Он снова вложил ее и уже более осторожно нажал
кнопку.
Бил...
- "Сьюзан, привет, это я, Гордон", - услышал он голос шефа. - "...Еду в
коттедж. Сейчас, э-э-э..." Ричард перематывал пленку несколько секунд, не
включая звук. - "...Я хочу знать, работает ли Ричард, очень хочу..." -
Сжав губы, Ричард снова нажал кнопку быстрой перемотки. Его всегда
выводили из себя попытки Гордона оказать на него давление через Сьюзан,
хотя Гордон решительно это отрицал. Неудивительно, что Сьюзан всегда так
нервничает, когда он запаздывает с работой. Он не винил ее, зная Гордона.
Щелк.
- "...Диктую. Пожалуйста, запиши для Сьюзан, пусть раздобудет знак
"Вооруженная охрана" на остром костыле такой высоты, чтобы зайцам было
видно, понимаешь?"
- А это еще что? - пробормотал удивленный Ричард и помедлил было
нажимать кнопку перемотки. Не иначе как Гордон хотел чувствовать себя
таким же могущественным, как Говард Хьюз, но, не в силах тягаться с
магнатом в богатстве, решил превзойти его в чудачествах. Пижонство,
сплошное пижонство.
- "Я имею в виду Сьюзан, мою секретаршу, а не тебя, конечно, -
продолжал звучать голос Гордона. - Так о чем я говорил? Да, о Ричарде и
программе "Гимн-2". Сьюзан, она должна быть готова к опытным испытаниям
через две..." - Ричард нажал кнопку быстрой перемотки.
- "...понимаешь, ты единственный человек, кто может узнать, работает он
над проектом или мечтает, пока кто-нибудь другой..."
Ричард не выдержал и снова включил перемотку. Он был по-настоящему зол
и готов был пустить все на перемотку, но передумал и решил включить еще
раз.
Но на сей раз играла музыка. Странно. Он включил обратную перемотку.
Опять музыка. Звонить, чтобы записать музыку на автоответчике? Довольно
странно.
И в эту минуту зазвонил телефон. Ричард, остановив перемотку, поднял
трубку и тут же сообразил, что этого не следует делать, но было уже
поздно. Он молчал, тяжело дыша в трубку.
- Правило Один для воров-домушников: никогда не отвечать на телефонные
звонки во время работы. Кто вы, черт побери?
Ричард замер. Прошло несколько секунд, пока он обрел совсем покинувший
его от страха голос.
- А кто вы? - спросил он трагическим шепотом.
- Правило Два, - продолжал голос. - К работе надо готовиться заранее:
нужны инструменты, перчатки и хотя бы элементарное представление о том,
что надо делать, прежде чем пускаться в путь среди ночи по карнизам.
Правило Три: никогда не забывать правило Два.
- Кто вы? - снова спросил Ричард.
Невозмутимый голос ответил:
- Ночной дозор. Выгляните в окно и увидите...
Волоча за собой телефонный шнур, Ричард подошел к окну и выглянул в
него. Далекая вспышка испугала его.
- Правило Четыре. Никогда не стойте там, где вас могут
сфотографировать. Правило Пять... Вы меня слушаете, мистер Мак-Дафф?
- Что? Да, да... - озадаченно ответил Ричард. - Откуда вы меня знаете?
- Правило Пять: никогда не называйте своего имени.
Ричард молча дышал в трубку.
- Я читаю небольшой курс лекций, - сказал голос в трубке, - если вас
это интересует...
Ричард ничего не ответил.
- Вы усваиваете медленно, - продолжал голос, - но все же усваиваете.
Если бы вы соображали быстрее, вы давно бы уже бросили трубку. Но вы
любопытны и неопытны и поэтому не сделаете этого. Я не читаю лекций
начинающим квартирным взломщикам, хотя идея мне нравится. Я думаю,
вознаграждение было бы приличным. Если нам нужны воры, то почему бы их не
готовить. Однако, если бы я вздумал учредить подобные курсы, я обучал бы
вас бесплатно, потому что от природы я человек любопытный. Мне хочется
узнать, почему мистер Ричард Мак-Дафф, который, как мне известно, довольно
обеспеченный молодой человек, работающий, насколько я знаю, в компьютерной
индустрии, неожиданно залезает в чужую квартиру.
- Кто?..
- Поэтому я провел некоторое расследование, позвонил в справочную и
узнал, что квартира принадлежит некой мисс С.Уэй. Мне также известно, что
мистер Мак-Дафф работает у знаменитого мистера Г.Уэя. Нет ли между
однофамильцами родственных связей?
- Кто вы?
- Вы говорите со Свладом, известным вам как Дирк Чьелли, но в настоящее
время носящего фамилию Джентли по причинам, которые было бы излишним
сейчас называть. Я хочу пожелать вам доброй ночи. Если вам захочется
побеседовать со мной, я буду в пиццерии на Верхней улице минут через
десять. Захватите с собой деньги.
- Дирк! - воскликнул Ричард, выйдя наконец из оцепенения. - Ты... Ты
собираешься шантажировать меня?
- Нет, глупец, ты всего лишь заплатишь за пиццу. - Щелчок в трубке,
Дирк Джентли отключился.
Остолбеневший Ричард какое-то время стоял, не двигаясь, держа в руках
трубку. Затем он вытер пот со лба и с превеликой осторожностью, словно
больного хомячка, положил трубку на рычаг. Мозг его медленно включался и
пока еще был столь же пуст, как у младенца, сосущего палец, но вот на
уровне хромосом началось движение в подкорковой части мозга, и он услышал
колыбельную. Тряхнув головой, он попытался освободиться от наваждения и
побыстрее снова сел перед автоответчиком.
Он не знал, что делать. Нажать или не нажать кнопку прослушивания, но
сам не заметил, как уже нажал ее. Не прошло и четырех минут оркестровой
музыки, медленно наполнившей комнату своими успокаивающими звуками, как в
прихожей послышался шум открываемого дверного замка.
В панике Ричард выключил автоответчик, вытащил кассету и поспешно сунул
ее в карман, а на ее место вставил новую, лежавшую рядом. У него дома тоже
лежала вот такая же стопка кассет.
Сьюзан, секретарь Уэя, аккуратно снабжала его ими. Бедная
многострадальная Сьюзан. Он должен завтра утром выразить ей свое
соболезнование, если у него будет время и он не забудет.
Неожиданно для себя он вдруг передумал и тут же вынул новую кассету и
заменил ее старой, которую вытащил из кармана. Включив перемотку, он сел
на диван и постарался в считанные секунды принять самую непринужденную,
интригующе расслабленную позу, многозначительно спрятав руку за спиной.
Лицу своему он придал выражение искреннего раскаяния, задумчивости и
томности влюбленного. Гуща успел он это проделать, как в комнату вошел не
кто иной, как Майкл Вентон-Уикс.
Все вдруг замерло и остановилось.
За окном утих ветер. Остановились в своем полете ночные совы - а может,
это было не так, и они продолжали летать. Но это уже было не важно.
Выключились батареи отопления, подававшие тепло, и в комнате повеяло
холодом.
- Что ты делаешь здесь, Среда? - потребовал ответа Ричард, вставая с
дивана и чувствуя, как его переполняет гнев.
Майкл Вентон-Уикс был крупный мужчина, с вечно печальным лицом. Многие
звали его еще Средой, ибо именно в этот день он обычно почему-то щедро
раздавал всяческие обещания. Он был одет в отлично сшитый костюм своего
отца, покойного лорда Магна, заказанный тем у портного лет сорок назад.
Имя Майкла Вентон-Уикса стояло в первых строках чрезвычайно
ограниченного списка избранных, которых Ричард откровенно презирал.
Ричард не любил Майкла еще и потому, что ему противна была сама мысль о
существовании таких субъектов, которые не только считают себя высшей
кастой, но еще и обижаются на всех за то, что тем, мол, невдомек, как
нелегко нести бремя собственной элитарности.
Причина неприязни Майкла к Ричарду была совсем простой: Ричард не
только не любил Майкла, но еще и не скрывал этого.
Майкл бросил долгий и печальный взгляд в сторону передней, откуда
наконец появилась Сьюзан. Увидев Ричарда, она остановилась, положила
сумочку и принялась разматывать шарф. Затем, расстегнув и сняв пальто, она
передала его в руки Майклу и, приблизившись к Ричарду, влепила ему звонкую
пощечину.
- О Боже, как я мечтала об этом весь вечер! - буквально в ярости
воскликнула она. - И перестань делать вид, что у тебя за спиной букет,
который ты забыл принести. Хватит, ты это уже проделал в прошлый раз.
Вскинув голову, она демонстративно повернулась к нему спиной.
- На этот раз я забыл коробку шоколадных конфет, - печально произнес
Ричард, показывая удаляющейся спине Сьюзан свои пустые ладони. - Мне нужны
были свободные руки, чтобы по стене забраться в твою квартиру. Не
представляешь, каким дураком я себя почувствовал, когда влез сюда.
- Не смешно, - оборвала его Сьюзан и ушла в кухню. По звукам, которые
вскоре донеслись оттуда, было похоже, что она принялась молоть кофе голыми
руками. Для столь милой и деликатной девушки, у Сьюзан было слишком много
темперамента.
- Это правда, - взмолился Ричард, полностью игнорируя присутствие
Майкла. - Я чуть не разбился.
- Не жди, что я поверю твоему вранью, - крикнула из кухни Сьюзан. -
Если ты намерен продолжать шутить в таком роде, я с удовольствием запущу в
тебя чем-нибудь острым и тяжелым, только появись.
- Как я понимаю, бесполезно объяснять тебе что-либо и просить прощения,
- обреченно произнес Ричард.
- Еще бы! - Сьюзан появилась на пороге кухни, глаза ее метали молнии,
нога угрожающе постукивала по полу.
- Сколько можно, Ричард! - воскликнула она. - Ты опять скажешь, что
забыл. Как у тебя хватает наглости после всего считать себя человеком,
даже если у тебя две ноги, две руки и как будто голова на плечах? Ты
ведешь себя, как презренный микроб, дизентерийная амеба! Но даже самое
ничтожное одноклеточное не подводит так свою подружку.
- Согласен, я подвел тебя, - отрывисто и быстро произнес Ричард! - Но
знала бы ты, что произошло. Тебя бы тоже обескуражила лошадь в ванной. При
твоей любви к аккуратности и порядку...
- О Майкл, - нетерпеливо прервала Ричарда Сьюзан, обращаясь к своему
гостю. - Да не стой же ты с таким видом, будто ты шар, из которого
выпускают воздух. Благодарю тебя за ужин и концерт, все было очень мило, и
я получила удовольствие от всех твоих неприятностей, которыми ты со мной
так щедро поделился. Было приятно отвлечься на время от своих. Но теперь
будет лучше, если я поскорее найду твою книгу и выпровожу тебя домой. У
меня масса дел, я буду очень занята и не смогу уделить тебе внимания, а я
знаю, как это обижает тебя...
Она взяла из рук Майкла свое пальто и повесила его на вешалку. Держа
пальто Сьюзан в руках, Майкл настолько проникся важностью этого действия,
что почти не замечал того, что происходило вокруг. Поэтому, когда Сьюзан
взяла у него пальто, он как бы растерялся и с трудом вернулся к
действительности. Словно проснувшись, он удивленно перевел на Ричарда свои
большие коровьи глаза.
- Ричард, я... э-э-э... я прочитал твою статью... в журнале
"Постижение". Музыка и... э...
- "Фрактальные пейзажи" [рекурсивная геометрия учитывает, что при
увеличении масштаба изображения увеличивается число видимых деталей], -
быстро помог ему Ричард. Он менее всего собирался обсуждать с ним его
идиотский журнал. Вернее, его бывший журнал.
Но, кажется, именно это ему теперь грозило.
- Э... да, очень интересная статья... - продолжал Майкл своим
бархатным, приятным, обволакивающим голосом. - Абрисы гор, деревьев и все
такое прочее. Рециркулирование водорослей.
- Рекурсивные алгоритмы.
- Да. Конечно. Очень интересно. Но как неправильно, как ужасно
несправедливо. Я хочу сказать, неправильно для журнала. Ведь это журнал,
посвященный искусствам. Я никогда не позволил бы печатать такое в моем
журнале. Ни за что! Росс окончательно погубил его. Окончательно. Он должен
уйти. Должен. Ему чужды какие-либо высокие чувства, и к тому же он вор.
- Нет, он не вор, Среда, это явный абсурд, - огрызнулся Ричард, не
заметив, что уже был втянут в спор, несмотря на то, что зарекся этого не
делать. - Он не виноват в том, что ты потерял журнал. Во всем виноват ты
сам...
Майкл со свистом втянул в себя воздух, столь велико было его
негодование.
- Ричард, - сказал он своим самым вежливым и мягким голосом. Говорить с
ним, подумал Ричард, все равно что запутаться в парашютном шелке. - ...Ты
не понимаешь, как важно...
- Майкл, - тихо, но решительно не дала ему закончить Сьюзан и открыла
дверь. Майкл Вентон-Уикс покорно кивнул и сник еще больше.
- Вот твоя книга. - Сьюзан протянула ему небольшой потрепанный томик о
церковной архитектуре графства Кент. Майкл взял его, пробормотал слова
благодарности, растерянно оглянулся, словно удивился чему-то, но тут же
овладел собой и молча, уже на прощанье, кивнув, ушел.
Ричарду совсем не понравилось, что в обществе Майкла он все время
испытывал странное напряжение и тревогу и, когда тот ушел, почувствовал,
как словно гора свалилась с плеч. Он никогда не одобрял странной симпатии
Сьюзан к Майклу, хотя она и пыталась скрыть ее намеренной грубостью.
Значит, именно поэтому она и грубит ему...
- Сьюзан, что мне сказать тебе? - виновато начал Ричард.
- Скажи хотя бы для начала: "Ох!" Ты не доставил мне этого
удовольствия, когда я влепила тебе пощечину, и, кажется, основательную.
Господи, почему так холодно? Зачем открыто окно?
Она подошла к окну и опустила поднятую раму.
- Я же тебе говорил. Я влез через окно, - объяснил Ричард.
Что-то в его голосе заставило ее вдруг посмотреть на него в испуге и
удивлении.
- Это правда, - подтвердил он. - Все как на рекламе шоколадной фабрики,
только в руках кавалера, когда он взбирался по водосточной трубе, была
коробка конфет. - Он виновато улыбнулся.
Сьюзан застыла в удивлении.
- Господи, что заставило тебя сделать это? - спросила она наконец и
посмотрела из окна вниз. - Ты мог убиться! - Она перевела на него
испуганные глаза.
- Да, конечно, но... - промямлил Ричард. - Мне ничего другого не
оставалось. Сам не знаю, как я решился, - неловко пошутил он. - Но ты же
отобрала у меня ключи, помнишь?
- Мне надоело, что ты приходишь, когда вздумается, и опустошаешь мой
холодильник, вместо того чтобы самому сходить в лавку. Ричард, неужели ты
взобрался по этой стене?
- Я во что бы то ни стало хотел быть здесь, когда ты вернешься.
Сьюзан, все еще не веря, с сомнением покачала головой:
- Было бы лучше, если бы ты находился здесь, когда я уходила. Значит,
ты поэтому вырядился в эту старую и грязную одежду?
- Да. Неужели ты думаешь, что я в таком виде явился на званый обед в
колледже св.Седда?
- Если на то пошло, я уже не знаю, что в твоем понимании считается
разумным поведением. - Она вздохнула и порылась в ящике столика. - Вот,
это в следующий раз спасет тебе жизнь. - Сьюзан вручила ему ключи. - Я
слишком устала, чтобы сердиться, Ричард. На вечер с Майклом ушли последние
остатки моих сил.
- Никак не могу понять, что ты в нем нашла, - промолвил Ричард,
отправляясь в кухню за кофе.
- Я знаю, тебе он не нравится, но он очень милый и, может быть,
по-своему меланхолично обаятелен. В его обществе невольно отдыхаешь,
потому что он настолько поглощен собой, что ничего не требует от другого.
Он вбил себе в голову, что я могу помочь ему с журналом. Разумеется, это
заблуждение. Я ничего не смогу для него сделать. В жизни, увы, чудес не
бывает. Мне действительно его жаль.
- А мне нисколько. У него в жизни все шло как по маслу. А теперь вот
отняли любимую игрушку. Подумаешь, что в этом несправедливого?
- Дело не в справедливости. Мне просто жаль его, потому что он
несчастен.
- Конечно, несчастен. Росс превратил его журнал в острое, поистине
умное издание, которое теперь читают все. А что было прежде? Журнал еле
дышал. Все, что Майкл делал, - это угощал кого-нибудь завтраком и просил
что-нибудь написать для своего журнала. Кое-как вышла пара номеров. Все
это была пустая затея. Он просто тешил свое тщеславие. Не нахожу в этом
ничего интересного и тем более обаятельного. Прости, что заговорил об
этом.
Сьюзан смущенно повела плечами.
- Ты, мне кажется, преувеличиваешь. Хотя, возможно, следует держаться
от него подальше, если он намерен заставить меня сделать то, что я просто
не могу сделать. Это слишком большая нагрузка для меня. Ладно, теперь о
другом. Я рада, что у тебя был чертовски плохой вечер. Я намерена серьезно
поговорить с тобой относительно конца недели. Что ты предлагаешь?
- А-а, я... - начал Ричард, - понимаешь...
- Ладно, мне прежде надо проверить, что записано на автоответчике.
Сьюзан, обойдя Ричарда, подошла к столику с телефоном. Прослушав
несколько секунд послание Гордона Уэя, она неожиданно выключила
автоответчик и вынула кассету.
- Я не буду этим заниматься, - решительно заявила она, отдавая кассету
Ричарду. - Можешь все это передать завтра утром Сьюзан, когда будешь в
офисе. Ты освободишь ее от необходимости приезжать сюда. Если там есть
что-то важное, она сообщит мне.
Ричард, беспомощно моргая, промямлил:
- Э-э-э, хорошо. - И сунул кассету в карман, испытывая нешуточные
угрызения совести.
- Итак, конец недели... - продолжила прерванный разговор Сьюзан, садясь
на диван.
Ричард провел вспотевшей от волнения ладонью по лбу.
- Сьюзан... я...
- Боюсь, что я буду занята. Никола заболела, и мне придется подменить
ее на концерте в пятницу. Что-то из Моцарта и Вивальди, что я не очень
хорошо знаю, поэтому, боюсь, мне придется много работать. Мне очень
жаль...
- Дело в том, что у меня тоже много работы, - поспешил сказать Ричард и
сел рядом.
- Я знаю. Гордон требует от меня, чтобы я все время напоминала тебе о
работе. Мне это совсем не нравится. Это не мое дело и это ставит меня в
двусмысленное, даже унизительное положение. Я устала от того, что все
время кто-то оказывает на меня давление, Ричард. Слава Богу, хоть ты этого
не делаешь. Обними меня.
Он сжал ее в объятиях, чувствуя себя незаслуженно счастливым. Час
спустя он ушел, но пиццерия была уже закрыта.
А тем временем Майкл Вентон-Уикс добирался к себе в Челси. Невидящим
взором глядел он в окно такси, и его пальцы отбивали по стеклу медленный
ритм.
Тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук.
Ом относился к тому опасному типу людей, которые мягки, податливы и
добродушны, как жующие коровы, если у них есть все, что им хочется. А
поскольку он всегда имел то, что ему хочется, и был вполне доволен этим,
то все считали, что он такой, каким кажется, - мягкий, податливый и
добродушный. Но тот, кто захотел бы прощупать эту мягкость и податливость,
был бы немало удивлен, наткнувшись на нечто твердое и не поддающееся
никакому нажиму. Мягкость и податливость существовали в нем лишь для того,
чтобы охранять это твердое и неуступчивое нечто.
Майкл Вентон-Уикс был младшим сыном лорда Маша, издателя, газетного
магната и заботливого отца, под чьим крылом Майклу удалось издавать свой
журнал с поистине фантастическими затратами и провалами. Лорд Магна правил
медленно разоряющейся, но все еще респектабельной семейной издательской
империей, созданной еще его отцом, первым лордом Магна.
Майкл костяшками пальцев продолжал отбивать дробь по стеклу.
Тук-тук, тук-тук.
Он вспомнил ужасный, поистине страшный день, когда отец, заменяя
перегоревшую лампочку в настольной лампе, был убит электрическим током, и
делами издательства стала заниматься мать. Не просто заниматься, а вести
их с необыкновенной решительностью и энтузиазмом. Она провела полную
проверку дел, и от ее острого глаза не ускользнула ни одна деталь. В конце
концов она добралась и до журнала своего сына.
Тук-тук-тук.
Майкл достаточно понимал, как должны выглядеть финансовые отчеты,
свидетельствующие об успехе журнала, и убедил отца, что все обстоит именно
так.
- Я не хочу, чтобы это было просто синекурой для тебя, старина. Ты
должен трудом зарабатывать свой хлеб, иначе как это будет выглядеть? -
поучал сына лорд Маша, и Майкл с самым серьезным видом утвердительно
кивал, в уме прикидывая, какие цифры он должен представить отцу в
следующем месяце, если удастся выпустить очередной номер журнала.
Его мать не была столь снисходительной к своему великовозрастному
дитяти и не собиралась потакать его капризам.
Майкл, говоря о матери, обычно сравнивал ее с боевым оружием, например
с прекрасно изготовленной алебардой с инкрустацией и гравировкой на древке
и везде, где только возможно, кроме, конечно, блестящего, наводящего ужас
лезвия топорика. Один взмах - и ты даже не почувствуешь удара, а посмотрев
на часы, вдруг обнаружишь, что руки, на которой они находились, как не
бывало.
Она терпеливо ждала, во всяком случае, не торопилась, находясь всегда
рядом, но чуть в стороне, преданная жена и любящая, но строгая мать. Но
вот час настал, и, образно говоря, кто-то вынул алебарду из ножен, и все в
испуге бросились наутек.
В том числе и Майкл.
Глубоким убеждением его матери, которая в душе боготворила сына, было,
что он окончательно и бесповоротно избалован в самом худшем смысле этого
слова. И, пока еще не поздно, она вознамерилась его перевоспитать.
Ей понадобилось буквально не более нескольких минут, чтобы раскрыть
тайну мифических цифр прибыли, якобы приносимой журналом, и сообразить,
насколько он обескровливает бюджет фирмы, а также и то, что деньги уходят
в основном на дорогие завтраки, такси и жалованье персоналу. Счета Майкла
незаметно растворялись в огромных и без того расходах издательства Магна.
Она наконец вызвала Майкла к себе.
Тук-тук-та-та-та-а-а.
- Как ты предпочитаешь, чтобы я говорила с тобой - как с сыном или как
с редактором одного из моих журналов? Мне все равно, выбирай.
- Твоих журналов? Да, я твой сын, но я не понимаю...
- Сейчас поймешь, Майкл. Я хочу, чтобы ты посмотрел эти цифры, - резко
сказала леди Магна, передавая ему распечатку. - Цифры слева показывают
фактические приходы и расходы по журналу "Постижение", те же, что справа,
- это твои цифры. Тебе ничего не кажется странным?
- Мама, я могу объяснить...
- Хорошо, - ласково сказала леди Магна. - Я буду рада, если ты это
сделаешь.
Она забрала у него распечатку.
- А теперь у тебя есть какие-либо планы относительно журнала? Каким ты
его видишь в будущем?
- Да, бесспорно. И очень большие планы. Я...
- Хорошо, - сказала леди Магна и мило улыбнулась. - Тогда все в
порядке, я удовлетворена.
- А разве ты не хочешь узнать о них?
- Нет, дорогой. Я рада, что у тебя есть что сказать по поводу журнала и
многое прояснить. Я думаю, новый его владелец будет рад выслушать твои
соображения.
- Что? - остолбенело спросил Майкл. - Ты собираешься продать журнал
"Постижение"?
- Нет, не собираюсь. Я уже продала его. Правда, боюсь, что за сущую
безделицу. Всего за фунт при условии, что ты останешься редактором еще
трех выпусков, а потом - все на усмотрение нового издателя.
Майкл обалдело молчал. Глаза у бедняги едва не вылезли из орбит.
- Да ну же, пойми, - вполне разумно увещевала его мать, - мы не можем
более так работать. Ведь ты всегда соглашался с отцом, что твоя работа не
должна быть синекурой. И хотя мне трудно проверить или опровергнуть твои
аргументы, я решила предоставить решать эту проблему кому-то другому, с
кем тебе будет легче найти общий язык. У меня назначена деловая встреча,
Майкл.
- Да, но... Кому же ты продала журнал? - захлебываясь от возбуждения,
пролепетал Майкл.
- Гордону Уэю.
- Гордону Уэю? Ради Бога, мама, но он же...
- Он жаждет стать меценатом. И мне кажется, он действительно хочет этим
заняться. Я уверена, что вы отлично поймете друг друга, дорогой. А теперь
извини меня...
Но Майкл не собирался сдаваться.
- Никогда не слышал ничего более чудовищного!
- Ты не представляешь, что сказал мистер Уэй, когда я показала ему эти
цифры, а затем потребовала, чтобы он оставил тебя редактором еще трех
выпусков журнала.
Майкл задыхался от возмущения и был красным как рак, он грозил матери
пальцем, но не смог ничего вымолвить. Наконец он снова обрел дар речи.
- А если бы ты разговаривала со мной как с редактором, а не как с
сыном?
- Ну что ж, - сказала леди Магна с милейшей улыбкой. - Я тогда называла
бы тебя мистером Вентон-Уиксом, разумеется. И, конечно же, я не сказала бы
тебе: "Поправь, пожалуйста, галстук", - добавила она, жестом показывая на
его шею.
Тук-тук-тук-тук.
- Вы сказали, сэр, дом номер семнадцать?
- А?.. Что? - тряхнул головой, словно просыпаясь, Майкл.
- Вы сказали, дом номер семнадцать? - повторил шофер. - Мы уже
приехали.
- О... спасибо, большое спасибо! - воскликнул Майкл, вылезая из машины
и роясь в кармане в поисках денег.
- Тук-тук-тук, а?
- Что? - переспросил Майкл, протягивая шоферу деньги.
- Тук-тук-тук, - снова повторил шофер. - Всю, черт побери, дорогу.
Что-то задумали, сэр?
- Не твоего ума дело, - грубо оборвал его Майкл.
- Как скажете, сэр. Но мне показалось, что вы... того... немножко не в
себе, - заключил шофер и уехал.
Майкл отпер дверь ключом и, пройдя через холодный холл, вошел в
столовую. Включив люстру, он налил себе из графина коньяку. Снятое пальто
он швырнул на крышку большого обеденного стола красного дерева и,
придвинув стул поближе к окну, стал медленными глотками потягивать коньяк,
утоляя жажду и печаль.
Тук-тук-тук. Майкл подошел к окну.
Он угрюмо и неохотно отбыл свой срок в качестве редактора обещанных
трех номеров навеки потерянного журнала, а затем без всяких церемоний был
отпущен на все четыре стороны. Новый редактор, некий А.К.Росс, был молод,
беден и тщеславен. В течение короткого времени он превратил журнал в
издание, пользующееся огромным успехом. Майкл оказался покинутым,
потерянным и оголенным со всех сторон. Ничто теперь ему не светило.
Он постучал по оконному стеклу и посмотрел, как всегда в последнее
время, на небольшую настольную лампу, стоявшую на подоконнике. Лампа была
самой обыкновенной и довольно уродливой, тем не менее она постоянно
притягивала к себе взор Майкла, ибо именно она стала причиной смерти его
отца, когда он точно так же, как Майкл сейчас, сидел на этом стуле у этого
окна.
Старик всегда был не в ладах с техникой. В памяти Майкла была жива еще
картина - отец, посасывающий ус, сосредоточенно склонившийся над
испортившейся розеткой. Кажется, несчастье произошло, когда он включал
штепсель в розетку, забыв предварительно закрыть ее крышкой, и тут же
попробовал заменить пробку. Шок от электрического удара остановил и без
того пошаливавшее сердце.
Совсем маленькая ошибка, нелепая случайность, подумал Майкл, какая со
всяким может случиться, а к каким катастрофическим последствиям она
привела. В полном смысле катастрофическим. Смерть отца, его собственная
потеря, успех ненавистного Росса и навсегда утраченного Майклом журнала...
Тук-тук-тук.
Он посмотрел на темное окно и свое отражение, а за окном - на тени
кустов на газоне. Взгляд его снова вернулся к лампе. Перед ним стояла та
же лампа и на том же месте. Была допущена досадная ошибка. Предупредить ее
было так же легко, как и совершить. И она все изменила.
От непредвиденной пустяковой случайности его сейчас отделял невидимый
барьер времени, которое минуло с тех пор. Несколько месяцев.
Неожиданное спокойствие вдруг снизошло на него, словно внутри был
развязан тугой узел.
Тук-тук-тук.
Журнал "Постижение" принадлежал ему. Майкл не собирался делать его
популярным, просто журнал был его жизнью. А теперь эту жизнь у него
отняли. Все его существо вопило о возмездии.
Тук-тук-тук. Дзинь!
Он удивился, когда его кулак вдруг прошел сквозь стекло. Он сильно
поранился.
Некоторые неприятные стороны своего нынешнего состояния Гордон Уэй
ощутил, оказавшись перед дверью коттеджа.
В сущности, это был довольно большой загородный дом, но Гордону всегда
хотелось иметь коттедж в деревне, и когда представилась возможность купить
его, он вдруг обнаружил, что денег у него намного больше, чем он думал, и
купил большой старый дом приходского священника. Он стал называть его
коттеджем, несмотря на то, что там было семь спален. Вместе с домом он
получил четыре акра болотистой земли в Кембриджшире. Это не сделало его
особо популярным среди жителей округи, у которых, кроме коттеджей, ничего
больше не было. Но если бы Гордон Уэй руководствовался в своих действиях
желанием кому-то угодить, он не был бы Гордоном Уэем.
В сущности, он уже не Гордон Уэй, а лишь его призрак.
В кармане лежали ключи-призраки. Эта мысль внезапно остановила его
невидимые шаги к порогу. Мысль о том, что придется пройти сквозь стены, а
не в дверь, была отвратительна. Именно этого он избегал весь вечер. Он
пытался взять в руки каждый предмет, пощупать и ощутить его, чтобы,
доказать себе, что он по-прежнему в своей реальной телесной оболочке, что
он существует. Войти в собственный дом не через дверь, а каким-то иным
способом ему, его законному владельцу, казалось просто оскорбительным и
больно задевало.
Как бы ему сейчас хотелось, чтобы дом не был таким ярко выраженным
образчиком викторианской готики, чтобы бледный свет луны не освещал столь
зловеще эти узкие островерхие окна и мрачноватые башни. Он вспомнил, как,
покупая дом, пошутил, что в нем должны водиться привидения. Мог ли он
думать, что это случится, и так скоро, и кто станет этим привидением.
Леденящий страх пронзил его, когда он ступил на дорожку, ведущую к
дому, под сень тисовых деревьев, еще более старых, чем сам дом. Мысль о
том, что кто-то другой с таким же страхом будет входить в тисовую аллею,
опасаясь встречи с привидением, была чертовски неприятной.
За деревьями слева маячили темные очертания церкви, теперь почти
заброшенной и разрушающейся. Служба в ней проводилась лишь изредка, и
викарий, приезжавший сюда, запыхавшись, на велосипеде из другого прихода,
всегда огорчался, когда видел, что прихожан становится все меньше. Над
шпилем колокольни холодным всевидящим оком висела луна.
Какое-то движение неожиданно привлекло внимание Гордона, словно кто-то
прошел в кустах близ дома, но это, должно быть, всего лишь его воображение
и общее состояние нервного напряжения после всего, что случилось. Почему
он должен здесь чего-то бояться? Ведь он умер.
Он прошел вперед, обогнул крыло дома, увидел увитое плющом крыльцо и в
его мрачной глубине - дверь. С испугом взглянул он на ярко освещенные окна
и заметил мягкие отблески огня в камине, играющие на стенах.
Но мгновение спустя подумал: ну, конечно, его ждут, хотя и не в
нынешнем его виде. Миссис Беннет, старая экономка, очевидно, зашла, чтобы
постелить постель, разжечь огонь в камине и приготовить легкий ужин.
Конечно же, будет включен телевизор, и он, войдя, тут же с раздражением
выключит его.
Под ногами, когда он приближался к крыльцу, не хрустел гравий. Уже
зная, что с дверью будут неприятности, он тем не менее не собирался
отказываться от попытки войти через нее, предварительно отперев ключом.
Лишь снова потерпев неудачу, он, укрывшись в тени крыльца, зажмурив глаза
и сгорая от стыда, попробует пройти сквозь нее. Подойдя к двери, он
остановился.
Дверь была открыта.
Всего на полдюйма, но открыта. Гордон даже вздрогнул от неожиданности.
Почему открыта дверь? Ведь миссис Беннет всегда отличалась
добросовестностью в исполнении своих обязанностей. Он стоял перед дверью в
нерешительности, а потом, собрав силы, налег на нее плечом. Под его слабым
напором дверь хотя и медленно, с неохотой, но все же открылась. Громко,
словно протестуя, скрипели проржавевшие петли.
Он переступил порог и едва не поскользнулся на каменном полу холла.
Наверх вела широкая лестница, теряющаяся в темноте, но все двери в другие
комнаты были закрыты.
Ближайшей была дверь в гостиную, там горел свет и были слышны за окном
приглушенные звуки проезжавших по шоссе машин. Это, видимо, возвращались
домой любители ночных киносеансов. Минуту или две он безуспешно пытался
совладать с круглой медной дверной ручкой, но вскоре был вынужден признать
позорное поражение и с неожиданной яростью нажал на дверь... и прошел
сквозь нее.
В гостиной его ждали домашнее тепло и уют. Он влетел в нее с таким
напором, что не смог сразу остановиться, и поэтому проник сквозь массу
предметов; небольшой столик с изобилием толсто нарезанных бутербродов и
термосом с горячим кофе, сквозь мягкое кресло, огонь в камине и толстую
кирпичную, раскаленную огнем кладку стены, и очутился в холодной темной
столовой.
Дверь из нее в гостиную тоже была закрыта. Повозившись с ней
непослушными пальцами, Гордон вынужден был признать неизбежное. Он должен
взять себя в руки и спокойно и осторожно пройти сквозь запертую дверь
обратно в гостиную. По пути он с интересом впервые познакомился с
внутренним строением дерева.
Уют гостиной, казалось, лишь усугубил неспокойное состояние Гордона. Он
бродил по ней, боясь сеть, пропуская через себя веселый огонь камина,
который все равно не мог согреть его.
Что должны делать привидения ночью, гадал он.
Наконец он осторожно сел и стал смотреть телевизор. Вскоре машины
полуночников разъехались по домам, за окном остались тишина и серый снег.
Ему ничего не оставалось, как смириться.
Заметив, что он слишком глубоко ушел в кресло и почти стал его
составной частью, он неуклюже постарался выкарабкаться из него. Пытаясь
развлечься, он влезал на стол и стоял на нем. Но это не улучшило его
самочувствия. Оно становилось все хуже и перешло в отчаяние, а затем,
очевидно, во что-то еще худшее.
Может быть, попробовать уснуть?
Возможно.
Ни усталости, ни сонливости он не испытывал, а лишь гнетущую тоску и
жажду забвения. Он снова вернулся в холл, откуда широкая лестница вела
наверх, в большие темные спальни.
Туда, безразличный ко всему, он и направился.
Он понимал, что все это напрасно. Если привидение не может нормально
открыть дверь, то тем более не сможет уснуть на кровати. Пройдя сквозь
двери спальни, он лег на кровать, которая, он знал, была холодна, как
могила, но он этого не чувствовал. Луна, казалось, вознамерилась не
оставлять его в покое и светила ему прямо в лицо. Он лежал с широко
открытыми глазами, ничего не чувствуя, даже забыв, что такое сон.
Ужас страшной пустоты придавил его - ужас вечной бессонницы и
бессмысленного бодрствования в предрассветные четыре часа ночи.
Ему некуда спешить и нечего делать. Он не может никого разбудить, не
испугав беднягу до смерти.
Самым ужасным моментом была встреча на шоссе с Ричардом, его застывшее
лицо за стеклом машины. Он вспомнил собственное отражение в ветровом
стекле и призрачную тень еще кого-то рядом.
Это настолько потрясло его, что в нем угасла последняя живая и теплая
искорка надежды, что все это пройдет.
В ночные часы все кажется странным, но утром, когда он сможет увидеть
людей, предметы и вещи, все будет в порядке. Удерживая изо всех сил в
своей памяти эти воспоминания, он боялся дать им уйти.
Он видел Ричарда, а Ричард увидел и узнал его.
Нет, из попытки уснуть ничего не получается.
Обычно, когда не спалось, Гордон спускался в кухню и шарил в
холодильнике. Поэтому он встал и спустился вниз. Там куда приятнее, чем в
залитой лунным светом спальне. Лучше он проведет ночь в кухне, жуя
что-нибудь.
Он то ли сошел по ступеням, то ли проплыл над ними и сквозь перила
лестницы. Не задумываясь, как легкое дуновение, он проник в кухню, а затем
сосредоточил все свое внимание я энергию на выключателе на стене. Он
потратил целых пять минут на то, чтобы наконец повернуть его и зажечь
свет.
Чувство победы настолько взбодрило его, что он решил отпраздновать это,
выпив пива.
После нескольких минут безрезультатных попыток открыть банку с пивом и
многочисленных ее падений на пол Уэй наконец отказался от этой затеи. Он
никак не мог изловчиться и дернуть за кольцо на крышке банки, к тому же
манипуляции с нею так взболтали пиво, что пить его уже не доставит
удовольствия, решил он. Но главное, что будет, если он откроет банку и
выпьет пиво? Где оно окажется?
У него нет тела, он бесплотен. Гордон в сердцах швырнул банку на пол, и
она закатилась далеко под шкаф.
Он уже начал замечать, что с ним что-то происходит, иногда отчетливо,
иногда еле заметно. Все словно подчинялось какому-то медленному ритму. То
же творилось и с его зрением.
Его внезапно охватила лихорадка деятельности: захотелось что-то взять в
руки, сдвинуть с места, переставить, использовать.
Он открывал шкафы, выдвигал ящики, рассыпал столовые приборы. Ему даже
удалось запустить мясорубку. Но он уронил на пол кофемолку, так и не сумев
заставить ее работать, включил кран газовой плиты, но не смог зажечь
спичку, искромсал ножом на мелкие куски хлеб. Как он ни пытался сунуть в
рот кусок хлеба, тот словно проваливался в пустоту и в итоге оказывался на
полу. Любопытная мышь, почуяв запах хлеба, высунулась из норы, но тут же
поспешно скрылась. Гордон успел заметить, что шерсть на ней встала дыбом.
В конце концов ему пришлось сдаться. Эмоционально опустошенный,
чувствуя, как он физически словно онемел, Гордон устало присел на кончик
кухонного стола.
Как воспримут его смерть все, кто его знает? Кто больше всего будет
сожалеть о его кончине?
Сначала это известие вызовет шок, затем скорбь, а потом они станут
привыкать, и от него останется лишь слабое воспоминание. Люди будут
по-прежнему жить своей жизнью, зная, что он ушел туда, где рано или поздно
окажется каждый. При этой мысли его бросало то в жар, то в холод.
Он не умер, не ушел. Он все еще здесь.
Гордон сидел, глядя на шкаф, который ему так и не удалось открыть, ибо
ручка никак не хотела поворачиваться. Это раздражало его, поэтому,
умудрившись удержать в руках банку с томатным соусом, он решил с ее
помощью снова атаковать непослушную ручку большого кухонного шкафа.
Неожиданно она повернулась, дверца распахнулась, и из шкафа на Гордона
упало его собственное окровавленное мертвое тело.
Гордон до сих пор еще не слышал, чтобы привидения падали в обморок.
Теперь он в этом убедился, ибо тут же потерял сознание.
Часа два спустя взрыв газовой плиты снова привел его в чувство.
В это утро Ричард просыпался дважды.
В кухню он спустился в мрачном расположении духа. За завтраком все не
ладилось. Поджаривая ломтики хлеба, он сжег их, пролил кофе, принявшись
искать джем, вдруг вспомнил, что вчера забыл купить его. Скептически
настроенный к самому себе и своим попыткам накормить себя завтраком,
Ричард подумал, что, пожалуй, несмотря на полное отсутствие свободного
времени, надо в конце концов дать себе передышку и пригласить Сьюзан на
роскошный ужин в хорошем ресторане. Этим он искупит свою вину за
вчерашнее.
Лишь бы удалось уговорить Сьюзан.
Ричард вспомнил о ресторане, который так расхваливал и горячо
рекомендовал ему Гордон. А тот знал в них толк, ибо был их завсегдатаем.
Посидев в раздумье еще какое-то время и рассеянно постучав карандашом по
зубам, он наконец принял решение и отправился в кабинет за телефонным
справочником. Вытащив его из-под груды компьютерных журналов, он сразу
нашел то, что ему было нужно: "L'Esprit d'Escalier" ["Задним умом крепок"
(фр.)].
Позвонив в ресторан, Ричард попробовал заказать столик. Но стоило ему
сказать, что заказ на сегодня, как это вызвало веселое оживление на другом
конце провода.
- О нет, месье, - наконец ответил метрдотель, - сожалею, но это
невозможно. Мы принимаем заказы за три недели вперед. Прошу прощения,
месье.
Ричард, немало удивился, что есть люди, которые точно знают, что им
захочется делать через три недели, поблагодарил метрдотеля и положил
трубку. Что ж, придется ограничиться пиццей. Слово "пицца" тут же
напомнило о несостоявшемся вчера свидании. Кончилось тем, что любопытство
побудило его заглянуть в телефонную книгу. Джентльмен... Джентл...
Джентри...
В ней не оказалось ни фамилии "Джентли", ни похожей на нее. Он
просмотрел все имеющиеся справочники и даже энциклопедию, кроме тома на
буквы "С - Я", поскольку этот том квартирная хозяйка неизвестно по какой
причине выбросила.
Поиски не увенчались успехом. Он также нигде не встретил фамилии
Чьелли, как не было в справочниках таких фамилий, как Джентли, Зентли,
Дрентли или похожих на них. Он даже взглянул на букву "Т": Тженти, Тзенти,
Тенти. Сколько он ни листал справочники, поиски заканчивались
безрезультатно. Он сел и, постукивая кончиком карандаша по зубам (что за
дурацкая привычка!), стал рассеянно смотреть, как на дисплее вертится
злосчастная кушетка.
Почему всего несколько часов назад профессор с явным интересом
расспрашивал его о Дирке? Странное совпадение.
Что следует предпринять, чтобы найти нужного тебе человека, гадал
Ричард.
Он попытался позвонить в полицию, но там никто не снимал трубку. Ну что
ж, он, кажется, испробовал все, кроме разве что услуг частного детектива.
Но Тут он подумал, что существует множество куда более интересных способов
тратить время и деньги. Так или иначе, судьба непременно сведет его с
Дирком, как уже делала не раз.
Как-то не верится, что все еще находятся люди, которых прельщает
профессия частного сыщика. Интересно, кто они? Где и как им удается найти
себе применение? Какие галстуки они предпочитают? Видимо, такие, чтобы
никому и в голову не пришло заподозрить в них детективов.
Господи, разве он думал, проснувшись утром, что его будут мучить столь
идиотские вопросы.
Просто из любопытства он вдруг стал листать желтые страницы вкладыша
газетных объявлений.
Частные детективы... частные детективы... частные детективы...
Объявления в солидном деловом вестнике вызвали у Ричарда некоторое
недоумение. Химчистка. Разведение породистых собак. Изготовление зубных
протезов. Детективные агентства...
Но в эту минуту зазвонил телефон. Недовольный тем, что его отвлекли,
Ричард ответил довольно резко.
- Что-то случилось, Ричард? - услышал он.
- А, привет, Кэйт. Извини, я... тут немного отвлекся...
Кэйт Анселм была еще одним классным программистом в фирме "Передовые
технологии Уэя". Она занималась долгосрочным проектом "Искусственный
интеллект", делом, которое всем казалось почти абсурдным, сказкой для
дурачков, пока Кэйт не пускала в ход свое красноречие. Гордон регулярно
выслушивал ее, когда его в очередной раз начинали одолевать сомнения,
правильно ли он сделал, вложив в этот проект свои капиталы. Хотя,
возможно, и без проекта он с удовольствием слушал бы Кэйт.
- Я не хотела тебя беспокоить, - пояснила Кэйт, - но я никак не могу
связаться с Гордоном. Телефоны его лондонской квартиры и в коттедже не
отвечают, радиотелефон и автоответчик в машине тоже. Для Гордона, который
не мыслит свою жизнь без активной телефонной связи, это по меньшей мере
странно, тебе не кажется? Говорят, он установил телефон даже в бункере. И
я охотно этому верю.
- Я не связывался с ним со вчерашнего дня, - ответил Ричард и вдруг
вспомнил кассету на автоответчике Сьюзан и мысленно понадеялся, что в
послании Гордона не содержится ничего более важного, чем сообщение о
зайцах. - Я знаю, он собирался отправиться в коттедж. Видишь ли, я
действительно не знаю, где он. А ты не пробовала... - Ричард тут же
прикусил язык, ибо понял, что не знает, у кого еще можно спросить, где
сейчас шеф. Господи!..
- Ричард?
- Невероятно!..
- Ричард, что с тобой?
- Ничего, Кэйт. Просто я только что прочел одну забавную вещицу.
- Неужели? А что ты читаешь?
- Телефонный справочник...
- Что? Телефонный справочник? Сейчас же бегу покупать его.
- Послушай, Кэйт, могу я перезвонить тебе? Я, право, не знаю, где
сейчас Гордон...
- Не беспокойся. Я знаю, что такое недочитать страницу. Всегда сгораешь
от нетерпения, что же дальше, пока не прочитаешь до конца... Не иначе как
это Збигнев... Желаю хорошего уик-энда, Ричард. - Кэйт положила трубку.
Ричард сделал то же самое и уставился на желтую страницу объявлений.
ХОЛИСТИЧЕСКОЕ ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНТСТВО ДИРКА ДЖЕНТЛИ
Раскрываем все преступления. Находим всех пропавших.
Звоните сегодня, и все ваши проблемы будут решены.
(Наша специальность: поиски пропавших котов
и запутанные бракоразводные процессы).
01-354 9116, Лондон, Н1, Пеккендер-стрит, дом N 33а.
Указанная в объявлении улица была где-то рядом, возможно, в нескольких
минутах ходьбы. Ричард поспешно записал адрес, схватил пальто, бросил
беглый взгляд на вертящуюся кушетку и спустился вниз. У него было такое
чувство, будто он чего-то не заметил на дисплее, чего-то совершенно
очевидного, что должно было сразу же броситься в глаза. Кушетка застряла
там, где узкая лестница делает небольшой поворот. Здесь ее ступени
кончаются площадкой шириной примерно в два ярда. Под нею на первом этаже
находится такая же квартира, как и у Ричарда. Итак, что дальше? Но на этом
его изыскания снова закончились, как всегда, не дав ответа. Ричард
привычно перелез через застрявшую кушетку и вышел на улицу.
В Айлингтоне, если бросить камень, обязательно угодишь либо в
антикварную лавку, либо в контору по продаже недвижимости, или же в
книжный магазин.
Даже, если камень не нанесет ущерба и не разобьет витрину, он все равно
включит сирену сигнализации, которую по субботам и воскресеньям будет
некому выключить. Поэтому Ричард не удивился, когда по Верхней улице мимо
него с воем промчались полицейские машины, останавливая движение
транспорта и пешеходов. Когда они проехали, Ричард пересек улицу.
День был ясный и холодный, какие Ричард любил. Миновав лужайку парка, в
конце которой продавали в разлив дешевое красное вино, Ричард проследовал
мимо сгоревшего здания старого мюзик-холла и вошел в Кемденский пассаж,
изрядно опустошавший карманы американских туристов. Он замедлил шаги перед
антикварной лавкой, полюбовался на сережки, которые могли бы понравиться
Сьюзан, однако тут же засомневался, и они ему перестали нравиться. В конце
концов он отошел от витрины в полном замешательстве. Заглянув в книжный
магазинчик, он, поддавшись неожиданному порыву, купил антологию стихов
Кольриджа - очевидно, потому, что томик лежал на видном месте.
Далее он попетлял какое-то время по лабиринтам боковых улочек, пересек
по мосту канал, минуя ряд одинаковых муниципальных домиков вдоль него,
несколько небольших и совсем маленьких площадей и наконец достиг цели.
Расстояние от его квартиры до Пеккендер-стрит оказалось куда больше, чем
он предполагал.
Пеккендер-стрит была одной из тех улиц в старой части Лондона, на
которые слетаются как мухи на мед дельцы недвижимости всех мастей на своих
длинных "ягуарах". Здесь полно контор по сдаче недвижимости, а также
пустующих промышленных зданий времен королевы Виктории или полуразрушенных
особняков, которые так и просятся на снос. На их месте многим уже виделись
многоэтажные доходные дома из железа и бетона. Агенты по продаже
недвижимости рыскают здесь голодными стаями с фото- и кинокамерами
наготове, подозрительно следя друг за другом.
Дом N_33а, когда Ричард нашел его, оказался зажатым между домами N_37 и
N_45 и представлял собой изрядно обветшалое здание, как, впрочем, и дома
по соседству.
На первом этаже размещалось туристическое агентство. Его пыльную
витрину с треснувшим пополам стеклом украшали ставшие почти музейными
плакаты, славящие группу английских войск в Африке времен второй мировой
войны. Рядом со входом в агентство Ричард увидел на скорую руку совсем
недавно окрашенную красной краской дверь с кнопкой звонка и приколотую к
двери карточке. На ней от руки было нацарапано: "Доминик. Уроки
французского, 3-й этаж".
Но самой приметной деталью двери была сверкающая медная табличка в
самом центре ее с выгравированной надписью: "Холистическое детективное
агентство Дирка Джентли".
Коротко и ясно. Табличка была новехонькой, сверкали даже головки
шурупов, которыми она была прикреплена к двери.
Дверь открылась при первом легком нажатии. Заглянув в нее, Ричард
увидел небольшой грязный коридор и лестницу, ведущую наверх. Дверь к конце
холла, судя по всему, в последние несколько лет не открывалась. Возле нее
были свалены в кучу старые металлические стеллажи, аквариум и сломанный
велосипед. Стены, пол, лестница и все двери в коридоре были когда-то
выкрашены одной серой краской, видимо, в попытке как-то навести здесь
порядок. Но все теперь пришло в запустение, серая краска изрядно
осыпалась, в углах под потолком виднелись пятна плесени.
Поднимаясь по лестнице, Ричард услышал сердитые спорящие голоса,
доносившиеся с двух разных сторон. Но спор с одной стороны вдруг
прекратился, на лестницу выбежал разгневанный грузный человек в плаще с
поднятым воротником. После этого спор возобновился, но не в столь
повышенных тонах. Более того, в голосе кого-то быстро говорившего
по-французски звучала явная обида. Пробегая мимо Ричарда, человек в плаще
на ходу мрачно бросил:
- Не трать зря деньги, парень, это лажа. - Сказав это, он выбежал на
улицу.
В другой стороне спорили приглушенными голосами. Когда же Ричард достиг
коридора второго этажа, там хлопнула дверь и все смолкло. Он заглянул в
первую же открытую дверь.
Она вела в небольшую прихожую. Дверь в следующую комнату была плотно
закрыта. Молодая, с пухлым личиком девушка в дешевом голубом плаще
вынимала из ящика стола тюбики губной помады и пакетики бумажных салфеток
и складывала их в пластиковую сумку.
- Это детективное агентство? - осторожно спросил Ричард.
Девушка утвердительно кивнула и, прикусив губу, озабоченно склонила
голову еще ниже, занятая своим делом.
- Мистер Джентли у себя?
- Возможно, - ответила девушка и попыталась движением головы откинуть
упавшие на лицо волосы, но они были слишком кудрявыми и непослушными. - А
может, и нет, - добавила она. - Я не могу вам этого сказать. Меня это
больше не касается. Теперь это касается только его.
Она вынула из ящика флакончик лака для ногтей и собиралась было с
громким стуком закрыть ящик, однако лежавшая в нем толстая конторская
книга не дала ей этого сделать. Девушка еще раз попыталась, но безуспешно.
Тогда она вынула книгу и, вырвав часть страниц, снова сунула ее в ящик. На
сей раз он закрылся.
- Вы его секретарь? - наконец уточнил Ричард.
- Бывший секретарь и буду рада таковой остаться, - защелкивая сумочку,
ответила девушка. - Если он, вместо того чтобы уплатить мне жалованье,
которое задолжал, предпочел повесить на двери эту дурацкую дорогую медную
дощечку, пусть остается без секретаря. Я не намерена работать бесплатно,
спасибо. Так ему и надо. Главное - это отвечать на телефонные звонки.
Пусть теперь отвечает на них его новая медная дощечка. Прошу извинить
меня, но я ухожу.
Ричард посторонился и дал ей пройти.
- Скатертью дорога, - произнес голос из другой комнаты.
Там зазвонил телефон и взяли трубку.
- Да? - послышался за дверью раздраженный голос.
Девушка неожиданно вернулась - она забыла шарф. Вела она себя сдержанно
и тихо, видимо не хотела, чтобы бывший босс услышал ее из своего кабинета.
Найдя шарф, она наконец ушла.
- Да, это агентство Дирка Джентли. Чем можем быть полезны?
Залпы французской речи на третьем этаже смолкли. Воцарилась тревожная
тишина.
- Да, миссис Сандерленд, запутанные бракоразводные процессы - это наша
специальность, - говорил голос за дверью.
Наступила пауза.
- Да, благодарю вас, миссис Сандерленд, однако это недостаточно
запутанное дело. - В комнате положили трубку, чтобы тут же снять ее и
ответить на новый звонок.
Ричард окинул взглядом маленькую мрачную приемную. Она была почти
пуста. Старый шаткий письменный стол, такой же старый серый шкаф для
документов и темно-зеленая пластиковая корзинка для бумаг. На стене
рекламный плакат, на котором кто-то внизу красным фломастером возмущенно
написал: "Сорвите его к черту!" А пониже: "Нет!" Еще ниже таким же жирным
фломастером: "Я требую, чтобы вы немедленно это сделали" и ответ: "И не
подумаю". Потом грозное: "Вы уволены!" и дерзкое: "Отлично".
На этом странная эпистолярная дуэль заканчивалась.
Ричард наконец отважился постучать в закрытую дверь. Ответа не
последовало. Голос за дверью продолжал отвечать на телефонные звонки.
- Я рад, что вы спросили меня об этом, миссис Роулинсон. Слово
"холистический" означает мое глубокое убеждение в том, что все, чем мы в
нашем агентстве занимаемся, имеет непосредственное отношение к
фундаментальной взаимосвязи всех вещей. Это некая философия целостности.
Меня не интересуют, например, такие разрозненные детали, как отпечатки
пальцев подозрительного воришки, крошки, обнаруженные в подкладке кармана,
или дурацкие следы, оставленные чьим-то башмаком. Я ищу решение проблемы
как составного элемента целого, единой модели в бесконечном переплетении
обстоятельств. Связь между причиной и следствием гораздо более тонкая и
подспудная, чем мы с нашим грубым и шаблонным взглядом на физический мир
способны предположить, миссис Роулинсон.
Приведу пример. У вас разболелись зубы, вы отправляетесь к
иглотерапевту, а он вместо десен вкалывает вам иглу в бедро. Вы знаете,
миссис Роулинсон, почему он это делает? Я тоже не знаю, но мы беремся это
узнать. Очень приятно было побеседовать с вами, миссис Роулинсон. Всего
доброго!
Не успели положить трубку, как тут же раздался звонок другого
телефонного аппарата.
Ричард приоткрыл дверь и заглянул в комнату.
Да, это был Свлад, иными словами Дирк Чьелли. Он чуть раздобрел,
прибавилось морщин у глаз, белки которых заметно покраснели, как и кожа
лица и шеи. Но это был Дирк Чьелли, каким он его видел восемь лет назад в
Кембридже, когда он с мрачной ухмылкой влезал в полицейский фургон "Черная
Мария".
Теперь же Дирк предстал перед ним в светло-коричневом костюме, носившем
след активного участия в кампании по очистке местности от колючих зарослей
куманики, в рубахе в красную клетку, явно неподходившей по цвету к
костюму, дополненной зеленым галстуком в полоску, который был в кричащем
противоречии как с костюмом, так и с клетчатой сорочкой. На носу у Свлада,
то есть Дирка, были очки в металлической оправе. На них Ричард и возложил
всю вину за цветовую несовместимость в одежде своего друга.
- А, это вы, миссис Блатхолл, как приятно слышать ваш голос, -
добросовестно отвечал на звонки Дирк. - Меня весьма огорчило известие о
кончине миссис Тиддлс. Печальная весть, очень печальная. И все же...
Должны ли мы позволить, чтобы темная вуаль нашей скорби скрыла от нас
вечный свет того мира, в который ушла ваша любимица и где отныне она будет
пребывать вечно?
Я считаю, что не должны. Прислушайтесь. Мне кажется, что я слышу
ласковое мяуканье миссис Тиддлс. Она зовет вас, миссис Блатхолл, чтобы
сказать, как ей хорошо и покойно. Она сообщает вам, что ей станет еще
покойней, миссис Блатхолл, если вы оплатите кое-какие счета. Разве это ни
о чем не напоминает вам? Вспомните, я, кажется, послал их вам месяца три
назад. Боюсь, не это ли так беспокоит бедняжку Тиддлс и мешает ей обрести
вечный покой?
Увидев Ричарда, Дирк энергичным жестом пригласил его войти и кивком
указал на скомканную пачку французских сигарет на столе, до которой не мог
дотянуться.
- В воскресенье вечером, миссис Блатхолл, в восемь тридцать. Адрес вы
знаете. Да, я уверен, что она нам явится и вы повидаетесь с Тиддлс, а я с
вашей чековой книжкой. До скорой встречи, миссис Блатхолл.
Он поспешил положить трубку, ибо уже надрывался другой телефон. Дирк
одновременно снял трубку и попытался раскурить изрядно помятую сигарету.
- Да, миссис Зускинд, я вас слушаю, - радостно приветствовал он
звонившую. - Вы моя старая и самая уважаемая клиентка, если мне будет
позволено так сказать. Добрый день, добрый день. К сожалению, пока ничем
не могу вас порадовать. Пока нет никаких новых сведений о юном Родерике,
но я усиливаю поиски, и все благополучно движется к их успешному
завершению. У меня нет ни малейших сомнений, что в ближайшие же несколько
дней ваш сорванец снова будет мурлыкать у вас на коленях. Кстати, вы
получили мой счет?
Смятая сигарета не раскуривалась, поэтому, прижав плечом трубку к уху,
Дирк потянулся за другой пачкой сигарет, но она оказалась пустой.
Пошарив по столу и найдя клочок бумаги и карандаш, он что-то написал и
протянул Ричарду.
- Да, да, я слушаю вас, миссис Зускинд, - успокоил он клиентку. - Я
весь внимание.
Ричард прочел записку: "Пошли секретаршу за сигаретами".
- Да, - продолжал Дирк, - но осмелюсь напомнить вам, миссис Зускинд,
что все семь лет нашего с вами знакомства я неизменно руководствовался в
таких случаях законами квантовой механики. Согласно моей теории ваш кот не
пропал, и в настоящее время форма его волнового сигнала временно
коллапсировала и ее необходимо восстановить... Шредингер, Планк и
другие...
Ричард, прочтя записку, быстро черкнул: "У тебя больше нет секретарши".
Дирк какое-то время молча смотрел на нее, а затем написал: "Черт!
Проклятие!"
- Если мы допустим, миссис Зускинд, - беспечным тоном продолжал он по
телефону, - что девятнадцать лет - это преклонный возраст для кота, вправе
ли мы не учитывать этот важный фактор? Предположим, что наш друг Родерик
достиг этого критического предела. Имеем ли мы моральное право бросить его
на произвол судьбы, прекратив поиски именно в тот момент, когда он более
всего нуждается в нашей помощи? Мы должны удвоить наши усилия, и, с вашего
разрешения, я это сделаю, миссис Зускинд. Представляете, каково вам будет
снова встретиться с ним, зная, что вы не сделали для него даже того
малого, что могли.
Ричард не знал, что делать дальше с этой дурацкой запиской и, пожав
плечами, наконец написал: "Я сам схожу за сигаретами" и передал ее Дирку.
Тот, отрицательно замотав головой, однако быстро написал: "Не смею
настаивать, но было бы чертовски здорово..." Но как только Ричард прочел
написанное, Дирк тут же выхватил записку и быстро дописал: "Деньги
возьмешь у секретарши".
Ричард задумчиво взглянул на поспешно начертанные каракули и, взяв
карандаш, поставил галочку возле фразы: "У тебя больше нет секретарши" и
сунул бумажку прямо под нос Дирку. Тот, едва бросив на нее взгляд,
поставил галочку против фразы: "Не смею возражать, но было бы чертовски
здорово".
- Возможно, - продолжал он свой разговор с несговорчивой миссис
Зускинд, - вам следует повнимательнее ознакомиться с теми пунктами моего
счета, которые вас наиболее не устраивают. Посмотрите на них несколько
шире.
Ричард вышел.
Сбегая по лестнице, он миновал некое молодое дарование в холщовой
куртке, с короткой стрижкой. Паренек все время с беспокойством поглядывал
наверх, где не прекращался спор.
- Как там дела, приятель? - спросил он у Ричарда.
- Лучше не бывает, - пробормотал тот, пробегая мимо. - Просто не
бывает.
В ближайшем газетном киоске он купил две пачки сигарет для Дирка, а
себе - свежий номер компьютерного журнала с портретом Гордона Уэя на
обложке.
- Жаль человека, - сказал киоскер.
- Что вы сказали? Ах да, конечно... - согласился Ричард.
Он искренне сожалел о смерти своего шефа и часто вспоминал о нем, но не
думал, что столь многие знают Гордона Уэя.
Когда Ричард вернулся, Дирк все еще разговаривал по телефону, удобно
положив ноги на стол. По всему было видно, что эта беседа отнюдь ему не в
тягость.
- Согласен, миссис Зускинд, поездка на Багамы повысила расходы, но на
то и деньги, чтобы их расходовать, не так ли? - успокаивал он клиентку.
Когда Ричард передал Дирку сигареты, на лице того было написано явное
разочарование, что пачек всего две, но тем не менее он поблагодарил друга
кивком и жестом пригласил сесть.
С верхнего этажа продолжали доноситься спорящие голоса и обрывки
французской речи.
- Разумеется, я постараюсь объяснить вам еще раз, почему поездка на
Багамские острова была совершенно необходимой, - мягким голосом продолжал
Дирк. - Это доставит мне только удовольствие. Как вы знаете, миссис
Зускинд, я верю в фундаментальную взаимозависимость всех вещей. Более
того, я вычертил схему и произвел триангуляцию векторов и взаимосвязи всех
составных частей и вышел таким образом на пляжи Багамских островов, куда я
поэтому вынужден время от времени наведываться в процессе поисков и
расследования. Мне это не доставляло никакого удовольствия, поверьте, ибо
солнечные лучи вызывают у меня аллергию, так же как и ромовый пунш. Но
каждый должен нести свой крест, не так ли, миссис Зускинд.
В трубке послышался невнятный сбивчивый лепет.
- Вы огорчаете меня, миссис Зускинд. Хотелось бы сказать вам, что ваш
скептицизм льстит мне и, возможно, даже вдохновляет, но, к сожалению, при
всем моем желании ничего подобного я сказать вам не могу. В данный момент
я выпотрошен, пуст. Об этом убедительно свидетельствует посланный вам
счет.
Он взял в руки отпечатанную под копирку копию счета.
- Напоминаю вам, миссис Зускинд:
"Выявление и триангуляция векторов взаимосвязи всех вещей - сто
пятьдесят фунтов стерлингов". Ну, это мы с вами уже обговорили.
"Поездка с этой целью на Багамские острова"; дорожные расходы и оплата
номера в отеле". Всего лишь полторы тысячи фунтов, миссис Зускинд.
Удобства в отеле были удручающе скромны.
А вот главное: "Издержки моральные и материальные в результате
проявленного клиентом скептицизма; напитки". Триста двадцать семь фунтов
пятьдесят пенсов.
От всей души хотел бы, чтобы этого счета не было, дорогая миссис
Зускинд, и не было бы обстоятельств, вызвавших его. Но ваше недоверие к
моим методам весьма осложняет мою работу, делает ее еще более трудоемкой
и, к сожалению, увеличивает расходы.
На третьем этаже раскричались не на шутку. В голосе, говорившем на
французском, уже слышались истерические нотки.
- Я признаю, миссис Зускинд, что первоначально оговоренные расходы были
несколько превышены, но вы должны согласиться с тем, что работа в течение
семи лет оказалась намного труднее того, что первоначально предполагалось
сделать за полдня, и естественно стоит дороже. Мне приходится все время
менять расценки из-за возрастающих трудностей в выполнении нашей задачи.
Лепет в трубке становился все более отчаянным.
- Моя дорогая, миссис Зускинд! Могу я называть вас просто Джойс?
Хорошо, не хотите, пусть будет, как было. Итак, миссис Зускинд, позвольте
мне сказать следующее. Не беспокойтесь о счете, пусть он не пугает и не
смущает вас. Ни в коем случае не позволяйте ему стать причиной вашего
постоянного беспокойства. Просто стисните зубы и оплатите его. Вот и все.
Дирк снял ноги со стола и потянулся к телефону, приготовившись положить
трубку.
- Как всегда, был рад побеседовать с вами, миссис Зускинд. А теперь
всего хорошего...
Наконец он опустил трубку на рычаг, но тут же снова снял ее и временно
швырнул в мусорную корзинку.
- Мой дорогой Ричард Мак-Дафф, - произнес он и, достав из-под стола
большую плоскую картонную коробку, пододвинул ее через стол Ричарду. - Вот
ваша пицца.
Ричард остолбенел от удивления.
- Э-э-э... спасибо, - растерянно произнес он. - Но я уже завтракал.
Пожалуйста, съешьте ее сами.
Дирк пожал плечами:
- Я предупредил, что вы заглянете в конце недели и расплатитесь за нее.
Добро пожаловать в мое агентство.
Он обвел рукой свой кабинет.
- Свет есть, - сказал он, указывая на окно, - с земным притяжением все
в порядке. - Он продемонстрировал это, бросив карандаш на пол. - А во всем
остальном - как повезет.
Ричард откашлялся.
- Что, - неуверенно начал он, - все это значит?
- Что именно?
- Все это! - воскликнул наконец Ричард. - Все! Какое-то холистическое
детективное агентство! Понятия не имею, что это значит.
- Я оказываю самые уникальные в мире услуги, - пояснил Дирк. - Термин
"холистический" означает мое убеждение в том, что все, чем мы здесь
занимаемся, имеет непосредственное отношение к фундаментальной связи
всего... сущего...
- Я это уже слышал, - перебил его Ричард. - Должен сказать, что все это
лишь способ потрошить кошельки легковерных старушек.
- Потрошить? - удивился Дирк. - Замечание было бы справедливым, если бы
хоть одна из них мне что-нибудь заплатила. Уверяю тебя, дорогой Ричард,
нет и тени угрозы, что это когда-нибудь произойдет. Я живу, как бы тебе
сказать, в ожидании интересного, загадочного и выгодного дела, моя
секретарша - в ожидании жалованья, которое я ей когда-нибудь наконец
выплачу, ее квартирный хозяин ждет, когда она заплатит за квартиру,
электрокомпания, в свою очередь, ждет, когда хозяин дома оплатит
просроченные счета за электричество и так далее. И в этом во всем я черпаю
свой жизненный оптимизм.
К тому же в жизнь многих милых, но глупых старых леди я внес хоть
какое-то разнообразие и интерес, ибо заставляю их сердиться, возражать,
надеяться, а также гарантирую безопасность и свободу их пропавшим котам и
кошкам. Есть ли, спрашиваю я - и делаю это сам, потому что знаю, тебе
известно, как я не люблю, когда меня перебивают, - есть ли на свете хоть
одно стоящее дело, в котором я мог бы проявить сотую долю моих умственных
способностей, которые, и мне не надо тебя убеждать в этом, поистине
феноменальны? Нет, таких дел нет. Отчаиваюсь ли я по этому поводу?
Угнетен, разочарован? Нет. Но, - добавил он, - так было лишь до
сегодняшнего дня.
- Что ж, я очень рад, - поспешил сказать Ричард. - Но при чем здесь вся
эта ерунда с кошками и квантовой механикой?
Дирк вздохнул и ловким, натренированным щелчком сбросил крышку с
коробки с пиццей. Он уставился на холодный застывший круг пиццы и,
сокрушенно покачав головой, отломил изрядный ломоть. Кусочки стручкового
перца и анчоусов посыпались на стол.
- Я уверен, Ричард, что ты знаком с так называемой кошкой Шредингера? -
спросил Дирк, засовывая весь кусок пиццы в рот.
- Конечно, - ответил Ричард. - Более или менее.
Он неловко заерзал на стуле.
- В таком случае, попробуй объяснить, - попросил Дирк с набитым ртом.
- Ну, это как бы иллюстрация принципа того, что на квантовом уровне все
события подчиняются вероятностным законам...
- На квантовом уровне - это значит на всех уровнях, - прервав его,
дополнил Дирк. - Хотя на любом уровне, выше субатомного, суммарный эффект
этих вероятностей при нормальном ходе событий неотличим от эффекта обычных
физических законов. Продолжай.
Он поднес близко к лицу, словно разглядывая его, очередной кусок
холодной пиццы, перед тем как отправить в рот.
Ричард не без любопытства заметил, что Дирк подвергал себя немалому
испытанию. Необходимость говорить и одновременно жадно поглощать пиццу
задавала немалую работу лицевым мускулам. Но при том, что все на его лице
ходило ходуном, уши Дирка оставались неподвижными, словно абсолютно ни в
чем не участвовали.
Ричарду внезапно пришла в голову мысль. Если Ламарк прав и объяснение
поведения современного индивидуума следует искать в его далеких предках,
всегда есть надежда на внутреннее стремление организма к
усовершенствованию.
Он продолжал:
- Да, но не только события на квантовом уровне подчинены вероятностным
законам. Сами вероятности не проявляются в событиях до тех пор, пока те не
подверглись измерению. Или, если использовать недавно произнесенную тобой
фразу, правда в несколько странном контексте, в процессе измерения
распределение вероятности коллапсирует, как бы схлопывается. До этого
момента все существует лишь как вероятность. Ничто не является
определенным. До измерения.
Дирк кивнул.
- Ты объяснил более или менее верно, - сказал он и откусил очередной
кусок пиццы. - А как насчет кошки?
Ричард решил, что есть лишь один способ не видеть, как Дирк
приканчивает пиццу, за которую платить придется ему, - это немедля
присоединиться к нему. Что он тут же и сделал. Оторвав край лепешки, он
свернул его трубочкой и откусил. Пицца оказалась вкусной. Он откусил еще
раз.
Дирк замер от неожиданности и с опаской посмотрел на него.
- Итак, - промолвил Ричард, - идея опыта Шредингера с кошкой состоит в
том, чтобы попытаться представить себе, как вероятностные эффекты на
квантовом уровне будут выглядеть на уровне макрообъектов, или, скажем
проще, в обычной повседневной жизни.
- Да, скажем так, - подтвердил Дирк, уже с отчаянием глядя на убывающую
пиццу.
А Ричард, взяв еще кусок, беспечно продолжал:
- Представь себе, что мы берем кошку и помещаем ее в ящик, герметически
закрытый. Туда же кладем небольшое количество радиоактивного вещества и
ампулу с ядовитым газом. Все рассчитано так, что через определенный
временной интервал возникнет вероятность, пятьдесят на пятьдесят, что при
распаде атома и излучении электрона произойдет освобождение газа из ампулы
и кошка погибнет. Если этого не произойдет, кошка останется жива. Шансы те
же - пятьдесят на пятьдесят. С такой же вероятностью происходит или не
происходит распад атома.
Суть, как я понимаю, в следующем: поскольку распад единственного атома
- событие на квантовом уровне, которое не имеет определенного исхода до
момента наблюдения, надо открыть ящик и проверить, жива кошка или мертва.
Последствия могут быть самыми непредсказуемыми.
До того, как мы откроем ящик, кошка существует в неопределенном
состоянии. Вероятность того, что она жива, и вероятность того, что она
мертва, - это две разные волновые формы, наложенные одна на другую в
пространстве ящика. Шредингер выдвинул подобную идею для иллюстрации того,
что он считает абсурдным в квантовой теории.
Дирк встал и, мягко ступая, подошел к окну, не столько, чтобы
полюбоваться на крыши старых складов, кем-то превращенных в богатые
апартаменты, сколько, чтобы не видеть, как исчезает без его участия
последний кусок пиццы.
- Все верно! - воскликнул он. - Браво!
- Но какое отношение это имеет к твоему детективному агентству?
- А-а, понимаешь ли, кое-кто из исследователей, как-то проводя этот
эксперимент, открыл ящик и вообще не обнаружил в нем кошку, ни живую, ни
мертвую. Ее просто там не было. Тогда они соответственно обратились ко
мне. С помощью дедукции мне удалось определить, что ничего из ряда вон
выходящего, в сущности, не произошло. Просто кошке надоело, что ее все
время суют в темный ящик и подвергают окуриванию газом. Улучив подходящий
момент, она убежала, выпрыгнув в окно. Мне стоило лишь поставить под окном
блюдце с молоком и несколько раз позвать ее ласковым голосом: "Беренис,
Беренис!.." - так звали кошку, - как она тут же появилась...
- Подожди, - перебил его Ричард.
- ...тут же появилась и была снова посажена в ящик. Сущий пустяк, но
случай наделал столько шума в определенных кругах, одно привело к другому,
как это обычно бывает. Это позволило мне преуспеть в новой карьере, как ты
сам видишь...
- Подожди, одну минуту, - продолжал настаивать Ричард и в сердцах
шлепнул ладонью по столу.
- В чем дело? - с невинным видом спросил Дирк.
- О чем ты говоришь?
- У тебя возникла проблема, не так ли?
- Я даже не знаю, с чего начать, - запротестовал Ричард. - Ну, ладно.
Ты сказал, что некие люди провели эксперимент. Это же чепуха. Кошка
Шредингера - это неосуществимый эксперимент, он всего лишь иллюстрация к
научным спорам о самой идее. Но это не то, что можно осуществить.
Дирк смотрел на него со странным вниманием.
- Ты так считаешь? - наконец сказал он. - А почему бы нет?
- Здесь, в сущности, нет ничего, что следовало бы подвергнуть
испытанию. Смысл в том, чтобы представить себе то, что произойдет, до
того, как ты сделаешь свои наблюдения. Ты не знаешь, что происходит в
ящике, не заглянув в него, но в то мгновение, как ты заглянешь, произойдет
разрушение волнового пакета - и вероятности исчезнут. Это самообман. Все
это совершенно бессмысленно.
- Что ж, с точки зрения твоей аргументации ты, разумеется, совершенно
прав, - ответил Дирк, возвращаясь на свой стул. Вытащив сигарету, он
несколько раз постучал ею по крышке стола, затем, перегнувшись через стол,
ткнул в Ричарда мундштуком. - Но представь себе, что для проведения
эксперимента ты прибегнешь к помощи медиума, ясновидца, который способен
узнать о состоянии кошки, не открывая ящика, - кого-то, кто испытывает к
кошкам некое суеверное влечение. Что тогда? Разве это не позволит нам
глубже проникнуть в проблемы квантовой физики?
- Неужели кто-то собирался это сделать?
- Они это сделали.
- Но, Дирк, это же полнейший абсурд.
Дирк оскорбленно вскинул брови.
- Хорошо, хорошо, - успокоил его Ричард, подняв ладони кверху. - Давай
все по порядку. Даже если я соглашусь, чего я никогда не сделаю, что
возможность привлечь ясновидца существует, это все равно не изменит того
факта, что такой эксперимент невозможен. Как я уже сказал, главное - это
то, что происходит в ящике до того, как ты сможешь это увидеть. Не важно
как - собственными глазами или, как ты утверждаешь, внутренним зрением.
Если ясновидение сработает, это всего лишь еще один способ заглянуть
внутрь ящика, а если не сработает, тогда это уже не имеет значения.
- Смотря как относиться к ясновидению...
- Да? А как ты относишься к нему? Интересно бы послушать, зная твою
историю.
Дирк снова постучал по столу сигаретой и, прищурившись, посмотрел на
Ричарда.
Наступила долгая и многозначительная пауза, нарушаемая лишь криками
по-французски. На третьем этаже все еще спорили.
- Я придерживаюсь моего прежнего убеждения, - наконец произнес Дирк.
- Какого именно?
- Я не ясновидец.
- Неужели? - съязвил Ричард. - А как же дело с экзаменационными
билетами?
Дирк помрачнел при неприятном напоминании.
- Простое совпадение, - сказал он тихо, но жестко. - Странное и
зловещее совпадение, и все же только совпадение и ничего больше. Из-за
которого пришлось немалое время провести за решеткой. Совпадения порой
бывают страшными и опасными.
Дирк снова окинул Ричарда оценивающим взглядом.
- Я давно за тобой наблюдаю, - сказал он. - Для человека в твоем
положении ты чересчур беспечен.
Это замечание Дирка показалось Ричарду очень странным, и он на минуту
задумался, что это значит. Потом понял и не обрадовался.
- Господи, неужели он добрался и до тебя тоже?
Теперь это озадачило Дирка.
- Кто?
- Гордон. Нет, этого не может быть! Гордон Уэй. У него есть такая
привычка: подговаривать людей, чтобы нажимали на меня и заставляли делать
то, что он называет важной работой. Мне показалось... а впрочем, это не
важно. А что ты имел в виду?
- А, значит у Гордона Уэя есть такая привычка?
- Да. И она мне не нравится. А что?
Дирк посмотрел на Ричарда долгим и строгим взглядом, легонько
постукивая карандашом по столу.
Затем он откинулся на стуле.
- Сегодня на рассвете было найдено тело Гордона Уэя. Он был убит
выстрелом в грудь и задушен. Дом его подожгли. Полиция считает, что он был
убит не у себя дома. В его теле были найдены пули, но гильзы от них
оказались на шоссе у "мерседеса-500", в трех милях от его дома. Это
говорит о том, что после убийства тело перенесли в дом. Более того, врач
считает, что мистер Уэй был задушен после того, как его застрелили. Это
свидетельствует, что убийца был не в себе.
По странной случайности прошлой ночью полиция задержала некоего
джентльмена, который признался, что его мучает комплекс вины, потому что
он только что сбил машиной своего хозяина.
Этим джентльменом оказался Ричард Мак-Дафф, а погибший был его шефом,
мистером Гордоном Уэем. Далее выяснилось, что уже упомянутый Ричард
Мак-Дафф является одним из двух возможных наследников указанного мистера
Уэя, ибо после смерти последнего фирма "Передовые технологии" частично
переходит в его руки. Второй наследницей является родственница покойного,
мисс Сьюзан Уэй, в чью квартиру вчера ночью проник мистер Ричард Мак-Дафф.
Полиции пока это еще не известно и, возможно, так и не станет известным.
Однако близость этих двоих, мистера Мак-Даффа и Сьюзан Уэй, разумеется,
будет предметом тщательной проверки. Радио уже сообщило, что ведутся
интенсивные поиски мистера Мак-Даффа, который должен помочь следствию, но
по тону диктора было ясно, что именно он является главным подозреваемым.
Моя такса следующая: двести фунтов в день плюс оплата всех расходов.
Расценки не пересматриваются и, возможно, кому-то непосвященному могут
показаться завышенными. Но они оправданны и, как я уже сказал, обсуждению
не подлежат. Так я нанят?
- Прости, - слабо кивнул головой Ричард. - Не повторишь ли ты все
сначала?
Электрический Монах более не знал, чему верить.
В течение нескольких часов ему пришлось пройти через такую сумятицу и
крах веры, что его система не была в состоянии остановиться на чем-то
стабильном, что обеспечило бы относительно длительное чувство веры во
что-то и покой. Ведь на это, черт побери, и запрограммирована система.
Он был сыт этим по горло. Он устал и был подавлен.
К тому же, к великой для него неожиданности, он скучал по своей лошади,
этому глупому бессловесному животному, о котором и думать-то не стоило
тому, кому надлежит быть погруженным в высокие думы, недоступные пониманию
какой-то обыкновенной лошади. И тем не менее ему не хватало ее.
Он хотел сидеть верхом на лошади, хотел трепать ее по холке, хотел
чувствовать, как она послушно и покорно носит его, хотя ничего и не
понимает.
Где она теперь?
Монах тоскливо болтал ногами, сидя на ветке дерева, где провел всю
ночь. Оказался он здесь, следуя странному, вспыхнувшему, как факел, порыву
веры, да так и застрял до утра.
Но даже теперь, при свете дня, он до сих пор не сообразил, как ему
спуститься вниз. В голове на мгновение мелькнула опасная мысль, что,
может, стоит попытаться так же слететь с дерева, как он взлетел на него,
но быстро сработавшая аварийно-защитная система вовремя предупредила его
не делать такой глупости.
Да, перед ним возникла нелегкая задача.
Сила, вознесшая его как на крыльях на это дерево, не удосужилась,
однако, снабдить его элементарней инструкцией, как оттуда слезть. Каждый
из фантастических ночных сполохов, рожденных магией ночи, исчезал утром.
То же произошло и на сей раз.
И, думая, вернее, вспоминая эти яркие ночные огни, он сосредоточился на
том из них, который увидел перед самым рассветом.
Он загорелся в той стороне, откуда шел Монах, пока не угодил на это
неудобно высокое, но самое обыкновенное дерево. А ему так хотелось подойти
к огню поближе, поклониться ему, дать клятву вечного ему служения, но он
безнадежно застрял на ветвях дерева. Мимо промчались пожарные машины и
погасили божественное великолепие огня, лишив Монаха еще одного символа
веры.
Вот уже несколько часов, как взошло солнце, и, хотя Монах занял это
время, как только мог, - верил в облака, в ветви деревьев, в странной
формы букашек, - он начал убеждаться, что все это ему чертовски надоело, а
еще его начало мучить сосущее чувство голода.
Он журил себя за то, что не был предусмотрителен и не позаимствовал
кое-что из еды в том доме, в который притащил вчера свой тайный трофей и
спрятал в кухонном шкафу, где хранились швабры. Когда он уходил, он был в
странном состоянии, похожем на какую-то одержимость, и мысль о еде
показалась бы ему делом пустым, земным по сравнению с тем, что обещало
дать это дерево.
Обещало и дало. Например, ветки. Но Монахи их не едят.
Теперь, когда он перебирал в своей памяти все, во что верил вчера, ему
стало стыдно, ибо результаты его вчерашней убежденности всерьез озадачили
его. Например, он получил совершенно ясный приказ "стреляй!" и, не
колеблясь, охотно выполнил его. Возможно, он ошибся, поторопившись
выполнить приказ, отданный на языке, который он выучил всего за две минуты
до того, как выстрелил. Конечно, реакция человека, в которого он
выстрелил, была несколько чрезмерной.
В его мире люди, в которых стреляли, через неделю приходили снова и
просили повторить эту шутку. Этот же оказался не похожим на них.
Порыв ветра, прошумев в ветвях, сильно раскачал их. Монах попробовал
спуститься пониже. Сначала это было несложно: крона дерева была густой и
переходить с одной ветки на другую не составляло особого труда. Лишь в
конце спуска он встретился с непреодолимым препятствием. Ветви кончились,
предстояло прыгнуть вниз, а это грозило внутренними повреждениями его
механизма и могло бы привести к тому, что он стал бы вообще верить в
совершенно странные вещи.
Внимание Монаха внезапно привлекли голоса в дальнем конце поля, у
самого шоссе. Там, у обочины, остановился крытый грузовик. Монах
внимательно осмотрел его, но, не увидев ничего интересного, чему бы можно
было поверить, снова погрузился в самоанализ.
Он вспомнил, как вчера вечером получил необычный функциональный сигнал,
которого ранее никогда не получал. Он почему-то напомнил ему некогда
случайно услышанный разговор о странном чувстве, называемом угрызениями
совести. Не это ли чувство беспокоит его, когда он вспоминает о человеке,
которого убил и оставил лежать на дороге, а потом, уйдя, вернулся, чтобы
снова посмотреть на него. На лице мертвого было загадочное выражение, и
это не вписывалось в порядок вещей. Монах сокрушался, что наверняка
испортил бедняге вечер.
И все же он успокоил себя тем, что если делать то, во что веришь, то
все будет хорошо.
Далее он поверил в то, что, испортив человеку вечер, следует хотя бы
доставить его домой. Обшарив его карманы, он нашел ключи, карту местности
и адрес. Путешествие было чертовски трудным, но его поддерживала вера.
Слова "ванная комната" неожиданно проплыли в воздухе над полем.
Монах снова посмотрел на грузовик. Человек в синей униформе что-то
объяснял человеку в грубом рабочем комбинезоне, который был явно чем-то
раздражен. Ветер донес до Монаха слова: "пока мы не найдем хозяина",
"конечно, он явно спятил". Хотя человек в комбинезоне как будто был
согласен, его раздражение не проходило.
Спустя минуту из крытого грузовика вывели лошадь и пустили ее в поле.
Монах не верил своим глазам. Внутри все затикало и задрожало, все системы
пришли в действие. Удивлению его не было предела. Он мог теперь снова
верить в настоящее чудо, награду за безграничную, хотя и не очень
постоянную преданность.
Лошадь пошла покорно, не протестуя. Она давно привыкла идти туда, куда
ее направляли, - ей было все равно. Хорошо, что ее выпустили на прекрасное
зеленое поле, где росла трава и была даже живая изгородь, на которую
приятно смотреть, и много простора, чтобы пуститься галопом, если
вздумается. Люди уехали, предоставив лошадь самой себе, и ей это
понравилось. Лошадь пошла легкой иноходью, а потом остановилась. Черт
возьми, она могла делать все, что хотела!
Это было удовольствие, огромное и неожиданное.
Лошадь медленно окинула взглядом просторы поля и решила, что впереди
целый день полного отдыха и покоя. Потом чуть позже она позволит себе
разминку рысью и поваляется в траве в восточном углу поля, где трава
погуще. Там же можно подумать и об ужине.
Полдень, пожалуй, лучше провести в южной части поля, где течет ручей.
Полдник у ручья, какое блаженство!
Неплохой мыслью показалась получасовая разминка вправо, а потом столько
же влево, просто так, без видимой причины. А между двумя и тремя пополудни
самое время просто помахать хвостом или поразмышлять немножко.
Конечно, можно сделать это и одновременно, а побегать после. Лошадь уже
заметила кусок красивой живой изгороди, где можно постоять и поглядеть
вокруг - это неплохой отдых перед обедом.
Отлично. Прекрасная мысль.
Самым удивительным во всем этом было то, что, приняв такое решение,
лошадь тут же поступила наоборот. Она направилась к единственному на этом
поле дереву и остановилась под ним.
Сидевшему на последней ветке Монаху ничего не стоило свалиться с нее
прямо в-седло, что он и сделал, издав при этом радостный вопль и произнеся
имя, отдаленно похожее на "Джеронимо".
Дирк Джентли снова быстро повторил самое главное из того, что уже
рассказал Ричарду Мак-Даффу. Слушая, тот чувствовал, как у его ног
разверзается бездна, чья ледяная пасть должна поглотить его и весь его
мир. Когда Дирк закончил, в комнате снова воцарилась тишина. Ричард
застывшим взглядом смотрел на Дирка.
- Откуда ты это узнал? - наконец спросил он.
- Частично слышал по радио, - объяснил Дирк, пожав плечами. - Во всяком
случае, все самое главное. А детали? О них я порасспросил то тут, то там.
У меня есть свои знакомые в полицейском участке в Кембридже, как ты,
должно быть, догадываешься.
- Даже не знаю, верить тебе или нет, - тихо промолвил Ричард. - Могу я
воспользоваться твоим телефоном?
Дирк вынул телефонную трубку из корзинки для бумаг и услужливо передал
Ричарду. Тот набрал номер Сьюзан Уэй.
Трубку сняли немедленно, и Ричард услышал испуганный голос Сьюзан.
- Слушаю.
- Сьюзан, это Рич...
- Ричард! Где ты? Господи, откуда ты звонишь? С тобой все в порядке?
- Не говори ей, где ты, слышишь, - предупредил Дирк.
- Сьюзан, что произошло?
- Разве ты...
- Мне сказали, что с Гордоном что-то случилось...
- Что-то? Господи, он мертв, Ричард! Его убили...
- Положи трубку! - приказал Дирк.
- Сьюзан, послушай, я...
- Я сказал тебе, положи трубку, - повторил Дирк и, наклонившись через
стол, нажал на рычаг.
- Полиция наверняка прослушивает ее телефон, и нас могут засечь, -
объяснил он и, взяв у Ричарда трубку, снова бросил ее в корзину для бумаг.
- Но я должен пойти в полицию! - воскликнул Ричард.
- В полицию? Зачем?
- А что мне остается? Я должен объяснить им, что это был не я.
- Не ты? - удивленно переспросил Дирк. - И полагаешь, все тогда станет
на свои места? Жаль, что доктору Кригшену [известный врач-убийца,
отравитель своих многочисленных жен] не пришла в голову такая идея. Меньше
было бы хлопот и ему, и полиции.
- Но он был виновен!
- Да, так это выглядело. С тобой тоже это выглядит так.
- Но я не делал этого, черт побери!
- И это ты говоришь тому, кто просидел за решеткой за то, чего не
совершал. Надеюсь, понимаешь? Я тебе говорил, что совпадения - вещь
странная и опасная. Поверь мне, что лучше иметь железное алиби, чем ни за
что ни про что маяться в каталажке, надеясь на то, что полиция, которая
сразу же видит в тебе виновного, сама в этом разберется.
- Сейчас я даже не способен мало-мальски соображать, - пожаловался
Ричард, прижав ладонь ко лбу. - Помолчи и дай мне подумать.
- Если позволишь...
- Дай мне подумать!
Дирк пожал плечами и вернулся к своей сигарете, которая почему-то
раздражала его.
- Ничего не понимаю, - сказал спустя какое-то время Ричард, тряся
головой. - Не могу поверить. Это как решать уравнения по тригонометрии,
когда тебя колотят дубинкой по башке. Ладно, что, по-твоему, я должен
делать?
- Прибегнуть к гипнозу.
- Что?
- Нет ничего странного в том, что при создавшихся обстоятельствах ты не
можешь собраться с мыслями. Кто-то должен помочь тебе собрать их.
Наилучшим выходом для тебя, да и для меня тоже, будет, если ты позволишь
мне провести сеанс гипноза. Я уверен, что в твоем подсознании засело Бог
знает сколько важной информации, которая так и не появится на свет, пока
ты так напуган. Не появится еще и потому, что ты не осознаешь ее важности.
С твоего согласия мы этот процесс ускорим.
- Итак, решено. - Ричард встал. - Я иду в полицию.
- Очень хорошо, - сказал Дирк, откидываясь на спинку кресла и кладя
ладони на стол. - Желаю тебе успеха. По пути, будь добр, скажи моей
секретарше, чтобы принесла мне спички.
- У тебя нет секретарши, - ответил Ричард и вышел.
Дирк посидел еще какое-то время, размышляя, потом с грустью смял
картонку из-под пиццы, засунул ее в корзинку для бумаг и пошел искать в
конторском шкафу метроном.
Ричард, прежде чем выйти на залитую солнцем улицу, постоял,
раскачиваясь на последней ступеньке лестницы, а затем решительно шагнул
через порог и странной танцующей походкой присоединился к толпе прохожих.
В голове у него тоже все вертелось и прыгало. С одной стороны, он не мог
поверить, что его свидетельства не смогут доказать его полную
непричастность к убийству Гордона, с другой же - он не мог не согласиться,
что все выглядит чертовски странным.
Ему никак не удавалось разумно и ясно понять то, что произошло. Сама
мысль о том, что Гордон убит, приводила его в такое смятение, что в голове
начиналась адская путаница и он просто переставал соображать.
Он подумал, что тот, кто нажал курок, видимо, был начисто лишен
какого-либо чувства вины и сожаления. Но тут же пожалел, что такое полезло
ему в голову. Вообще все, что рождалось теперь в его мозгу, пугало его.
Все мысли были совсем не подходящие для такого момента и все больше
сводились к одному: к его новому положению в компании "Передовые
технологии Уэя".
Он попытался, заглянув в себя, найти хоть какое-то чувство, похожее на
скорбь или сожаление по поводу гибели шефа. Он верил, что такое чувство в
нем есть, должно быть, но найти его мешает затянувшееся состояние шока от
ужасного известия.
Ричард даже не заметил, как дошел до Айлингтонского парка, и вид
полицейской машины у дверей его дома был для него подобен удару молотка по
голове. Он быстро повернулся и сосредоточил свое внимание на меню в
витрине греческого ресторана.
"Долмады", - думал он, лихорадочно произнося названия блюд. -
"Сулваки". Ага, это, кажется, такие маленькие греческие колбаски,
приправленные специями и аппетитно пахнущие".
Не поворачиваясь, он постарался представить себе, что происходит у его
дома. Там стоял полицейский, наблюдая за улицей, это он заметил, бросив
первый быстрый взгляд, и, насколько он запомнил, боковая дверь, ведущая в
его квартиру, была открыта.
Значит, полиция в его квартире. "Фасоль плаки". Черт побери, это
фасоль, сваренная в томатном соусе с овощами.
Скосив глаза, он попытался через плечо окинуть взглядом улицу.
Полицейский смотрел прямо на него. Ричард снова уставился в меню и
постарался представить себе фрикадельки из мясного фарша с картофелем,
зажаренные в сухарях с луком и приправой из трав. Кажется, полицейский
узнал его и намерен сейчас перейти улицу, схватить его и сунуть в
полицейский фургон, как это они когда-то проделали с Дирком в Кембридже.
Ричард вытянулся, расправил плечи, готовясь достойно встретить руку
закона, но она не опустилась на его плечо. Оглянувшись, он увидел, что
полицейский смотрит совсем в другую сторону.
Ему стало ясно, что его поведение совсем не выдает в нем человека,
готового отдать себя в руки полиции.
Итак, что ему следует делать в таком случае?
Попытавшись без скованности и неловкости, выдающей страх, отойти от
витрины, он, все еще держась несколько напряженно, покинул ресторан и,
пройдя десяток шагов, быстро нырнул в Кемденский пассаж. Здесь он зашагал
так быстро, что почти стал задыхаться. Куда теперь? К Сьюзан? Нет,
полиция, должно быть, следит за ее домом. В контору "Передовые
технологии"? Нет, по тем же причинам. Господи, безмолвно кричала его душа.
Неужели ты теперь станешь беглецом?
Он убеждал себя, как недавно убеждал Дирка, что ему нечего бояться.
Полиция, как его учили в детстве, для того и существует, чтобы помогать и
защищать невиновных. Эта мысль привела его в такой ужас, что он тут же
рванул вперед по пассажу и налетел на счастливого обладателя уродливого
эдвардианского торшера.
- Простите, - пролепетал Ричард, - прошу прощения.
А сам подумал, как можно купить такое уродство, и снова замедлил шаги,
загнанно оглядываясь по сторонам. Знакомые витрины, полные блестящей
медной утвари, старой полированной мебели и акварелей японских рыбок вдруг
стали враждебными.
Кому надо было убивать Гордона? Эта мысль преследовала его всю дорогу,
пока он не свернул на Чарльз-плейс. Но он знал одно: это сделал не он.
Кто же тогда?
Это была новая мысль.
Многие недолюбливали Гордона, но между антипатией к кому-либо и
желанием убить его - дистанция огромного размера. Застрелить, задушить,
протащить через поле, а потом сжечь в собственном доме! Именно благодаря
дистанции между антипатией и желанием прикончить кого-нибудь половина рода
человеческого продолжает здравствовать и наслаждаться жизнью.
Было ли это попыткой совершить кражу? Дирк ничего не говорил о
пропавших ценностях. Впрочем, Ричард его об этом не спрашивал.
Дирк. Его абсурдная, но внушительная фигура за столом в неприглядной
конторе напоминала Ричарду большую жабу, и этот образ не покидал его. Он
вдруг сообразил, что ноги несут его назад, к дому Дирка, и поэтому, вместо
того чтобы повернуть налево, умышленно повернул направо.
Вот так люди сходят с ума, подумал он.
Ему нужны простор и немного времени, чтобы подумать, собраться с
мыслями.
Хорошо, куда он пойдет теперь? На мгновение он остановился, обернулся,
потом снова остановился. Мысль отведать чего-нибудь в греческом ресторане
показалась соблазнительной. Конечно, самым правильным, отрезвляющим и
разумным было бы зайти туда и что-нибудь съесть. Он покажет Судьбе, кто
здесь хозяин.
Но Судьба тоже решала этот вопрос. Конечно, она не собиралась в полном
смысле слова сидеть в греческом ресторанчике и пробовать долмады, однако,
бесспорно, держала все под своим контролем. Ноги Ричарда послушно несли
его по лабиринту улочек, через канал...
На мгновение Ричард помедлил у лавочки на углу, но тут же снова
заспешил мимо ряда муниципальных коттеджей и наконец остановился перед
домом N_33а на Пеккендер-стрит. В это время... В это время Судьба могла бы
наливать себе стаканчик ретцини и, вытирая губы, гадать, не следует ли ей
еще попробовать жареных баклажанов. Ричард посмотрел на высокий
викторианский особняк с закопченными кирпичными стенами и пугающе высокими
узкими окнами. Порыв ветра ударил ему в лицо, и в ту же минуту на него
налетел какой-то мальчишка.
- О черт! - воскликнул он, а затем, отступив, окинул Ричарда
пристальным взглядом и сказал: - Эй, мистер, не отдадите ли мне свой
пиджак?
- Нет, - категорически возразил Ричард.
- Почему?
- Потому что он мне самому нравится.
- Не вижу в нем ничего хорошего, - недовольно пробормотал мальчуган. -
Черт с вами, - промолвил он и, пустив камнем в кошку, вразвалочку
проследовал дальше по улице.
Ричард вошел в дом, нерешительно поднялся по лестнице и заглянул в
полуоткрытую дверь в коридоре.
Секретарша Дирка сидела на своем месте за столом, упрямо нагнув голову
и сложив перед собой руки.
- Меня здесь нет, - предупредила она.
- Вижу, - ответил Ричард.
- Я вернулась, только чтобы проверить, заметит он, что я ушла, или не
заметит, - пояснила она сердито, уткнувшись взглядом в стол. - А то он
может просто забыть.
- Он у себя? - спросил Ричард.
- Кто знает? Да кого это интересует? Лучше спросите у того, кто здесь
работает, потому что меня здесь нет.
- Пропусти его ко мне, - повелительно прогудел голос Дирка из кабинета.
Секретарша метнула в сторону закрытой двери сердитый взгляд, подошла к
входной двери, рванула ее на себя и, крикнув: - Сами пропускайте! - с
грохотом захлопнула дверь и вернулась на свое место.
- А почему бы мне самому не войти? - наконец спросил Ричард.
- Я не слышу вас, - отрезала секретарша, не поднимая головы. - Как я
могу слышать, когда меня здесь нет?
Ричард сделал в ее сторону некий успокаивающий жест рукой, который был,
конечно, проигнорирован, и пошел прямо к двери. Когда он вошел в кабинет
Дирка, его поразил полумрак в комнате. Штора была опущена, Дирк сидел в
своем кресле. Странная конструкция из мотоциклетной фары, прикрепленная к
краю стола и заменявшая настольную лампу, создавала причудливую игру света
и теней на лице Дирка. Свет слабой лампочки был направлен на метроном,
маятник которого с негромким тиканьем мерно качался взад и вперед. К
острию маятника была привязана серебряная чайная ложка.
Ричард бросил на стол пару спичечных коробков.
- Садись, расслабься и смотри на ложку... - тихо велел ему Дирк. - Ты
уже наполовину спишь...
Еще одна полицейская машина, со скрежетом затормозив, остановилась
перед домом. Из нее вышел мрачного вида человек и, подойдя к одному из
констеблей, дежуривших на улице, предъявил ему свое удостоверение.
- Детектив инспектор Мейсон. Отдел уголовного розыска в Кембриджшире, -
представился он. - Здесь квартира Мак-Даффа?
Полицейский кивнул и указал на боковую дверь, открывающуюся на узкую
лестницу, которая вела на верхний этаж. Мейсон быстро шмыгнул в дверь и
так же быстро вернулся.
- На лестнице застряла кушетка, - заявил он и тут же приказал: -
Уберите ее.
- Пробовали, сэр, но ничего не получается. Она застряла намертво. В
настоящее время можно только перелезть через нее, что все и делают. Мне
очень жаль, сэр.
Мейсон бросил на него еще один из своих мрачных взглядов, которых у
него был целый набор: от очень мрачных и угрюмых, как туча, до разной
степени мрачно-скептических и мрачно-усталых или же снисходительно
мрачноватых, которыми он обычно оделял, как гостинцами, своих детей в их
дни рождения.
- Прикажите убрать, - повторил он угрюмо и снова исчез в двери.
Озабоченно подтянув повыше штанины и подобрав полы плаща, он с видом
мрачной досады решил все же преодолеть препятствие и подняться в квартиру
Мак-Даффа.
- Все еще не появлялся? - спросил полицейского шофер, выходя из машины.
- Сержант Джилкс, - представился он. У него был порядком утомленный вид.
- Насколько я могу судить, его там нет, - ответил полицейский. - Однако
меня не очень-то ставят в известность.
- Понимаю, - согласился с ним Джилкс. - Как только за дело берется
криминальная полиция, так и жди, что просидишь весь день за рулем. А я
единственный, кто его видел. Остановил его вчера ночью на шоссе. Мы как
раз возвращались с пожара в коттедже Уэя. Все сгорело дотла.
- Тяжелая была ночь, не так ли?
- Тяжелая и чертовски странная. Чем только не пришлось заниматься: от
убийства до перевозки какой-то лошади, попавшей в чужую ванную комнату.
Лучше не спрашивай, коллега. У вас тоже такие гробы? - спросил он,
указывая на свою полицейскую машину. - Эта доводит меня до бешенства. В
ней замерзаешь, даже когда печка включена на полную катушку. А радио то
работает, то нет, как ему, черт побери, захочется.
В это утро Майкл Вентон-Уикс проснулся в весьма странном состоянии
духа.
Лишь те, кто хорошо его знал, могли бы понять всю степень странности
его самочувствия, ибо многим и без того он казался странным. Однако
знавших его было мало - раз-два и обчелся. Возможно, его мать, но между
нею и сыном существовало некое состояние холодной войны, и в последние
недели они и вовсе не разговаривали друг с другом.
У Майкла был еще старший брат Питер, важная шишка в военно-морском
ведомстве. Но если не считать встречи на похоронах отца, Майкл не видел
его со времен событий на Фолклендских островах, откуда Питер вернулся,
увенчанный боевой славой и чинами, а также преисполненный снисходительного
презрения к младшему брату.
Питер с восторгом приветствовал переход фамильного дела семьи Магна в
руки матери, а Майклу послал по сему случаю рождественскую открытку.
Высшей целью и радостью в его жизни оставались окопная грязь и стрельба из
пулемета, даже если она длилась всего минуту. Он сразу же дал всем понять,
что английская пресса и книгоиздательское дело в их нынешнем предкризисном
состоянии не заслуживают ни его трудов, ни внимания, ибо пока еще не
окончательно перешли в руки австралийских магнатов.
Бедняга Майкл поднялся в это утро очень поздно после вчерашнего зверски
холодного вечера и кошмаров, мучивших его всю ночь. Даже утром они не
давали ему покоя отголосками воспоминаний.
Это были сны, полные знакомого щемящего чувства утраты, одиночества,
вины и еще чего-то необъяснимого, связанного с огромным количеством черной
жирной грязи. Ночь со своей поразительной магической силой высвечивать
невидимое превратила эту грязь в одиночество и длинную череду сновидений,
где "слизких тварей миллион" [здесь и далее цитаты из поэмы С.Т.Кольриджа
"Сказание о Старом Мореходе"] полз из вязкой глубины мертвых вод. Этого он
не в силах был вынести и каждый раз просыпался с криком, в холодном поту.
Хотя все сны о грязи предельно удивляли его, чувство одиночества и
утраты, а более всего страшной печали и желания исправить содеянное,
казалось близким и созвучным его состоянию.
Даже образ "тварей слизких на слизистой воде" казался ему чем-то
знакомым и все еще оставался после ночных кошмаров в закоулках его памяти,
пока он готовил себе поздний завтрак, разрезал грейпфрут и заваривал
китайский чай. Глаза его в это время привычно рассеянно скользили по
странице, посвященной искусству, в газете "Дейли телеграф".
Однако спустя минуту Майкл уже неловко пытался сменить пластырь на
руке, порезанной осколками стекла.
Покончив с завтраком и прочими мелочами, он вдруг обнаружил, что
теряется и не знает, что делать дальше.
И тут неожиданно для себя он смог с какой-то холодной отстраненностью
вспомнить все, что произошло вчера вечером. Он все сделал правильно, все,
как нужно. Но это ничего не решило. Самое главное еще впереди.
А что именно? Он нахмурился от того непонятного, что творилось в его
голове, - ход его мыслей был подобен морским приливам и отливам.
Обычно в эти часы он уже был в клубе, испытывая приятное чувство того,
что впереди масса дел, которые предстоит сделать.
Сейчас такого чувства не было. У него нет никаких дел, и время в клубе
или еще где-либо будет тоскливо тянуться и окажется напрасно потерянным.
Если он отправится в клуб, то будет вести себя как обычно. Будет пить
джин с тоником, перекинется парой слов с кем-нибудь из знакомых, а потом
не спеша просмотрит литературное приложение к газете "Таймс", журналы
"Опера" и "Нью-Йоркер" или же другие печатные издания, оказавшиеся под
рукой. Только теперь он будет знать, что раньше проделывал все это с
настоящим интересом и удовольствием.
А когда наступит полдень, у него не будет привычных деловых встреч за
ленчем, и тогда, возможно, он останется в клубе, съест чуть поджаренную
рыбу с картофелем и петрушкой и сколько угодно трюфелей, закажет пару
стаканчиков белого сухого вина и кофе. А потом останется лишь ждать, что
принесет ему вторая половина дня.
Но сегодня он почувствовал, что решительно не склонен следовать
заведенному распорядку. Он сжал пораненную руку, проверяя ее, налил себе
еще чаю, равнодушно взглянул на большой кухонный нож, который зачем-то
оставил лежать на столе рядом с хрупким фарфоровым чайником, и на минуту
призадумался. А подумав, решил подняться наверх.
В довольно холодном доме Майкла, несмотря на изысканность интерьера,
все казалось стилизацией под старину, которой столь модно увлекаться во
все времена. Хотя хрусталь, бронза и фарфор были подлинными, тем не менее
они казались бутафорией, словно их никогда не согревало тепло домашнего
уюта.
Майкл прошел в свой кабинет, единственную комнату в доме, где не было
стерильной чистоты и порядка, но и здесь разбросанные книги и бумаги,
лежавший на всем тонкий слой пыли говорили о заброшенности и забвении.
Теперь он неделями не заглядывал сюда, да и прислуге строго-настрого
запретил заходить. Бедняга более не работал за своим письменным столом. По
крайней мере с тех пор, как вышел последний номер журнала "Постижение",
его последний номер - тот, за который он еще отвечал.
Поставив чашку с чаем на пыльный стол, он подошел к старому, видавшему
виды проигрывателю. На нем оказалась пластинка с записью концерта
Вивальди. Майкл, включив проигрыватель, сел.
Он сидел и ждал, что же ему захочется делать дальше, и неожиданно, к
великому своему удивлению, понял, что уже что-то делает, а именно -
слушает музыку.
Выражение удивления, застывшее на его лице, объяснялось тем, что такое
с ним случилось впервые. Он был не против музыки, казавшейся не более чем
приятным звуком, и даже считал ее отличным фоном для легкого обмена
мнениями о концертах в текущем сезоне. Но ему никогда не приходило в
голову, что музыку можно слушать.
Он сидел, пораженный мелодией и многоголосьем, сливающимся в единое
гармоничное целое, не имеющее ничего общего со старой четырнадцатилетней
давности граммофонной иглой и пыльной пластинкой. Но вместе с этим
откровением пришло и разочарование, смутившее его еще больше. Музыка,
которую он слышал, вызывала странную неудовлетворенность. Он почувствовал,
как его способность слушать ее усилилась настолько, что в данный
драматический для него момент музыка в этом виде уже не могла
удовлетворить его.
Он попытался понять, чего в ней не хватает, и внезапно представил себе
птицу, не умеющую летать. Там, где надо взмывать ввысь, парить под
облаками или низвергаться вниз, замирая от быстроты полета, или кружить в
восторге, она ступала, не отрываясь от земли, и ни разу не взглянула на
небо.
Майкл невольно поднял голову. Но спустя мгновение понял, что просто
смотрит в потолок. Он тряхнул головой, и приятное наваждение исчезло.
Остались легкое головокружение и дурнота. Они, казалось, не собирались
проходить, а проваливались в некую дыру в нем, так глубоко, что недостать.
Музыка по-прежнему звучала. Достаточно приятное сочетание звуков где-то
совсем рядом, но более не волновавшее его и ничего не задевавшее в нем.
Майкл вытащил из-под стола цинковое ведро, заменявшее ему корзинку для
бумаг. Поскольку прислуге было запрещено входить в кабинет и тем более
наводить порядок, в ведре за неделю скопилось порядочное количество
всякого мусора, поэтому он без труда нашел то, что искал, - обрывки смятой
бумаги, на которые он уже успел вытряхнуть содержимое пепельницы.
Подавив чувство брезгливости, он с мрачной решимостью медленно и
методично вытаскивал один за другим смятые, разорванные листы, стряхивал с
них пепел сигарет и раскладывал перед собой на столе. Затем неловкими
пальцами он принялся склеивать их липкой лентой, путаясь и ошибаясь, пока
наконец перед ним не легли грубо склеенные страницы журнала "Постижение",
редактором которого теперь был А.К.Росс, омерзительная личность.
Чудовищно.
Майкл с отвращением, словно куриные потроха, перебирал тяжелые липкие
страницы. Ни единой фотографии Джоан Сазерленд, или Мерилин Хорн, или
кого-нибудь из известных критиков с Корк-стрит...
Публикация его серии очерков о Росетти прекращена, исчез раздел
"Анекдоты Зеленой гостиной".
Майкл с печальным недоумением покачал головой и наконец нашел статью,
ради которой и затеял всю эту неприятную возню. "Музыка и фрактальные
пейзажи", автор - Ричард Мак-Дафф. Пропустив первые два абзаца вступления,
Майкл начал читать.
"Математический анализ и компьютерное моделирование показывают нам, что
формы и процессы, наблюдаемые нами в природе, - например, как растут
деревья, разрушаются горы, текут реки, рождаются снежинки или острова в
океане, как играют блики света на гладкой поверхности или как растворяется
в чашке с кофе струйка молока, когда помешиваешь его ложкой, или как смех,
подобно огню, в одно мгновение охватывает толпу, - то есть все явления и
вещи, кажущиеся нам загадочными и сложными, могут быть описаны с помощью
взаимодействия математических процессов, которые в своей простоте являются
еще большим волшебством.
Формы, которые мы считаем случайными, - на самом деле продукт сложных,
вечно меняющихся, подобных сетке паутины, комбинаций чисел, подчиняющихся
простым правилам. Слово "естественный", часто воспринимаемое нами как
"неструктурированный", в сущности, описывает формы и процессы, кажущиеся
столь непостижимо сложными, что мы отказываемся осознанно понять простые
естественные законы в их действии. И тем не менее они вполне могут быть
описаны цифровым кодом".
Странно, но теперь эта мысль не показалась Майклу столь безумной, как
при первом беглом просмотре статьи.
Сейчас же он читал ее со всем вниманием.
"Мы, однако, знаем, что разум способен понимать вещи и явления как в их
сложности, так и в их удивительной простоте.
Мяч при игре в крикет, взлетая в воздух, подчиняется силе и направлению
удара, действию гравитации, силе трения и неизбежной потере энергии от
сопоставления турбулентности воздуха силе и направлению вращения мяча в
полете.
Однако человек, не способный быстро умножить 3x4x5, без особого труда в
мгновение ока справляется не только с дифференциальным исчислением, но и
массой сопутствующих задач, когда его рука, с невероятной быстротой ловит
пущенный в его сторону крикетный мяч.
Назвать эту способность "инстинктом" - значит дать лишь название
феномену, а не объяснить его.
Я пришел к выводу, что лишь в музыке человек способен точнее всего
выразить естественную сложность вещей и явлений. Музыка - самое
абстрактное из искусств. У нее нет иного смысла и цели, как оставаться
собой.
Любое музыкальное произведение можно передать с помощью чисел. Они дают
возможность проследить все аспекты организации симфонии, ее многозвучия,
мелодии, ритма, передачи отдельных звуков от флейты-пикколо до барабана.
Все это можно выразить благодаря моделям и иерархии чисел.
Опыт подсказал мне, что чем сильнее внутренняя взаимосвязь между
моделями на различных иерархических уровнях, какими бы сложными эти связи
ни были, тем прекрасней будет музыка.
Более того, чем сложней и возвышенней эти связи и чем труднее они
постигаются разумом, тем значительнее становится роль интуитивного
восприятия и познания музыки. Под этим я разумею участие той части
человеческого мозга, которая умеет так быстро решать дифференциальные
уравнения, что дает возможность нашей руке в нужное мгновение поймать мяч.
Музыка любой сложности (например, даже песенка "Три слепых мышонка"
по-своему сложна лишь до тех пор, пока кто-то сам не исполнит ее в
собственной манере и интерпретации), минуя сознательную часть вашего
разума, сразу же попадает в сферу действия математического гения,
обитающего в вашем подсознании и готового справиться с любыми таящимися в
ней сложностями, о которых мы даже не можем подозревать.
Кое-кто возражает против такого взгляда на музыку и утверждает, что,
сводя музыку к математике, мы не оставляем места эмоциям. Я скажу одно:
они всегда в ней будут.
Вещи и явления, рождающие в нас эмоции: форма цветка или греческой
вазы, растущий на наших глазах ребенок, ощущение дуновения ветерка на
щеке, бегущие по небу облака, игра света на глади вод, трепет лепестков
нарцисса, поворот головы любимой женщины и колыхание тяжелой массы ее
волос, столь похожее на исчезающую ноту последнего аккорда, - все это
возможно передать гармонией чисел.
Это отнюдь не попытка принизить прекрасное, привести все к общему
знаменателю. Это скорее возвышение красоты.
Обратимся к Ньютону.
Обратимся к Эйнштейну.
Наконец, спросим у поэта.
Ките утверждал, что красота, захватывающая наше воображение, - это и
есть истина.
Он мог бы сказать то же самое о руке, захватывающей крикетный мяч, и
это тоже была бы истина... Но Китс был поэтом и предпочел игре в крикет
прогулки под сенью рощ с блокнотом в руках и флакончиком лауданума
[успокоительное средство наркотического свойства] в кармане".
Последние слова вдруг о чем-то напомнили Майклу, но о чем именно - он
не мог вспомнить в эту минуту.
"В этом и состоит суть отношений между нашим "инстинктивным"
восприятием образа, формы, движения, света, с одной стороны, и, с другой -
нашим эмоциональным откликом на них.
Поэтому я верю в то, что существует форма музыки, присущая природе и
всем вещам и процессам в ней. Музыки столь же прекрасной, как естественно
возникшая красота в природе, и наши глубинные эмоции это, по сути, тоже
одна из форм этой естественной красоты..."
Майкл медленно оторвал глаза от страницы.
Он попытался представить себе, какой могла быть эта музыка, и невольно
в поисках ее заглянул в темные тайники своей памяти. В каждом из них ему
казалось, что он вот-вот ее услышит, что она только что звучала здесь,
всего секунду назад, но теперь осталось лишь затихающее эхо, которое он
тоже не успел поймать. Майкл устало отложил журнал.
И вдруг вспомнил. Имя Китса что-то всколыхнуло в памяти. "Слизких
тварей миллион" из его ночного кошмара!
Холодное спокойствие овладело Майклом, когда он почувствовал, как он
близок к тому, что может оказаться разгадкой.
Кольридж! Вот, кто ему нужен.
Слипались в комья слизняки
На слизистой воде.
"Сказание о Старом Мореходе"!
Ошеломленный, Майкл вскочил и, подойдя к книжным полкам, снял томик
стихов Кольриджа. Вернувшись к столу, он сел и стал листать страницы, пока
не нашел начало поэмы.
Вот Старый Мореход. Из тьмы
Вонзил он в гостя взгляд.
Почему так знакомы ему эти строки?
Чем дальше он читал, тем сильнее становилось его волнение, чужие
ужасные воспоминания терзали его. Вернулись щемящая тоска, чувство
отчужденности и полного одиночества. И хотя он знал, что это чужие
чувства, но вдруг понял, как они близки и созвучны его собственным.
Поэтому он не противился и впустил чужую боль в себя.
А черви, слизни - все живут,
И я обязан жить!
Штора, закрывавшая окно, с грохотом поднялась. Ричард, испуганно открыл
глаза и растерянно заморгал.
- Ты провел там чудесный вечер, - приветствовал его Дирк Джентли, -
хотя самые интересные детали так и ускользнули от твоего внимания.
Он вернулся к своему креслу, сел, откинувшись на его спинку, и снова
соединил кончики пальцев рук.
- Пожалуйста, не задавай извечный идиотский вопрос: "Где я?" Не
разочаровывай меня. Мне будет достаточно одного твоего взгляда.
Ричард медленно и удивленно оглянулся. Ему казалось, что он вернулся из
далекого путешествия на другую планету, где царили мир и спокойствие, было
светло и играла музыка. Он чувствовал себя таким расслабленным, что даже
лень было дышать.
В комнате стояла тишина, лишь деревянная круглая ручка от шнура шторы,
раскачиваясь, легонько ударялась о стекло. Метроном молчал. Ричард
посмотрел на свои часы. Был час пополудни.
- Ты пробыл под гипнозом чуть меньше часа, - заметил Дирк. - За это
время я узнал массу интереснейших вещей, а некоторые меня чрезвычайно
заинтриговали, но я не собираюсь сейчас их с тобой обсуждать. Немножко
свежего воздуха тебе не помешает. Это взбодрит тебя, поэтому предлагаю
прогуляться вдоль канала. Там никто не будет тебя искать. Джанис!
Молчание.
Ричарду многое было непонятно, поэтому, досадуя на себя, он хмурился.
Когда память, спустя какое-то мгновение наконец вернулась к нему, все
происшедшее с ним показалось настолько невероятным, что он, вздрогнув,
снова тяжело упал на стул.
- Джанис! - крикнул в приемную Дирк. - Мисс Пирс! Черт бы побрал эту
девчонку.
Он сердито вытащил из корзинки для бумаг телефонную трубку и положил ее
снова на рычаг. Около стола стоял потрепанный кейс, и Дирк с решительным
видом схватил его, затем поднял лежавшую на полу шляпу, лихо нахлобучил ее
и встал.
- Пошли, - сказал он и вышел в приемную, где мисс Джанис Пирс сидела,
сосредоточенно уставившись на карандаш, который держала в руках. - Пойдем
поскорее отсюда, из этой проклятой дыры. Будем думать о невероятном и
делать невозможное. Попробуем сразиться со злом, не выразимым словами, и
кто знает, возможно, мы его все же одолеем. А теперь, Джанис...
- Заткнитесь!
Дирк пожал плечами и взял с ее стола конторскую книгу, из которой
Джанис безжалостно вырвала немало страниц, когда убедилась, что она не
влезает в ящик стола. Дирк полистал покалеченную книгу, пожал плечами и,
печально вздохнув, снова положил ее на место. Джанис вернулась к тому, чем
занималась до их вторжения, - она заканчивала писать довольно длинную
записку.
Ричард молча наблюдал за всем происходящим, все еще чувствуя себя как
бы отсутствующим. Наконец он сильно тряхнул головой.
- Ситуация может показаться тебе несколько неясной в данный момент, -
сказал Дирк, обращаясь к нему. - Но у нас есть ниточки, за которые можно
потянуть. Из всех эпизодов, о которых ты мне рассказывал, лишь два
представляются физически невозможными.
- Невозможными? - наконец обрел дар речи Ричард и недоуменно
нахмурился.
- Да, - подтвердил Дирк. - Полностью и абсолютно невозможными. - Он
улыбнулся. - К счастью, - продолжил он, - ты со своими, скажем так,
неординарными проблемами обратился именно туда, куда надо. В моем
лексиконе нет слова "невозможно". Итак, - заметил он, грозно размахивая
конторской книгой, которую снова взял со стола, - вырваны страницы с
записями расходов между статьями "мармелад" и "селедка". Спасибо, мисс
Пирс, вы снова оказали мне неоценимую услугу, за что я вам премного
благодарен, и, возможно, в случае удачного исхода постараюсь выплатить вам
жалованье. А пока нам надо многое обдумать. Я оставляю контору в ваших
надежных руках.
Зазвонил телефон, и Джанис сняла трубку.
- Добрый день, - приветливо ответила она. - Да, это фруктово-овощной
рынок Уэйнрайта. Мистер Уэнрайт не подходит к телефону в эти часы, так как
в данный момент он считает себя огурцом. Спасибо за звонок.
Джанис с грохотом опустила трубку на рычаг. Подняв глаза, она успела с
удовлетворением заметить, как тихо и осторожно закрыли за собой дверь ее
бывший начальник и его странный клиент.
- Невозможно? - снова с удивлением повторил Ричард.
- Все это, - настаивал Дирк, - совершенно и окончательно, скажем так,
необъяснимо. Нет смысла повторять слово "невозможно", когда речь идет о
том, что уже произошло. Но объяснить происшедшее мы не в состоянии.
Прохладный ветерок с канала несколько освежил голову Ричарда и наконец
восстановил способность соображать. Хотя смерть Гордона и осталась
постоянным горьким напоминанием, он все же мог теперь более разумно и ясно
оценивать этот факт. Но, к его удивлению, в настоящий момент это меньше
всего интересовало Дирка. Он то и дело быстро задавал вопросы о самых
банальных подробностях этой странной ночи, словно готовил его к
перекрестному допросу.
Бегун рысцой и велосипедист, поравнявшись, поприветствовали друг друга
просьбой уступить дорогу и ввиду взаимной неуступчивости чуть было не
свалились оба в медленно текущие грязные воды канала. За их ссорой
внимательно следила спокойно прогуливающаяся старая леди, за которой на
поводке с трудом тащился еще более старый пес.
На противоположном берегу высились темными пугающими громадами
заброшенные склады с выбитыми стеклами, сгоревшая баржа уныло качалась на
воде у причала, в темной, с пятнами масла воде плавали пустые бутылки. По
ближайшему мосту через канал проезжали грузовики, сотрясая до основания
близстоящие дома и изрыгая в воздух густые клубы выхлопных газов. Они
напугали молодую мамашу с коляской, торопливо переходящую улицу.
Дирк и Ричард шли вдоль границы района южного Хэкни, что примерно в
миле от конторы Дирка, направляясь к центру Айлингтона, где, как было
известно Дирку, находилась ближайшая спасательная станция.
- Но это обычный фокус, профессор проделывает их все время, черт
возьми! - воскликнул Ричард. - Всего лишь ловкость рук. Кажется
невероятным, но если спросить любого фокусника, он подтвердит, что это
сделать проще простого, если знаешь свое дело. Я как-то видел уличного
фокусника в Нью-Йорке...
- Я знаю, как это делается, - перебил его Дирк, вынув из своего носа
две раскуренные сигареты и большую винную ягоду. Он подбросил ее вверх, но
она никуда не упала, словно растворилась в воздухе. - Ловкость, обман,
внушение. Всему этому можно научиться, если не жалеть времени. Извините,
мадам, - сказал он, кланяясь старой леди, неторопливо выгуливающей пса, и,
нагнувшись, вытянул из-под живота собаки гирлянду разноцветных флажков. -
Мне кажется, вашей собаке будет намного легче без них. - Дирк вежливо
повернулся к ней и приподнял шляпу. Они проследовали дальше.
- Такие фокусы - это пустяк, - поучал он совсем ошарашенного Ричарда. -
Распилить женщину надвое тоже просто. А вот распилить и снова соединить -
это уже потруднее, но тоже можно, если попрактиковаться. Фокус с вазой
двухсотлетней давности, о котором ты мне рассказал, и солонкой с
обеденного стола нашего колледжа - это... - тут он сделал
многозначительную паузу, - ...абсолютно необъяснимый вариант.
- Там, видимо, был какой-то трюк, но я мог не заметить...
- Несомненно, преимущество гипноза в том, что с помощью расспросов
загипнотизированный пациент может воссоздать всю сцену происходившего в
мельчайших подробностях, которые даже он сам мог в то время не заметить.
Например, девочка по имени Сара. Ты помнишь, как она была одета?
- Э-э-э, нет, - неуверенно произнес Ричард. - Она была в каком-то
платье, очевидно...
- Какого цвета? Из какой ткани?
- Не помню, знаю, что оно было темного цвета. Она сидела через
несколько человек от меня. Я едва видел ее.
- На ней было темно-синее платье из хлопчатобумажного бархата с
удлиненной талией, рукава реглан, собранные у манжет, белый широкий
отложной воротник а-ля Питер Пен [герой английской детской сказки] и
спереди на платье шесть перламутровых пуговиц, с третьей из них свисала
нитка. У девочки были длинные темные волосы, скрепленные сзади
пластмассовой красной заколкой в форме бабочки.
- Если ты скажешь мне, что все это ты узнал, как Шерлок Холмс, глядя на
царапину на моем ботинке, тогда, видит Бог, я не поверю тебе.
- Нет-нет, что ты, - поспешил успокоить его Дирк. - Все гораздо проще.
Ты сам мне это рассказал, находясь под гипнозом.
Ричард недоверчиво покачал головой:
- Не верю. Я понятия не имею, что такое воротник а-ля Питер Пен.
- А я знаю и уверяю тебя, ты описал его абсолютно точно, так же как сам
фокус с вазой и солонкой, хотя этот фокус невозможен в той форме, в какой
он был сделан. Поверь мне, я знаю, что говорю. Есть и другие вещи, о
которых мне бы хотелось разузнать. Например, о профессоре, и кто написал
записку, которую ты нашел в книге, лежавшей на столе в доме профессора, и
еще сколько в действительности вопросов задал король Георг Третий, но...
- Что?
- ...но, я думаю, будет лучше спросить у него самого. Однако... - Тут
он сосредоточенно задумался. - ...однако, - добавил он, - я слишком
тщеславен в этих случаях и предпочитаю, прежде чем задать вопросы, знать
на них ответы. А я ответов не знаю, абсолютно не знаю.
Он рассеянно устремил взор вдаль, мысленно подсчитывая, далеко ли до
спасательной станции.
- Вторая невозможная вещь, - продолжил Дирк, помешав Ричарду ввернуть
словечко, - или хотя бы совершенно необъяснимая - это твоя застрявшая
кушетка.
- Дирк, - в отчаянии воскликнул Ричард, - позволь тебе напомнить, что
Гордон Уэй мертв, а меня подозревают в его убийстве! Это не имеет никакой
связи с тем, что ты...
- Однако я склонен предполагать, что между ними существует прямая
связь.
- Это абсурд!
- Я верю в фундаментальную взаимосвязь...
- Да, да, знаю, - перебил его Ричард. - В фундаментальную взаимосвязь
всего сущего. Послушай, Дирк, я не доверчивая старушка, и тебе не удастся
за мой счет съездить еще раз на Багамы. Если ты намерен помочь мне, тогда
перейдем к делу.
Дирка это рассердило:
- Я верю во взаимосвязь вещей, как не может не верить в это любой
последователь принципов квантовой механики, если он честно признается себе
в этом, и даже в их экстремальном, однако логическом проявлении. Я
убежден, что взаимосвязь вещей в одних случаях может быть большей, в
других - меньшей. Когда два явно невозможных события, следующие одно за
другим, происходят с одним лицом, а это лица вдруг подозревается в
совершении довольно необычного убийства, ответ мы должны искать в связи
между этими событиями. Ты являешься такой связью, и ты сам ведешь себя
крайне странным и эксцентричным образом.
- Ничего подобного, - возразил Ричард. - Да, со мной случились странные
вещи, но я...
- Вчера я видел, как ты взобрался по стене и проник в квартиру твоей
подружки Сьюзан Уэй.
- Это, конечно, могло показаться странным, - попытался объяснить
Ричард, - даже не очень разумным. Но я поступал осмысленно и логично, ибо
спешил исправить допущенную ошибку, прежде чем она причинила вред.
Дирк, словно что-то надумав, чуть ускорил шаг.
- То, что ты сделал, было вполне разумным и нормальным, если учесть
все, что ты наговорил на автоответчик. Да, ты сам мне это рассказал во
время нашего маленького сеанса. Каждый поступил бы так же.
Ричард поморщился, словно хотел сказать, зачем тогда весь этот шум
вокруг его поступка, если он вполне нормальный.
- Я, конечно, не поверю, что каждый на такое решился бы, - возразил он.
- Просто у меня более разумный и даже педантичный склад ума, чем у
большинства людей, поэтому я и занимаюсь компьютерными программами. Это
было логическим и формальным решением проблемы.
- И несколько неадекватным задаче, не так ли?
- Для меня было очень важным снова не разочаровать Сьюзан.
- Итак, ты считаешь причины своего поступка достаточно вескими?
- Да, - сердито и решительно ответил Ричард.
- Знаешь, что мне говорила моя тетка, жившая в Виннипеге?
- Нет, - сказал Ричард и вдруг, быстро сняв с себя все, прыгнул в
канал. Дирк бросился к спасательному кругу, с которым они поравнялись,
сорвал его с крюка и бросил в воду. Ричард, барахтавшийся на середине
канала, был растерян и напуган.
- Хватайся за него! - крикнул ему Дирк. - Я вытащу тебя.
- Ладно, выберусь, - отплевываясь, ответил Ричард. - Я умею плавать...
- Нет, не умеешь! - крикнул Дирк. - Хватайся за круг.
Ричард, попытавшийся вплавь добраться до берега, быстро сдался и
ухватился за спасательный круг. Дирк, держа в руках канат, тянул круг к
берегу, и наконец Ричард смог уцепиться руками за край набережной. Дирк
протянул ему руку. Ричард выбрался на берег, отдуваясь и отплевываясь, а
затем, весь дрожа, опустился на камни набережной, сжавшись от холода.
- Ну и грязища же там! - наконец воскликнул он и снова сплюнул. -
Отвратительно, б-р-р-р. Черт побери, ведь я неплохо плаваю. Должно быть,
меня схватила судорога. К счастью, мы оказались поблизости от спасательной
станции. Спасибо, Дирк, - сказал он, когда тот подал ему большое махровое
полотенце.
Ричард торопился поскорее стереть с себя грязную воду канала.
- Где мои брюки? - спросил он, поднявшись и оглядевшись вокруг.
- Молодой человек? - вопросительно воскликнула старая дама с собакой,
поравнявшись с ними. Она строго посмотрела на них и хотела было отчитать,
но Дирк перебил ее.
- Тысяча извинений, мадам, - вмешался он, - за то, что мой друг
непреднамеренно оскорбил вас своим видом. Прошу, примите эти цветы и мои
комплименты. - Дирк вытащил из-за спины Ричарда букет анемон и протянул
его старой леди.
Внезапно ударом палки она выбила букет из руки Дирка и поспешила прочь,
таща за собой пса.
- Не очень-то вежливо с вашей стороны, мадам, - сказал ей вдогонку
Ричард, пытаясь натянуть брюки под полотенцем.
- Не думаю, что она приятная особа, - заметил Дирк. - Всегда здесь
прогуливается, таская за собой бедного старого пса, и говорит гадости
людям. Хорошо искупался?
- Не очень, - ответил Ричард, энергично вытирая волосы. - Не
подозревал, что канал такой грязный, а вода ледяная. Возьми, - вернул он
Дирку полотенце, - спасибо. Ты всегда носишь его с собой?
- А ты всегда купаешься в городских водоемах на виду у всех?
- Нет, только по утрам и в плавательном бассейне на Хайбери-филдз, для
бодрости. Мозги лучше работают. Только сейчас пришло в голову, что сегодня
я не был в бассейне.
- И... э-э-э... поэтому ты и прыгнул в канал?
- Гм, возможно. Я подумал, что небольшая разминка поможет мне лучше
соображать.
- Не совсем разумно вдруг раздеться и прыгнуть в воду.
- Да, пожалуй, - ответил Ричард. - Возможно, это было глупостью,
учитывая грязь в канале, но я вполне...
- Вполне доволен той причиной, по которой ты сделал то, что сделал?
- Да.
- В таком случае это не имеет никакого отношения к моей тетке в
Виннипеге?
Ричард прищурил глаза, в них была подозрительность.
- О чем ты, черт побери?
- Я сейчас тебе все объясню, - сказал Дирк.
Сев на ближайшую скамью, он открыл свой кейс, спрятал в него полотенце
и вынул портативный магнитофон. Пригласив Ричарда сесть рядом, он нажал
кнопку. До ушей Ричарда донесся убаюкивающий голос Дирка: "Через минуту я
щелкну пальцами, ты проснешься и забудешь все, кроме указаний, которые я
сейчас тебе дам. Через какое-то время мы отправимся на прогулку вдоль
канала и как только я скажу: "Моя тетка, которая жила в Виннипеге"...
Тут Дирк быстро схватил Ричарда и удержал его.
Голос продолжал: "Ты разденешься и прыгнешь в канал. Ты обнаружишь, что
не умеешь плавать, но не испугаешься и не утонешь, а будешь держаться на
воде, пока я не брошу тебе спасательный круг..."
Дирк выключил магнитофон и посмотрел на лицо Ричарда - во второй раз за
этот день оно покрылось смертельной бледностью.
- Я хотел бы точно знать, что заставило тебя вчера вечером влезть через
окно в квартиру мисс Уэй, - сказал Дирк. - И почему.
Ричард молчал и в замешательстве смотрел на магнитофон. А затем
дрожащим голосом промолвил:
- На автоответчике Сьюзан было записано послание Гордона. Он звонил из
своей машины. Пленка у меня дома. Дирк, все это меня пугает.
Укрывшись за фургоном, стоявшим в двух футах от входа в квартиру
Ричарда, Дирк наблюдал за действиями полицейского, дежурившего у дома. Он
останавливал и расспрашивал каждого, кто пытался свернуть в проулок, куда
выходила дверь квартиры. Затем Дирк увидел еще несколько полицейских в
разных концах улицы, которых сразу не приметил. Наконец подъехала
патрульная машина, и из нее вышел полицейский с ручной пилой в руках и
направился к двери. Удобный момент, решил Дирк, и его следует
использовать. Он быстро последовал за ним, держась, однако, на расстоянии,
но шагая твердо и уверенно.
- Все в порядке, он со мной, - небрежно сказал он, когда дежуривший
полицейский остановил своего коллегу с пилой.
Этого было достаточно, чтобы Дирк прошел вперед первым и достиг
лестницы. Полицейский с пилой теперь уже следовал за ним.
- Э-э-э, простите, сэр, - нерешительно окликнул он Дирка.
Уже достигнув поворота лестницы, где застряла кушетка, Дирк остановился
и обернулся.
- Оставайтесь здесь и охраняйте эту кушетку, - распорядился он. - Не
позволяйте никому даже притронуться к ней. Никому, вам понятно?
Полицейский обалдело уставился на Дирка.
- Но у меня приказ распилить ее, сэр, - неуверенно пробормотал он.
- Отменяется, - рявкнул Дирк. - Стерегите ее, как ястреб добычу. Потом
составите рапорт.
Повернувшись, он без особых усилий перелез через кушетку и минуту
спустя был уже на нижней площадке квартиры Ричарда, расположенной на двух
этажах.
- Вы все здесь осмотрели? - коротко справился он у офицера, который
сидел в столовой за обеденным столом и просматривал какие-то бумаги. Тот
удивленно поднял глаза. Дирк многозначительно указал взглядом на корзинку
для бумаг.
- Да, сэр...
- Осмотрите еще раз. Продолжайте обыск. Кто, кроме вас, здесь есть?
- Э-э-э, видите ли...
- У меня мало времени, докладывайте.
- Инспектор Мейсон только что ушел вместе с...
- Хорошо. Это я отозвал его. Я поднимусь наверх, если кому-нибудь буду
нужен. Однако по пустякам прошу не беспокоить. Понятно?
- Э-э-э, кто...
- Не вижу, чтобы вы торопились выполнять распоряжения начальства.
Корзинка!
- Да, сэр, сейчас...
- Я хочу, чтобы вы осмотрели ее самым тщательным образом. Вам понятно?
- Э-э-э...
- Приступайте.
Дирк круто повернулся и поднялся в кабинет Ричарда.
Кассета с автоответчика Сьюзан лежала там, где указал Ричард, - на
длинном столе, где стояли в ряд шесть компьютеров Макинтош. Дирк, взяв ее,
собирался было сунуть в карман, как невольно отвлекся, увидев на одном из
дисплеев медленно вращающуюся кушетку, ту самую, через которую он перелез
на лестнице. Заинтересовавшись, он сел за компьютер.
Запустив программу Ричарда, он обнаружил, что эта задача, по крайней
мере в такой постановке, не имеет решения. Однако вскоре он разобрался и
даже сообразил, как можно наконец вызволить кушетку и спустить ее вниз.
Стоило ему начать это делать, как вдруг обнаружилось, что придется сломать
часть стены. Чертыхнувшись, Дирк бросил это бесполезное занятие.
На втором дисплее его заинтересовали непрерывно бегущая синусоида и
разрозненные обрывки таких же кривых по краям экрана. А что, если их
сложить с главной синусоидой, вдруг подумал он. Это позволит преобразовать
простые сигналы. Волны гасятся, если их пики и впадины в противофазе, и,
наоборот, усиливаются, если пики совпадают. Игра заинтересовала Дирка, и
он еще какое-то время посидел за компьютером.
Он предполагал, что среди множества устройств в кабинете Ричарда,
очевидно, есть и такое, которое может преобразовать танцующие волны на
экране в музыкальные звуки. Поэтому он сунулся в меню, отыскал позицию,
предлагающую ему эмулировать волновой отрезок.
Однако меню озадачило его настолько, что он непроизвольно оглянулся,
ожидая увидеть некий феномен - большую бескрылую птицу, но ничего
подобного, разумеется, не увидел. И все же Дирк решил активизировать
процесс и проследить, куда ведет провод от задней панели Макинтоша. Провод
уходил под стол, затем за шкаф, вдоль стены под ковром и протянулся прямо
к задней панели большого серого эмулятора.
Значит, решил он, именно сюда поступали результаты его
экспериментирования с волновыми сигналами. Дирк осторожно нажал клавишу.
Неприличные звуки, вырвавшиеся из акустического устройства, оглушили
его настолько, что он не услышал как кто-то громко окликнул его:
- Свлад Чьелли!
Ричард, оставленный в конторе Дирка, от нечего делать целился бумажными
шариками в мусорную корзину, куда для пущей безопасности Дирк отправил все
телефонные аппараты со своего стола. За это время Ричард успел сломать все
карандаши, отбил пальцами на собственном колене чечеточные ритмы Джинджера
Бейкера и попытался было записать на листках для заметок, разбросанных на
столе у Дирка, все события злополучного вчерашнего вечера и уточнить
время, когда они произошли. Оказалось, что это совсем не легкая задача. Он
убедился, насколько несовершенна его сознательная память по сравнению с
подсознательной, как это доказал ему Дирк.
- Черт бы побрал этого Дирка, - подумал он. Ему так хотелось позвонить
Сьюзан.
Но Дирк категорически запретил ему это делать, утверждая, что телефоны
прослушиваются.
- Чертов Дирк, - снова выругался Ричард и вскочил. - У вас нет монетки
в десять пенсов? - обратился он к упорно и мрачно молчавшей Джанис.
Дирк обернулся.
В проеме двери темнела чья-то высокая фигура.
Того, кто в ней стоял, явно не обрадовало то, что он увидел. Он был
зол, он был разгневан, и его гнев не умерила бы даже дюжина свернутых
цыплячьих голов.
Когда же из темноты коридора он наконец вошел в светлое пространство
комнаты, оказалось, что это сержант Джилкс из полицейского управления
Кембриджшира собственной персоной.
- Да будет вам известно, - начал он, еле сдерживая душившее его
раздражение, - только ступив на лестницу и увидев полицейского с пилой,
стерегущего чертову кушетку, а другого в столовой, заканчивающего
разбирать на ленты плетеную корзинку для бумаг, я сразу задал себе
несколько отнюдь не праздных вопросов. Мне придется задать их и вам, хотя
уверен, ответы не придутся мне по душе. Уже на лестнице меня охватило
дурное предчувствие, Свлад Чьелли. Дурное, если не сказать зловещее. И оно
оправдалось. Я полагаю, вы, разумеется, не сможете пролить свет на некий
загадочный случай с лошадью, оказавшейся каким-то образом в ванной
комнате? Что-то мне подсказывает, что это по вашей части.
- Вы угадали, не смогу. Пока, - охотно согласился Дирк. - Хотя этот
случай весьма меня заинтересовал.
- Еще бы, черт возьми! Он заинтересовал бы вас еще больше, если бы вам
пришлось спускать это чертово животное по узкой винтовой лестнице в час
ночи. А что вы, черт побери, вообще здесь делаете? - устав чертыхаться,
спросил он Дирка.
- Я здесь в поисках закона и справедливости, - торжественно объявил
Дирк.
- Не рекомендую противопоставлять ваши поиски моим непосредственным
служебным обязанностям. Напоминаю, я не имею никакого отношения к
столичной полиции. Что вам известно о Мак-Даффе и Гордоне Уэе?
- Об Уэе? Не более того, что знает каждый, а с Мак-Даффом мы знакомы с
Кембриджа.
- Вот как, интересно. Опишите его.
- Высокий. Высокий и невероятно худой. Покладистый характер. Похож на
жука-богомола, который не молится, если это что-то вам говорит. Эдакий
добрый жук-богомол, который перестал молиться и стал играть в теннис.
- Гм, - сердито хмыкнул Джилкс, отвернувшись и подозрительно окидывая
взглядом комнату. Дирк тем временем поспешил сунуть кассету в карман.
- Похоже, это он, - согласился Джилкс.
- Да, он, - подтвердил Дирк, - и совершенно не способен на убийство.
- Это нам решать.
- И суду присяжных.
- Ха! Присяжные.
- Разумеется, до этого не дойдет, поскольку факты опровергнут обвинение
задолго до начала суда над моим клиентом.
- Ваш клиент, черт побери? Кстати, где он?
- Не имею ни малейшего понятия.
- Уверен, вам известно, куда можно послать ему повестку.
Дирк пожал плечами.
- Послушайте, Чьелли, это нормальная процедура при расследовании
убийств, и я не позволю вам мешать мне. Считайте, что это официальное
предупреждение. Если я узнаю хотя бы об одном случае сокрытия
доказательств, я нанесу вам такой удар, что вы забудете, в какой день
родились. А теперь отдайте мне кассету. - Он протянул руку.
Дирк был искренне удивлен.
- Какая кассета?
Джилкс устало вздохнул:
- Ведь вы не дурак, Чьелли, надо отдать вам должное, однако повторяете
ошибки всех умных людей: считаете всех остальных дураками. Я отвернулся не
без причины, ибо хотел убедиться, что именно вы прикарманили. Мне не нужно
самому видеть, как вы это сделали. Достаточно проверить, чего не хватает в
комнате. Нас учат этому, как вы знаете. По четвергам полчаса тренировок на
развитие наблюдательности. Хороший отдых после четырех часов бессмысленной
жестокости.
Дирк спрятал раздражение за улыбкой и полез в карман кожаного пальто.
Вытащив кассету, он протянул ее сержанту.
- Поставьте на магнитофон, - велел Джилкс. - Послушаем, что вы хотели
от нас утаить.
- Я не собирался этого делать, - ответил Дирк, пожав плечами. - Просто
хотелось первому прослушать кассету. - Он подошел к полке с радио- и
видеоаппаратурой Ричарда и вставил кассету в магнитофон.
- Вам не хочется прежде ввести нас в курс дела?
- Это кассета с автоответчика Сьюзан Уэй. У Гордона Уэя была привычка
оставлять на автоответчике длинные послания...
- Да, я это знаю. А потом его секретарша бегала и собирала их,
бедняжка.
- Я подумал, что на автоответчике его сестры будет запись того, что он
наговорил вчера вечером из своей машины.
- Понимаю. Ладно, включайте.
Галантно поклонившись, Дирк нажал кнопку.
- "А, Сьюзан, привет, это Гордон. Я на пути в коттедж..."
- Коттедж, - не преминул съязвить Джилкс.
- "Сегодня, э-э-э, четверг, сейчас вечер... э-э... точнее 8:47. На
дорогах туман. Послушай, в конце недели я жду этих ребят из Штатов..."
Джилкс вскинул брови, посмотрел на часы и что-то записал в свой
блокнот.
Обоим стало не по себе, когда в тишине комнаты зазвучал голос мертвого
человека.
- "...Чудо, что я еще не валяюсь где-нибудь в канаве, что было бы
совсем некстати, оставив свои последние слова на ленте твоего
автоответчика. Не понимаю, почему..."
В напряженной тишине они прослушали все длинное послание Гордона.
- "...Все зло в этих умниках. Схватятся за великую идею и требуют под
нее долгосрочные авансы, Бог знает, на сколько лет, а сами занимаются
топографией собственного пупка. Прости, но, мне кажется, я должен закрыть
багажник. Подожди одну минуту".
Потом были слышны шорохи, приглушенный стук трубки, брошенной на
сиденье, звук отворяемой дверцы автомобиля. Играла музыка. Очевидно, был
включен радиоприемник на щитке. А затем послышались приглушенные
расстоянием резкие звуки. Сомнений не было - прозвучали два выстрела из
огнестрельного оружия.
- Остановите, - приказал Джилкс Дирку и посмотрел на часы. - Прошло
ровно три минуты двадцать пять секунд с тех пор, как Уэй указал своей
сестре время - 8:47. - Сержант посмотрел на Дирка. - Оставайтесь здесь. Не
двигайтесь и ничего здесь не трогайте. Я взял на заметку положение каждой
вещи в этой комнате, даже состояние воздуха в ней, с учетом, разумеется,
колебаний от вашего дыхания.
По-военному повернувшись кругом, он покинул комнату. Дирк слышал, как
он бросил на ходу полицейскому:
- Таккет, отправляйтесь в фирму "Передовые технологии" и узнайте все об
автомобильном телефоне Уэя, его номер, когда установлен, к какой сети
подключен... - Последние слова сержанта слышались уже на лестнице.
Дирк быстро включил магнитофон и продолжил прослушивание записи.
Еще какое-то время играла музыка. Дирк от волнения стучал пальцами по
панели. Музыка продолжалась. Тогда он включил кнопку быстрой перемотки.
Опять музыка. Дирк и сам не знал, что он ищет, но он явно что-то искал.
Это заставило его призадуматься. Что именно и почему он искал? Эта мысль,
с одной стороны, напугала, с другой - подзадорила его. Он медленно
повернулся, испытывая странный холодок, словно сунулся головой в
холодильник.
В комнате, насколько он мог видеть, никого не было. Но покусывающий
кожу холодок предчувствия был ему знаком.
Он тихо, но яростно прошептал:
- Если кто слушает меня, пусть услышит, что я скажу. Мой разум - это
центр меня, мое достояние, и все, что случается с ним, - это моя
ответственность. Многие хотят верить в то, во что им хочется верить, но я
не сделаю ничего, не узнав причину, почему я должен это сделать. Если вам
что-то нужно от меня, дайте мне знать, но не смейте покушаться на мой
разум.
Он весь дрожал от напряжения и ярости. Холод медленно и как-то виновато
отступал от него за пределы комнаты. Он попытался своими чувствами
проследить его уход, как внезапно был остановлен голосом, далеким и
печальным, как завывание ветра.
Голос был глух, напуган, удивлен и едва слышен, но он был явью, он был
записан на ленте.
- "Сьюзан! Сьюзан, помоги мне! Помоги, ради Бога! Я умер..."
Дирк немедленно выключил магнитофон.
- Мне очень жаль, - прошептал, задыхаясь, Дирк. - Мне очень жаль, но я
должен защищать права моего клиента...
Он включил кнопку обратной перемотки и стер последнюю часть записи и
все, что за нею могло следовать. Если ленте суждено подтвердить время
смерти Гордона Уэя, Дирку совсем не хотелось, чтобы последние отчаянные
слова несчастного стали всеобщим достоянием, даже если они еще раз
подтверждают его смерть.
В атмосфере комнаты и вокруг него произошли изменения. Он это сразу
почувствовал - взрыв невидимых эмоций, некая волна движений, заставившая
дрожать мебель. Дирку казалось, что он может проследить ее направление - к
книжной полке у двери, где не замеченный Дирком стоял телефонный
автоответчик Ричарда. На глазах у Дирка он вдруг стал подпрыгивать. Однако
стоило Дирку приблизиться к нему, как он тут же успокоился. Дирк как можно
спокойнее нажал кнопку: "Ответ".
Волна достигла длинного письменного стола, на котором среди бумаг и
гибких кассет стояли два старинных телефона с круглыми вращающимися
дисками для набора номеров. Дирк догадывался, что сейчас произойдет, но
предпочел выждать, не вмешиваясь.
Трубка на одном из телефонов соскочила, послышались звуки вращения
диска - кто-то набирал номер. Диск вращался медленно, с явным трудом,
последняя цифра так и не была набрана, ибо диск сорвался и вернулся
обратно.
Последовала пауза, затем все повторилось снова, увы, с тем же успехом.
Вторая пауза была недолгой, и когда диск сорвался в третий раз, снова
не послушавшись чьей-то невидимой руки, телефонный аппарат стремительно
полетел через всю комнату в другой угол. Шнур, зацепившись за торшер,
опрокинул его на пол вместе с кофейными чашками, стоявшими на столе, и
флоппи-дисками. С грохотом упала на пол стопка книг с края стола.
У сержанта Джилкса, вновь возникшего темной тенью в дверях, было
каменное лицо.
- Я сейчас вернусь, - мрачно изрек он, - и не хочу, чтобы это
повторилось. Вам понятно?
Он повернулся и снова исчез.
Дирк бросился к магнитофону и нажал кнопку перемотки. А затем
повернулся и, обратившись в пустоту комнаты, сказал:
- Я не знаю, кто вы, но догадываюсь. Если вам нужна моя помощь, не
озадачивайте меня так.
Через несколько минут Джилкс вернулся.
- А, вот вы где, - сказал он, оглядывая учиненный беспорядок. - Я
сделаю вид, что ничего не заметил, чтобы не задавать вам вопросов, ибо
знаю, ваши ответы только взбесят меня.
Дирк что-то проворчал, еле сдерживаясь.
Последовавшие затем минуты тишины нарушил лишь шум перемотки. Сержант
бросил подозрительный взгляд в сторону магнитофона.
- Что с кассетой?
- Перемотка.
- Дайте ее сюда.
Перемотка кончилась, магнитофон выключился, и Дирк, сняв кассету,
передал ее Джилксу.
- К сожалению, эта запись освобождает вашего клиента от подозрений, -
сказал он. - С коммутатора подтвердили, что последний звонок из машины был
сделан Уэем в 8:46 вечера. В это время по крайней мере около сотни
свидетелей видели вашего клиента слегка задремавшим в трапезной колледжа.
Мы вынуждены считаться с этим. Не могли же все они врать.
- Прекрасно, - обрадованно воскликнул Дирк.
- Рад, что все так быстро прояснилось. Разумеется, мы сами не считали,
что он это сделал. Да и факты подтверждали. Но вы нас знаете, нам нужны
результаты. Все же скажите ему, что мы хотели бы задать ему несколько
вопросов.
- Обязательно скажу при первой же встрече.
- Прошу вас сделать нам это небольшое одолжение.
- Хорошо. А теперь я вас не задерживаю, сержант, - промолвил Дирк,
сделав жест рукой в сторону двери.
- Нет, черт побери, это я вас не задерживаю и прошу убраться отсюда,
пока я сосчитаю до тридцати. Я не знаю, что вы там задумали, Чьелли, но
мне будет спокойнее дремать за столом в участке, если я не буду об этом
знать. Прошу.
- В таком случае желаю вам удачного дня, сержант. Увы, не могу сказать,
что получил удовольствия от общения с вами.
И Дирка как ветром сдуло. Спускаясь по лестнице, он с прискорбием
отметил, что на месте великолепной кушетки в стиле честерфилд на
ступеньках лестницы печально и одиноко белела кучка опилок.
Вздрогнув, Майкл Вентон-Уикс поднял глаза от книги.
Его мозг был необычайно активен. Его переполняли мысли, образы,
воспоминания и намерения, и чем противоречивей они были, тем стремительнее
сходились, искали пару и, дополняя друг друга, состыковывались. Все
сошлось, как в застежке "молнии": стоило лишь потянуть - и она легко
закрылась.
Ожидание было долгим, целая вечность, и полно неудач, малодушия,
поисков на ощупь и одинокого бессилия. Но все позади, стыковка произошла,
она все снимет, исправит роковые ошибки.
Кто это сказал? Впрочем, теперь это не важно. Главное - отличная
стыковка, и все пришло в соответствие.
Майкл смотрел в окно на ухоженную Челси-стрит, и ему было не страшно,
что, возможно, перед ним "слипались в комья слизняки", да и сам мистер
А.К.Росс. Не важно, что они украли у него и что им придется вернуть. Росс
был в далеком прошлом.
Для Майкла же главное то, что впереди.
Его добрые коровьи глаза снова вернулись к последним строкам поэмы
"Кубла Хан". Стыковка состоялась, "молния" застегнута.
Он закрыл книгу и сунул ее в карман.
Путь к возвращению открыт. Он знал, что делать. Остались кое-какие
покупки и - в дорогу.
- Ты обвиняешься в убийстве? Ричард, что ты говоришь?
Телефонная трубка в руке Ричарда дрожала. Он старался держать ее
подальше от уха, потому что кто-то совсем недавно, должно быть, окунул ее
в острый китайский соус. Но что поделаешь, это был телефон-автомат, и лишь
по чьему-то недосмотру он все еще работал. Ричарду казалось, что даже
прохожие обходят его стороной, как человека, злоупотребляющего
дезодорантом.
- Гордон... - нерешительно произнес Ричард, - Гордон убит, не так ли?
Сьюзан ответила не сразу.
- Да, Ричард, - наконец промолвила она печально, - но никто не думает,
что это сделал ты. Они просто хотят задать тебе вопросы, но...
- Значит, у тебя в доме нет полиции?
- Нет, Ричард, - заверила его Сьюзан. - Почему бы тебе не прийти сюда?
- Следовательно, меня не ищут?
- Да нет же. Почему ты решил, что тебя ищет полиция и считает убийцей?
- Видишь ли, мой друг сказал мне это.
- Кто он?
- Его зовут Дирк Джентли.
- Ты мне никогда о нем не говорил. Кто он? Что он еще тебе сказал?
- Он загипнотизировал меня и... заставил прыгнуть в канал... Да, так
вот получилось...
На другом конце провода воцарилась, тишина.
- Ричард, - наконец снова послышался голос Сьюзан. В нем было то
спокойствие, которое охватывает людей, понявших, что дела плохи и, вполне
возможно, будут еще хуже. - Приезжай ко мне. Я хотела тебе сказать, что ты
мне нужен, но теперь поняла, что это я тебе нужна.
- Возможно, мне надо явиться в полицию.
- Ты успеешь это сделать, Ричард, потом. Пожалуйста. Несколько часов
ничего не изменят. Я... я просто не знаю, что делать, Ричард. Это так
ужасно. Мне так нужно, чтобы ты был здесь. Где ты?
- О'кей, - сдался Ричард. - Я буду у тебя через двадцать минут.
- Мне оставить окно открытым или ты попытаешься войти в дверь? -
спросила она и тихонько фыркнула.
- Нет, пожалуйста, не надо, - остановил Дирк свою секретаршу мисс Пирс,
собиравшуюся открыть письмо с печатью налоговой инспекции. - Есть дела
поинтересней.
Он пришел в себя после мрачных раздумий в затемненном кабинете. На лице
его снова была оживленная сосредоточенность. Понадобилось обещание его
подлинной подписи на подлинном чеке на выплату жалованья, чтобы мисс Пирс
простила его незаслуженную грубость и невнимание к ней и вернулась к
исполнению своих секретарских обязанностей. Но если она теперь считает,
что он будет сидеть за столом и читать письма всяких налогосборщиков, то,
увы, она совсем неправильно поняла его великодушный жест.
Мисс Пирс отложила письмо налоговой инспекции в сторону.
- Пойдемте, - пригласил ее Дирк. - Я хочу, чтобы вы кое-что посмотрели.
Мне интересна ваша реакция.
Дирк поспешил в свой кабинет и уселся в кресло.
Мисс Пирс терпеливо последовала за ним и села напротив, подчеркнуто не
замечая неких экстравагантных новшеств на его столе.
Нахально бросавшаяся в глаза своим блеском вывеска у входа стоила ей
немало нервов, но нелепый телефон с большими красными кнопками вызвал лишь
брезгливое недоумение. Она явно не собиралась улыбаться до тех пор, пока
не разменяет чек в банке без очередного подвоха. В прошлый раз Дирк
отобрал у нее выданный им же чек еще до окончания дня, объяснив это тем,
что он "может попасть не в те руки", а это означало только одно - в руки
банковского служащего.
Дирк через стол протянул ей клочок бумаги.
Взяв его, мисс Пирс внимательно осмотрела его с лицевой стороны, а
затем, перевернув, так же осмотрела оборотную сторону и вновь положила его
на стол.
- Ну как? - спросил Дирк, сгорая от нетерпения. - Что вы на это
скажете? Говорите же.
Мисс Пирс вздохнула.
- Бессмысленные каракули синим фломастером на куске простой писчей
бумаги, - ответила она. - Похоже, вы сами сфабриковали это.
- Нет! - сердито крикнул Дирк. - Хота да, - тут же признался он. -
Потому что верю, что это решение проблемы.
- Какой проблемы?
- Проблемы, - повторил Дирк, стукнув ладонью по столу, - одного фокуса.
Я говорил вам о нем.
- Да, мистер Джентли, и не раз. Но такие фокусы показывают по
телевизору.
- Лишь с одной разницей. Этот фокус абсолютно невозможен.
- Он не мог быть невозможным, иначе ваш фокусник не взялся бы за него.
Ясно как божий день.
- Совершенно верно! - радостно воскликнул Дирк. - Мисс Пирс, вы
необычайно умная и проницательная юная леди.
- Благодарю вас, сэр. Мне можно идти?
- Подождите! Я еще не все сказал. Далеко, далеко не все. Вы
продемонстрировали мне глубину вашей проницательности и ума, а теперь
позвольте мне продемонстрировать мою.
Мисс Пирс снова послушно села.
- Я думаю, это произведет на вас впечатление, - заверил ее Дирк. -
Представьте себе неразрешимую проблему. Я пытаюсь ее решить, я мысленно
хожу вокруг нее, круг за кругом, напрягая свою сообразительность до
предела. Я не могу ни о чем больше думать, пока не найду ответ. Но в
том-то и дело, что, если я не переключусь на что-то другое, я не решу мою
проблему и не найду ответ. Это замкнутый круг. Как разорвать его? Задайте
мне этот вопрос.
- Как? - послушно, однако без энтузиазма спросила мисс Пирс.
- Заранее написав ответ! - воскликнул Дирк. - Вот он! - Он торжествующе
хлопнул ладонью по записке и с довольной улыбкой откинулся на спинку
кресла.
Мисс Пирс тупо уставилась на злополучный клочок бумаги.
- Имея результат решения проблемы, - продолжил Дирк, - я могу теперь
обратиться к другим, новым и интригующим проблемам, как, например...
Он взял записку с небрежным росчерком, карабушками и закорючками и
показал мисс Пирс.
- На каком языке она написана? - спросил он низким загадочным голосом.
Мисс Пирс все так же недоуменно глядела на нее.
Дирк отбросил бумажку, удобно положил ноги на стол и откинулся в
кресле, сцепив руки на затылке.
- Догадайтесь, что я придумал? - сказал он, глядя в потолок, словно
именно к нему обращался. Тени на потолке дрогнули, будто испугались, что
вместе с потолком будут неожиданно вовлечены в эту дискуссию. - Я перевел
проблему из разряда труднорешаемых и, возможно, неразрешимых головоломок в
простую лингвистическую загадку. Хотя и... - тут Дирк сделал долгую паузу,
что-то обдумывая, - труднорешаемую и, возможно, неразрешимую.
Он снял ноги со стола, сел прямо, затем серьезно посмотрел в лицо
Джанис Пирс.
- Ну давайте скажите, что это бред сумасшедшего, но вполне возможно,
что он сработает!
Джанис Пирс откашлялась.
- Это бред, - сказала она. - Поверьте мне.
Дирк отвернулся и как-то криво обмяк, словно натурщик "Мыслителя",
когда Роден, извинившись, отлучился на минутку.
Он казался усталым и подавленным.
- Я знаю, - начал он каким-то погасшим голосом, - в этом кроется что-то
недоброе, какая-то огромная ошибка. Я должен немедленно ехать в Кембридж и
все уладить. Но мне было бы спокойней, если бы я знал, что это...
- Пожалуйста, мне можно уйти? - взмолилась несчастная девушка.
Дирк мрачно посмотрел на нее.
- Да, - сказал он со вздохом, - только скажите, что вы обо всем этом
думаете? - Он указал на записку.
- Я думаю, что все это похоже просто на детскую игру, - откровенно
призналась Джанис Пирс.
- Но... но... но... - Дирк в отчаянии заколотил по столу. - Как вы не
понимаете, мы должны иногда становиться детьми, чтобы понять? Только дети
способны видеть все в истинном свете, потому что они еще не научились все
пропускать через фильтры, столь мешающие нам увидеть то, чего мы не
ожидаем увидеть.
- Взяли бы да и спросили у них, раз так.
- Благодарю вас, мисс Пирс. - Дирк потянулся за шляпой. - В который раз
вы оказываете мне поистине неоценимую услугу, за что я вам бесконечно
благодарен.
Более не раздумывая, Дирк устремился к двери.
Когда Ричард собрался наконец к Сьюзан, погода стала явно портиться.
Ясные и чистые краски утра утратили свою интенсивность, и небо вскоре
снова приняло привычный для Англии цвет, напоминающий старую мокрую
кухонную тряпку. Ричард взял такси и через несколько минут был у цели.
- Всех их следует депортировать, - заметил шофер, когда они
остановились.
- Эм-м, кого депортировать? - испуганно спросил Ричард, сообразив, что
не слышал ни слова из того, что, очевидно, всю дорогу говорил таксист.
- Эм-м... - попытался ответить таксист, тоже соображая, что прослушал,
о чем говорил клиент. - Да, всех. Разделаться с ними разом, вот что я
считаю. С ними и с их чертовыми тритонами, - добавил он в заключение.
- Может, и так, - неопределенно согласился Ричард и поспешил скрыться в
парадном.
Из-за двери доносились медленные и величавые звуки виолончели. Он был
рад, что Сьюзан играет. Она умела сохранять удивительную выдержку и
контроль над собой при любых обстоятельствах, если не разлучалась с
музыкой. Ричард заметил, какую странную и необычную форму принимала порой
эта связь. В те моменты, когда ей было плохо или что-то тревожило, стоило
ей взять в руки виолончель, как она все забывала. Музыка освежала ее и
возвращала покой. Но бывало, что исполнение той же пьесы могло, наоборот,
лишить ее покоя, и она долго потом не могла прийти в себя.
Ричард как можно осторожнее открыл дверь квартиры и попытался на
цыпочках прокрасться мимо маленькой музыкальной комнаты, но неожиданно
дверь оказалась открытой. Остановившись на мгновение, он глазами попросил
Сьюзан не обращать на него внимания и продолжать играть. Он успел лишь
заметить, как осунулось и побледнело ее лицо, и все же она улыбнулась ему,
а рука, державшая смычок, увереннее заходила по струнам.
Именно в этот краткий миг с безукоризненной точностью луч солнца,
пробившись сквозь тяжелые дождливые тучи, отбросил блики на девушку и
благородное коричневое дерево виолончели. У Ричарда перехватило дыхание от
этой великолепной картины. Зловещий круговорот событий этого дня на
мгновение замер, великодушно дав ему передохнуть.
Он знал, что плохо понимает музыку и так же мало знает ее, но то, что
играла Сьюзан, было похоже на Моцарта. Именно Моцарта она должна была
исполнять в предстоящем концерте вместо подруги, вспомнил он и тихонько
проследовал в гостиную. Сев, он стал слушать.
Наконец звуки виолончели умолкли, но прошло какое-то время, прежде чем
появилась Сьюзан. Смущенно моргая и улыбаясь, она крепко обняла его, а
затем отпустила и, подойдя к телефону, снова положила трубку на место.
Обычно она снимала ее, когда играла.
- Прости, - сказала она, - я хотела доиграть до конца. - Она быстро и с
досадой смахнула слезинку. - Как ты, Ричард?
Он пожал плечами, смущенно глядя на нее, но ничего не ответил.
- А мне остается привыкать и жить дальше, - сказала с печальным вздохом
Сьюзан. - Мне так жаль, я была такой... - Сьюзан, не закончив, лишь в
отчаянии покачала головой. - Кто мог сделать это?
- Не знаю. Какой-нибудь маньяк, возможно. Да это уже не столь важно.
- Да, - ответила Сьюзан. - Ты завтракал?
- Нет. Ты продолжай играть, а я загляну в холодильник. За столом мы обо
всем поговорим.
Сьюзан кивнула.
- Ладно, - сказала она, - только...
- Что?
- В данный момент я не хотела бы говорить о Гордоне. Пока не пройдет
какое-то время и все не уляжется. Меня это застало врасплох. Мне было бы
легче, если бы мы с ним были ближе друг к другу. Но это было не так, и я
теперь в каком-то смятении, ибо не понимаю, что чувствую. Можно было бы
поговорить, но теперь все окажется в прошлом: был, считал, любил...
Она прижалась на мгновение к Ричарду, а потом немного успокоилась и
печально вздохнула.
- В холодильнике у меня, боюсь, маловато еды, - как бы оправдываясь,
сказала она. - Йогурт и банка маринованной сельди кусочками. Можешь
открыть. Может, тебе понравится. Главное, не разбрасывай по полу и не мажь
сельдь джемом.
Она обняла его, поцеловала и с печальной улыбкой вернулась в
музыкальную комнату.
Зазвонил телефон, Ричард снял трубку.
- Алло? - В трубке молчали, слышен был лишь шум, похожий на вой ветра в
телеграфных проводах.
- Алло? - снова произнес Ричард, подождал немного и, пожав плечами,
положил трубку.
- Кто-то звонил? - крикнула Сьюзан.
- Нет, никто, - ответил Ричард.
- Это уже не в первый раз, - заметила Сьюзан. - Кто-то звонит и дышит в
трубку.
Она продолжала играть.
Ричард ушел в кухню и открыл холодильник. Он не сидел на рациональной
диете, как Сьюзан, и поэтому содержимое холодильника мало обрадовало его.
И все же он выложил на поднос все, что счел нужным: йогурт, немного
отварного риса и апельсины, в мыслях, однако, пожалев, что не хватает пары
сочных гамбургеров с жареной картошкой в придачу.
Нашлась и бутылка белого сухого, он и ее поставил на небольшой
обеденный столик.
Спустя несколько минут к нему присоединилась Сьюзан. Она была спокойной
и собранной и после нескольких кусочков селедки спросила его о
происшествии на канале.
Ричард смущенно отнекивался, тряс головой и старался как-то объяснить
ей, кто такой Дирк.
- Как его имя, ты сказал? - переспросила она, нахмурясь, когда он
потерпел полную неудачу со своими объяснениями.
- Э-э-э... Дирк Джентли, в некотором роде... - промямлил Ричард.
- В некотором роде?
- Да, понимаешь... - Ричард окончательно сбился. Он понял, что, говоря
о Дирке, почему-то всегда сбивался на какие-то намеки, неопределенности и
недомолвки. Даже на бланках Дирка к его имени добавлена масса каких-то
титулов, званий и пояснений, столь же неопределенных и загадочных. Он
вытащил один из листков бумаги для заметок, которые взял со стола Дирка и
на которых, организовав наконец свои мысли, записал все происшедшее с ним.
- Я... - снова попытался продолжить свой рассказ Ричард, но внизу
кто-то позвонил в дверь. Ричард и Сьюзан испуганно переглянулись.
- Если это полиция, - решительно заявил Ричард, - я поговорю с ними.
Чем скорей, тем лучше.
Сьюзан, отодвинув стул, встала, подошла к двери и взяла микрофон
внутренней связи.
- Я слушаю, - сказала она, а затем переспросила: - Кто?
Нахмурившись, она выслушала то, что говорил незваный гость у входной
двери, а затем, еще больше нахмурившись, посмотрела на Ричарда.
- Вам лучше подняться сюда, - не очень любезно пригласила она наконец
гостя и нажала кнопку, открывающую входную дверь. Вернувшись к столу,
Сьюзан села.
- Твой приятель, - сказала она ровным голосом. - Дирк Джентли.
Денек выдался на славу, и Электрический Монах пустил лошадь галопом. То
есть от радостного возбуждения он пришпорил ее сильнее обычного, чему она,
не разделяя его чувств, вынуждена была подчиниться.
Этот мир, по мнению Монаха, был определенно недурен. Он полюбил его. Он
не знал, что это за место, откуда взялось, но оно во всех отношениях было
подходящим для существа с уникальными, даже выдающимися дарованиями.
Монах нравился всем. Целые дни напролет он общался с людьми, выслушивал
их жалобы и исповеди, а потом произносил три магических слова: "Я верю
вам".
Эффект был потрясающим. Не то чтобы люди этого мира не произносили этих
слов друг другу, такое бывало, но никогда в них не звучало столько
искренности и убежденности, ибо Монах был специально запрограммирован
именно на это.
Во всем мире его принимали как нечто непременное и должное. Он должен
был верить за них, освобождая их от этой обязанности. Если кто-то
появлялся у их двери с новой великой идеей, предложением или даже новой
религией, они запросто отправляли всех к нему, говоря: "Идите к Монаху". И
Монах сидел и терпеливо выслушивал каждого и верил всему, что они
говорили. Далее этого, правда, не шло, и никто более этим не
интересовался.
Лишь одна проблема, кажется, возникла теперь в этом во всех отношениях
прекрасном мире. Часто после того, как Монах произносил три магических
слова: "Я верю вам", собеседник тут же заговаривал о деньгах. У Монаха их,
разумеется, не было. Этот недостаток омрачил немало интересных и
многообещающих встреч.
Возможно, ему следует обзавестись некой суммой, но где ее достать?
Монах натянул поводья, и лошадь с удовольствием остановилась и тут же
принялась пощипывать травку у края дороги. Лошадь не понимала, зачем нужны
эти скачки то вверх, то вниз через холмы и долы, хотя, в сущности, какое
ей дело до этого. Обидно только, что при этом оставались позади отличные
зеленые поляны или лужайки с сочной нетоптаной травой. А если выпадал
случай остановиться на них, то это были лучшие моменты в лошадиной скучной
жизни и не грех было наверстать упущенное.
Монах пристально вглядывался в шоссе. Оно показалось знакомым... Он
проехался по нему не спеша - сначала немного вперед, потом назад. Лошадь,
улучив момент, снова попаслась у обочины.
Да, Монах был здесь прошлой ночью. Он хорошо запомнил это место. А это
главное. Вот здесь он шел пешком в большем смятении духа, чем обычно, а
вон там, за следующим поворотом, если он не ошибается, должна быть
придорожная станция, где ему удалось забраться в багажник машины. Ее
хозяин, неплохой человек, впоследствии почему-то так странно повел себя,
когда Монах в него выстрелил.
Возможно, здесь он сможет раздобыть деньги. Монах призадумался. Во
всяком случае, надо попытаться. Он оторвал лошадь от ее любимого занятия и
снова пустил галопом.
Приблизившись к заправочной станции, он заметил машину. Она вызывающе
стояла как-то поперек. Было ясно, что находится она здесь не по такому
банальному поводу, как заправка маслом или бензином. У нее был слишком
важный вид, чтобы скромно припарковаться, не бросаясь в глаза. Каждый
автомобилист, проезжая мимо станции, должен был объезжать эту белую с
синими полосами и эмблемами на кузове машину. Фары у нее тоже были
какие-то особенные.
Подъехав совсем близко, Монах спешился и привязал лошадь к
бензоколонке. Сам он направился к небольшой лавке, где увидел странного
человека. Одетый в синюю униформу, он стоял к Монаху спиной. На голове у
него была черная фуражка. Почему-то он пританцовывал, заткнув уши
пальцами, что явно произвело сильное впечатление на человека за прилавком.
В священном страхе глядел Монах на приплясывающую фигуру и сразу же
наделил его сверхъестественной силой божества. Он готов был уже преклонить
перед ним колени, дабы выразить свою веру и преданность, как тот, покинув
лавку, остановился как вкопанный при виде Монаха.
Монах, решив, что божество ждет, когда он отдаст ему почести, не
задумываясь, повторил его танец, вертя пальцами в ушах.
Божество, странно посмотрев на Монаха, вдруг грубо схватило его,
прижало плашмя к капоту белой машины и обыскало с ног до головы.
Дирк ворвался в гостиную со стремительностью небольшого торнадо.
- Мисс Уэй! - воскликнул он, схватив ее за руку, и сорвал с головы
шляпу. - Я невыразимо польщен этой встречей, хотя глубоко сожалею, что
происходит она в столь печальный момент скорби в вашем сердце, поэтому
позвольте выразить вам мои самые искренние соболезнования по поводу
утраты. Поверьте, ни при каких обстоятельствах я не посмел бы явиться
сюда, если бы не серьезность и значение дела, ради которого я сейчас
здесь. Ричард, я разгадал загадку фокуса, и это чрезвычайно важно!
Он размашисто сел на свободный стул у стола и положил свою шляпу на его
край.
- Ты должен извинить нас, Дирк... - начал было Ричард.
- Нет, боюсь, это вам придется извинить меня, - перебил его Дирк. -
Дело в том, что загадка разгадана, и самое удивительное в том, что
разгадку подсказал мне семилетний мальчуган, встреченный мною на улице.
Однако она, бесспорно, верна и в этом нет ни малейшего сомнения. "Какая
разгадка?" - спросите вы, если, конечно, я позволю вам вставить хотя бы
словечко. Уверяю, вам это не удастся, потому что я сам отвечу на этот
вопрос следующим образом: ответа вообще не будет, потому что вы все равно
в него не поверите. Лучше будет, если я сам вам все покажу и сегодня же.
Будьте уверены, это все объяснит. Я хочу сказать, что это объяснит
фокус и, кстати, ту записку, которую ты нашел в книге. Я должен был бы сам
догадаться относительно нее, если бы не был дураком. Она позволяет узнать,
каким был неизвестный нам третий вопрос. Но - самое главное - она
проливает свет на недостающий первый вопрос.
- Это еще что за недостающий вопрос? - быстро спросил Ричард,
воспользовавшись короткой паузой.
Дирк посмотрел на него, как смотрят на круглого болвана.
- Вопрос, который задал король Георг Третий, конечно, - уверенно заявил
он.
- Кому задал?
- Конечно же, профессору, - нетерпеливо пояснил Дирк. - Ты что, не
помнишь? Это же было совершенно очевидным. - Дирк с досадой ударил ладонью
по столу. - Мне помешала все понять сущая безделица, ничтожный факт, всего
лишь утверждение, что это "абсолютно невозможно"! Шерлок Холмс сказал:
если отбросить невозможное, то останется невероятное. А это и есть ответ.
Но я не собираюсь отбрасывать даже невозможное. Именно сейчас. А теперь
пойдем.
- Нет.
- Что? - Дирк сверкнул глазами в сторону Сьюзан, которая совершенно
неожиданно, по крайней мере для него, оказала сопротивление.
- Мистер Джентли, - произнесла она голосом холодным и режущим как
сталь. - Почему вы умышленно внушили Ричарду, что его ищет полиция?
Дирк нахмурился.
- Но полиция действительно его искала, - возразил он. - И сейчас ищет.
- Да, но только, чтобы задать ему всего несколько вопросов, а вовсе не
потому, что считает его убийцей.
Дирк потупил глаза:
- Мисс Уэй, полиция хочет знать, кто убил вашего брата. Я же, при всем
моем уважении к его памяти, не хочу этим заниматься. Это, возможно, имеет
какое-то значение для расследования, но скорее всего убийцей был
обыкновенный маньяк. Меня же интересует, почему вчера вечером Ричард
забрался через окно в вашу квартиру.
- Я же тебе все рассказал, - рассердился Ричард.
- То, что ты мне рассказал, - это все ерунда, не имеющая никакого
значения. Она лишь подтверждает, что ты сам не знаешь истинную причину
своего поступка. Неужели я тебе не доказал это достаточно убедительно во
время прогулки вдоль канала?
Ричард буквально кипел от негодования.
- Я следил за тобой, - настаивал Дирк, - и мне было ясно, что ты мало
понимал тогда, что делал, более того, ты совершенно не думал о грозящей
тебе опасности. Сначала я решил, что это бродяга, отважившийся на свою
первую, а может, и последнюю кражу. Но затем ты повернулся, и я узнал
тебя. Я всегда знал тебя умным, рассудительным и очень уравновешенным
человеком, Ричард Мак-Дафф, подумал я. Рискуя жизнью, среди ночи
взобраться по водосточной трубе? Такое поведение можно объяснить только
состоянием крайнего возбуждения и отчаяния. Не так ли, мисс Уэй?
Он пристально посмотрел на Сьюзан, которая медленно села на стул и тоже
смотрела на него глазами, полными страха и тревоги. Это означало, что она
все поняла.
- И все же, когда утром ты пришел ко мне, ты был спокоен и собран. Ты
вполне здраво рассуждал, когда я нес околесицу про кошку Шредингера. Ты не
был похож на человека, в отчаянии решившегося совершить невероятное.
Признаюсь, именно тогда я опустился до лжи и преувеличил грозящую тебе
опасность. Я сделал это, чтобы держать тебя в руках.
- Тебе это не удалось. Я ушел.
- Кое-что задумав, не так ли? Я знал, что ты вернешься. Я приношу свои
извинения, что, как бы это сказать, обманывал тебя, но то, что я пытаюсь
найти, находится вне сферы интересов и забот полиции. Дело в том, что ты
вчера отважился на несвойственные тебе действия, когда взбирался по
отвесной стене... Кто ты в таком случае и почему это сделал?
Ричард вздрогнул. Его молчание затянулось.
- Какое это имеет отношение к фокусам? - наконец спросил он.
- Это мы узнаем в Кембридже, куда должны немедленно поехать.
- Почему ты так уверен...?
- Это беспокоит меня. - Лицо Дирка было суровым и мрачным.
Для человека, обычно словоохотливого, он теперь стал скуп на слова.
- Я вдруг обнаружил, что о чем-то знаю, но не могу понять, откуда и как
я мог это узнать. Возможно, здесь срабатывает тот самый инстинкт, который
помогает мгновенно поймать мяч, даже еще не видя, что он летит. Или этот
же инстинкт, только еще более глубокий и неосознанный, предупреждает тебя,
что за тобой следят. Для моего интеллекта является оскорблением, что столь
высмеиваемая мною людская доверчивость... оказывается, присуща и мне тоже.
Ты помнишь... эту печальную историю с экзаменационными билетами?
Он действительно казался расстроенным и подавленным. Ему стоило усилий
заглянуть в самого себя, чтобы продолжить разговор.
- Умение сосчитать, что дважды два четыре, извлечь квадратный корень из
пятисот тридцати девяти... это несколько, согласитесь, другое. А я...
Позвольте мне... э-э-э... привести один пример.
Дирк был взволнован и наклонился низко над столом.
- Вчера я увидел, как ты лез в окно этой квартиры. Я сразу почувствовал
неладное. Сегодня я заставил тебя рассказать мне все до мельчайших
подробностей о том, что произошло вчера. Теперь я напряг свой мозг,
использовал весь свой интеллект, чтобы, возможно, разгадать величайшую
тайну, которую хранит эта планета. Клянусь, это так, и я могу это
доказать. Вы должны поверить мне. Если я скажу вам, что знаю нечто
страшное, об ужасном зле, которое мы должны немедленно предотвратить, ты
поедешь со мной в Кембридж?
Ошеломленный Ричард кивнул.
- Отлично, - облегченно промолвил Дирк. - А что это? - указал он на
тарелку Ричарда.
- Маринованная селедка. Хотите попробовать? - предложила Сьюзан.
- Нет, спасибо. - Дирк поднялся и стал застегивать пальто. - В моем
лексиконе, - добавил он, направляясь к двери и прихватив с собой Ричарда,
- нет слова "селедка". Всего хорошего, мисс Уэй, и пожелайте нам вовремя
добраться.
Глухо рокотал гром, предвестник нескончаемого моросящего дождя с
северо-востока, извечного спутника всех земных катаклизмов.
Дирк поднял воротник кожаного пальто, спасаясь от непогоды, но она не
могла погасить его почти дьявольского веселья, когда они с Ричардом
подходили к древним воротам двенадцатого века.
- Колледж Святого Седда, Кембридж! - торжественно воскликнул Дирк,
спустя восемь лет снова видя перед собой эти ворота. - Сооружены в
каком-то году, кем, не помню, в честь кого, тоже забыл.
- Святого Седда? - высказал предположение Ричард.
- А знаешь, вполне возможно. Один из самых занудных святых во всем
Нортхьюмберленде. Его братец Чэд был еще занудней. Его именем назван собор
в Бирмингеме, если тебе это что-то говорит. А, Билл, рад видеть тебя, -
поприветствовал он привратника, который, опередив их, вошел в ворота.
Тот оглянулся:
- Мистер Чьелли! Рад вашему возвращению, сэр. Сожалею, что у вас были
неприятности, и надеюсь, что все уже позади.
- Да, Билл, все уже позади. Как видишь, я жив и здоров. А как миссис
Роберте? Ее все еще беспокоит нога?
- Нет, с тех пор, как ее отняли. Спасибо, сэр, за внимание. Но между
нами, я не возражал бы, если бы, ампутировав, ее все же оставили нам. Я
даже приберег для нее местечко на каминной доске. Но что поделаешь, нельзя
так нельзя. Мистер Мак-Дафф, - добавил он, кивнув Ричарду. - Кстати, о
лошади, о которой вы вчера вечером спрашивали, сэр. Нам пришлось убрать ее
из профессорской квартиры. Она ему мешала.
- Я просто так спросил, из любопытства, Билл. Надеюсь, она не очень
побеспокоила вас, - заметил Ричард.
- Меня ничто не может побеспокоить, сэр, кроме разве молодых людей в
сутанах. Терпеть их не могу.
- Если лошадь снова побеспокоит тебя, Билл, - перебил его Дирк,
похлопав по плечу, - сообщи мне и я с ней поговорю по душам. А теперь
скажи, где профессор Кронотис, раз ты о нем заговорил? У нас к нему важное
дело.
- А этого я не знаю, сэр, и позвонить не могу. Его телефон неисправен.
Почему бы вам самим не заглянуть и проверить. Второй дворик, в левом углу.
- Ладно, я знаю, где квартира профессора, Билл, спасибо. Мои наилучшие
пожелания тому, что осталось от миссис Роберте.
Они быстро пересекли Первый внутренний дворик, во всяком случае, это
сделал Дирк, ибо Ричард шел своей обычной степенной походкой длинноногого
журавля, недовольно морщась от холодных капель дождя, падавших на лицо.
Дирк не иначе как взял на себя роль гида по родному колледжу.
- Колледж св.Седда, - пояснял он на ходу, - это альма-матер Кольриджа и
сэра Исаака Ньютона, который придумал, как гуртить края монет и кошкин лаз
[существует анекдот о том, что великий Ньютон, открывший три основных
закона классической механики, помимо всего прочего, придумал хитроумный
лаз в нижней части двери своего туалета не только для любимой кошки, но и
для каждого из ее котят].
- Что? - переспросил Ричард.
- Хитроумнейшее изобретение, простое и гениальное. Лаз для кошки в
двери туалета...
- Да, - сказал Ричард, - и еще такую безделицу, как закон всемирного
тяготения.
- Тяготения. - Дирк пренебрежительно пожал плечами. - Да, и это тоже.
Хотя это всего лишь открытие того, что лежало на поверхности. Оно так и
просилось в руки, бери открывай.
Он вытащил из кармана монетку и небрежно бросил ее на гравий у края
асфальтовой дорожки.
- Видишь? - сказал он. - Рано или поздно кто-нибудь заметит. Но кошкин
лаз... О, это совсем другое. Это настоящее изобретение, воплощение
творческого начала.
- Мне кажется, что любому такое может прийти в голову.
- О, - возразил Дирк, - не всякий ум может воплотить невидимую идею в
реально существующий предмет. Утверждение, что "я бы тоже такое придумал"
необычайно популярно среди нас и очень обманчиво, ибо чаще всего те, кто
так похваляется, менее всего способны что-то придумать. Кажется, это та
лестница, которая нам нужна. Поднимемся?
И, не дожидаясь ответа, Дирк взбежал по ступеням. Ричард неуверенно
последовал за ним, и, когда поднялся, Дирк уже стучал во вторую дверь
тамбура. Первая стояла открытой.
- Входите! - раздался голос из-за двери. Дирк толкнул ее, и они с
Ричардом успели увидеть венчик седых волос вокруг лысины профессора,
который тут же исчез в кухне.
- Я готовлю чай, - крикнул он оттуда. - Кому какой? Садитесь,
располагайтесь, кто бы вы ни были.
- Это очень любезно с вашей стороны, - ответил Дирк. - Нас двое.
Дирк сел, Ричард последовал его примеру.
- Индийский или китайский? - спросил из кухни профессор.
- Индийский, пожалуйста.
Послышался стук чашек.
Ричард осмотрел комнату. Она показалась ему бесцветной и скучной. В
камине медленно догорал огонь, и комнату освещал лишь свет хмурого дня.
Хотя здесь ничего не изменилось, прежними были старый диван и заваленный
книгами стол, но уже не было наэлектризованной атмосферы загадочности
вчерашнего вечера, которая так запомнилась ему. Казалось, комната
невинно-иронично вопрошает, подняв брови: "В чем же дело?"
- Молоко? - опять крикнул из кухни профессор.
- Да, пожалуйста, - ответил Дирк и посмотрел на Ричарда с улыбкой
безумца, с трудом удерживающего себя от чего-то явно опасного и
необдуманного.
- Сахар? Один кусок или два? - осведомился из кухни профессор.
- Один, - ответил Дирк. - И две ложечки песку, если можно.
В кухне заметно поубавилось активности, и через несколько секунд в
дверь просунулась голова профессора.
- Свлад Чьелли! - радостно воскликнул он. - Отличная работа, Мах-Дафф.
Мой дорогой друг, я счастлив видеть вас, как хорошо, что вы пришли.
Профессор, прежде чем пожать Свладу руку, торопливо вытер свою чайным
полотенцем.
- Мой дорогой Свлад.
- Зовите меня Дирк, если вам не трудно, - попросил Дирк и сердечно
ответил на рукопожатие профессора. - Это имя мне больше нравится. В нем
есть что-то ирландское, мне кажется. Дирк Джентли. Под этим именем я ныне
работаю. В моем прошлом есть нечто такое, от чего мне хотелось бы
дистанцироваться.
- Я прекрасно вас понимаю. Большая половина четырнадцатого века,
например, была чрезвычайно мрачным временем, - с пониманием согласился
профессор.
Дирк хотел было поправить его, но потом подумал, что это может отвлечь
его от главного.
- Как вы поживаете, дорогой профессор? - спросил он, церемонно кладя
шляпу и шарф на ручку дивана.
- Что ж, - сказал профессор, - это было интересное, но и скучное время.
Скучное по весьма интересным причинам. Садитесь поближе к огню,
согрейтесь, я принесу чай и все вам расскажу. - Он снова выбежал в кухню,
что-то бормоча под нос, предоставив им устраиваться перед камином.
- Не думал, что ты его знаешь, - наклонившись к Дирку, сказал Ричард и
кивнул в сторону кухни.
- Я не знаю его, - быстро возразил Дирк. - Однажды встретились на
каком-то обеде, но сразу понравились друг другу и нашли взаимопонимание.
- Почему же потом не встречались?
- Он решительно избегал меня. Близкое знакомство - это опасная вещь,
если у тебя есть тайна, которую надо хранить. А насколько я понимаю, это
серьезная тайна. Серьезнее ее нет в мире, - добавил он тихо, - и она меня
весьма интересует.
Он многозначительно посмотрел на Ричарда и протянул руки к огню.
Поскольку Ричард безуспешно пытался и ранее выяснить, что это за тайна, он
на этот раз решил не проявлять интереса и, поудобнее устроившись в кресле,
лишь посмотрел на Дирка.
- Я спрашивал вас относительно чая? - справился профессор, вернувшись в
гостиную.
- Да, и неоднократно, - подтвердил Ричард. - Кажется, мы согласились,
что выпьем его, не так ли?
- Отлично, - как-то рассеянно промолвил профессор. - По счастливой
случайности у меня в кухне есть чай. Простите, у меня память как... э-э-э.
Как называется эта штука, через которую процеживают сваренный рис?
Господи, о чем я говорю?
С озадаченным видом он снова исчез в кухне.
- Очень интересно, - тихо промолвил Дирк. - Такая ли уж у него плохая
память?
Он встал и заходил по комнате. Взгляд его невольно остановился на
счетах, лежавших на большом столе красного дерева.
- Это и есть тот стол? - спросил он у Ричарда. - Ты на нем нашел
записку о солонке?
- Да, - ответил Ричард. Он тоже встал и подошел к столу. - Она была в
этой книжке. - Он взял в руки путеводитель по островам Греции и полистал
его.
- Да-да, конечно, - нетерпеливо промолвил Дирк. - Мы это уже знаем.
Меня интересует, тот ли это стол? - Он с любопытством провел пальцем по
краям столешницы.
- Если ты думаешь, что профессор и девочка заранее сговорились, то,
по-моему, это невозможно, - возразил Ричард.
- Конечно, невозможно, - согласился Дирк. - И без того ясно.
Ричард пожал плечами, стараясь не раздражаться, и положил путеводитель
на место.
- Странное совпадение, что книга оказалась...
- Очень странное! - фыркнул Дирк. - Ха! Посмотрим, действительно ли это
совпадение. Проверим так ли это. Я хочу, чтобы ты попросил профессора
рассказать, как он сделал этот фокус.
- Мне казалось, что ты знаешь?
- Да, знаю, - небрежно ответил Дирк, - но пусть подтвердит еще раз.
- Понимаю, - рассердился Ричард. - По-твоему это так просто? Заставить
его объяснить, а потом сказать: "Я так и думал!" Отлично, Дирк. Значит, мы
приехали сюда только для того, чтобы он рассказал нам, как он проделал
этот фокус? Ты сошел с ума.
Дирк уже не сдерживался.
- Делай, как тебе говорят, - сказал он резко. - Ты видел фокус и можешь
спросить, как он у него получился. Здесь кроется большая тайна. Я это
знаю, но хочу, чтобы ты узнал ее от него.
Он быстро обернулся, когда в гостиную с подносом вошел профессор и,
обойдя диван, поставил его на низкий кофейный столик, а сам сел поближе к
огню.
- Профессор Кронотис... - начал Дирк.
- Просто Крон, пожалуйста.
- Хорошо, - согласился Дирк. - Крон...
- Сито! - радостно воскликнул профессор.
- Что?
- Вспомнил. Это та самая посудина, через которую сцеживают воду. Как я
мог забыть? Ну да ладно. Дирк, дорогой, у вас такой вид, будто вы сейчас
взорветесь. В чем дело? Не лучше ли сесть и отдохнуть в кресле.
- Благодарю, но нет. Мне удобнее ходить по комнате, если позволите,
Крон...
Дирк повернулся к профессору и поднял палец.
- Я должен предупредить вас, что знаю ваш секрет, - сказал он, глядя на
старика. - Профессор!..
- Да? Знаете? - промямлил профессор, как-то растерявшись, и завозился с
чашками на подносе. - Понимаю.
Чашки громко стучали, когда он их передвигал.
- Я этого опасался.
- Поэтому у нас есть вопросы к вам. Я должен сказать, что с великим
нетерпением жду на них ответа.
- Да, да, - лепетал профессор. - Наверное, пришло время. Я и сам не
знаю, как толковать последние события... и сам весьма напуган. Хорошо,
спрашивайте. - Он вскинул на Дирка глаза. В них был странный блеск, и
взгляд их был острым.
Дирк кивнул Ричарду, а сам повернулся и снова заходил по комнате,
уставившись в пол.
- Э-э-э... - начал Ричард, - я... меня интересует, как вам вчера удался
фокус с солонкой.
Вопрос удивил и смутил профессора.
- Фокус? - переспросил он.
- Да, фокус, - повторил Ричард.
- О... - Профессор был захвачен врасплох. - Дело в том, что я не
знаю... Законы Магического Круга очень строгие, и разглашение
профессиональных тайн сурово карается. Очень сурово. Фокус произвел
большое впечатление, не так ли? - спросил он, хитро взглянув на Ричарда.
- Да, - ответил тот, - но, с другой стороны, он показался таким простым
в тот вечер... Однако теперь, когда я подумал о нем, то должен сказать,
что он здорово озадачил меня.
- Что ж, это искусство. И еще практика. Вот и создается впечатление
простоты.
- Да, он казался простым, - продолжал Ричард, осторожно продвигаясь к
цели. - Меня он просто захватил.
- Значит, вам понравился фокус?
- Он поразил мое воображение.
Дирк уже начал терять терпение и бросил на Ричарда свирепый взгляд.
- Не понимаю, почему вы не можете нам его объяснить? - настойчиво
повторил свою просьбу Ричард. - Я просто хочу понять, в чем секрет этого
фокуса, вот и все. Извините меня, профессор.
- Ну что ж, - произнес, вдруг заколебавшись, профессор. - Я думаю...
если вы пообещаете, что более ни одна душа не узнает об этом, я позволю
вам сделать предположение, что в фокусе участвовали две солонки. Едва ли
кто мог заметить разницу между ними. Ловкость рук, быстрота, как вы
знаете, может обмануть глаз, особенно глаз за торжественным столом. Пока я
вертел в руках свою лыжную шапочку, искусно, я должен сказать, имитируя
неловкость и неумение, мне удалось незаметно спрятать одну из солонок в
рукав. Понимаете?
Волнений и сомнений как не бывало. Профессор охотно делился своими
профессиональными тайнами, испытывая при этом истинное удовольствие.
- Этот фокус, кстати, стар как мир. Но все равно требует навыков и
ловкости. Разумеется, спустя какое-то время я вернул солонку на стол,
сделав это так, будто передавал ее кому-то из обедающих. Этому тоже надо
было научиться, чтобы все выглядело совершенно естественным. Я, однако,
предпочитаю прятать солонку под стол. Любительский прием, ну и что.
Трудно, правда, потом сразу вернуть ее на стол, но ничего страшного,
уборщики заметят ее разве что через две недели. Однажды у меня под стулом
целый месяц пролежал дохлый дрозд. Без демонстрации какого-либо фокуса.
Просто кошка задушила его.
Профессор широко улыбался.
Ричард, решив, что он свою задачу выполнил, однако не мог понять, чем
это все должно кончиться. Он бросил взгляд на Дирка, но тот, кажется, не
собирался его выручать. Тогда Ричард решил на собственный страх и риск
продолжать расспросы.
- Да, я, конечно, понимаю, что все в ловкости рук, однако непонятно,
как солонка могла оказаться вмурованной в греческую вазу?
Вопрос поверг профессора в растерянность, получалось, будто они играют
в вопросы и ответы. Профессор посмотрел на Дирка, а тот внезапно перестал
шагать из угла в угол и тоже глядел на профессора горящими от нетерпения
глазами.
- Очень просто, - наконец промолвил профессор. - Не требуется никакой
особой сноровки и ловкости. Вы помните, я вышел на минуту в прихожую за
своей лыжной шапочкой?
- Да, - неуверенно подтвердил Ричард.
- Все время, что я отсутствовал, я потратил на поиски человека, который
сделал бы вазу. Понадобилось немало времени, конечно. Три недели на то,
чтобы найти гончара, и еще пара дней, чтобы дождаться, когда он
протрезвеет. Лишь потом удалось уговорить его сделать вазу и обжечь ее в
печи вместе с солонкой. Еще я потратил какое-то время на поиски... э...
э... пыли, чтобы скрыть загар, который я успел приобрести под солнцем
Древней Греции. Пришлось так же точно рассчитать время возвращения, чтобы
все выглядело вполне естественным. Я заблудился немного в прихожей.
Никогда не знаешь, куда глядеть. Ну вот и все.
Он улыбнулся печально и испуганно.
Ричард попытался было кивком поддержать его, но передумал.
- О чем вы, черт возьми, профессор? - воскликнул он.
Тот с удивлением вскинул на него глаза.
- Я так понял, что вы знаете мою тайну? - сказал профессор.
- Я знаю, - гордо заявил Дирк. Он торжествовал. - Ричард пока еще не
знает, хотя предоставил всю информацию, которая мне была нужна, чтобы все
раскрыть. Позвольте мне, - добавил он, - заполнить парочку пробелов в
вашем рассказе. Для того чтобы скрыть ваше длительное отсутствие от коллег
за столом, для которых вы вышли всего на несколько секунд, вы должны были
записать для себя последние сказанные вами слова, чтобы, вернувшись,
продолжить дальше. Все должно было выглядеть как можно более естественным.
Это важная деталь, особенно если вы жалуетесь на то, что память уже не та,
что была. Не так ли?
- А какой она была? - Профессор медленно покачал седой головой. - Я
едва могу вспомнить, какой она была. Но вы очень тонко подметили эту
деталь.
- И еще одна важная подробность, - продолжал Дирк. - Вопросы, которые
задал король Георг Третий. Он задал их вам.
Профессор, похоже, опять был застигнут врасплох.
- Он спрашивал вас, - продолжил Дирк, заглядывая в маленькую записную
книжку, которую извлек из кармана, - по какой такой причине одно событие
следует за другим и нельзя ли нарушить эту закономерность. Разве он не
спросил вас также, - и это был его _первый_ вопрос, - можно ли
передвигаться во времени назад, в прошлое, или что-либо в этом роде?
Профессор окинул Дирка долгим оценивающим взглядом.
- Я в вас не ошибся, - задумчиво произнес он. - Вы человек редкого ума.
Профессор медленно подошел к окну. Внизу под моросящим дождем через
университетский дворик то и дело кто-то пробегал. Одни, кутаясь в пальто,
спешили по своим делам, другие, чуть сбавив шаг, указывали друг другу на
архитектурные достопримечательности старого колледжа.
- Да, он-спросил меня именно об этом, - ответил профессор приглушенным
голосом.
- Хорошо. - Дирк закрыл записную книжку и сунул ее в карман. На лице
его была скупая улыбка, словно свидетельствовавшая о том, что именно такой
похвалы он и ждал. - Таким образом, ясно, почему ответы были: "да", "нет",
"быть может". И именно в такой последовательности. А теперь, где?
- Что?
- Машина времени.
- Вы в ней, - ответил профессор.
Шумная ватага свадебных гостей ввалилась в вагон поезда на станции
Бишоп-Стетфорд. Мужчины были в смокингах с гвоздиками в петлицах. Их лица
казались слегка помятыми после свадебного веселья. Дамы были в нарядных
платьях и шикарных шляпках. Они весело щебетали о том, как хороша была
Джулия в белой тафте, а Ральф даже во фраке выглядел таким же неотесанным
увальнем.
Кто-то из юношей высунул голову в окно вагона и, окликнув кондуктора,
справился, не ошиблись ли они поездом и действительно ли он
останавливается в Кембридже. Кондуктор, чертыхнувшись про себя, подтвердил
это, что, однако, не помешало молодому франту пуститься в ненужные
рассуждения о том, что ехать им в обратную сторону совсем ни к чему и еще
что-то подобное. Наконец, издав в заключение какие-то квакающие звуки, он
спрятал голову, пребольно, должно быть, ударившись макушкой о верхнюю
раму.
Насыщенность вагона алкогольными парами возрастала.
Однако общим мнением было отметить конец свадебного обеда в
вагоне-ресторане, чтобы те, кто не допил на свадьбе, смог бы напиться до
чертиков здесь, и на этом поставить точку. Идея была принята на ура, поезд
тронулся, и кое-кто не устоял на ногах.
Три молодых человека упали на три пустых места в купе, в котором
четвертое место было занято холеным, плотного телосложения господином с
печальным лицом и большими коровьими глазами, устремленными куда-то в
пространство.
Медленно и неохотно взор незнакомца вернулся из вечности в узкое
пространство купе, к его неожиданным и шумным спутникам.
Его снова охватило знакомое, не раз тревожившее чувство.
Три шумных соседа живо обсуждали, стоит ли им всем троим идти в бар
ресторана за напитками, или пойдет кто-то один и принесет всем, или же он
напьется и позабудет о друзьях, а они будут напрасно ждать его, или же
если он не забудет, то сможет ли он один принести напитки для троих, не
расплескав их по дороге к всеобщему неудовольствию остальных пассажиров.
Наконец после долгих споров был достигнут некий консенсус, который тут
же у всех троих вылетел из головы, поэтому двое из друзей с готовностью
вскочили, но тут же снова сели, позволив вскочить третьему. Тот, встав,
тут же плюхнулся обратно на сиденье. Тогда двое все же встали и высказали
здравую мысль, что безопаснее, пожалуй, купить не напитки, а весь бар. На
том и порешили.
Третий, пожелав последовать за друзьями, был неожиданно остановлен
соседом с печальными глазами, который, наклонившись к нему, в каком-то
порыве отчаяния крепко схватил его за руку.
Молодой человек в смокинге отреагировал быстро и решительно, насколько
позволило ему изрядно затуманенное алкоголем сознание.
- Что вам нужно? - с вызовом спросил он, глядя на незнакомца.
Майкл Вентон-Уикс, ибо это был он, впившись в него горящим взором, тихо
промолвил:
- Я был на корабле...
- Что?
- На корабле... - повторил Майкл.
- На каком корабле? О чем вы говорите? Отпустите мою руку, слышите!
- Мы прилетели, - не мог уже остановиться Майкл. Голос его был тих и
еле слышен, но он странно завораживал и подчинял себе. - ...Мы преодолели
огромные пространства. Мы прилетели сюда, чтобы создать здесь рай. Рай. У
вас. Здесь.
Он медленно обвел глазами купе, на мгновение остановился взглядом на
забрызганном дождем окне, за которым были ранние сумерки и мокрый пейзаж
Восточной Англии. Он смотрел на него с явным отвращением и все сильнее
сжимал руку юноши.
- Послушайте, я хочу пойти в бар и выпить, - неуверенно взмолился
свадебный гость. Он и сам не знал, так ли уж ему этого хочется.
- Мы оставили позади тех, кто пожелал уничтожить себя войнами, -
бормотал Майкл. - Мы хотим создать мир, где не будет войн, а будут лишь
музыка, искусство, просвещение... В нем не будет места ничему мелкому,
суетному, презренному...
Приумолкший гуляка с удивлением смотрел на странного пассажира. Он не
походил на престарелого хиппи, хотя кто знает. Его старший брат тоже
однажды ушел в коммуну друидов и прожил там пару лет, питаясь пончиками с
ЛСД и воображая, что он дерево. А потом ничего, вернулся. Теперь он
директор торгового банка и больше не чувствует себя деревом. Правда, пару
раз с ним это еще случилось, пока он наконец не сообразил, что ему нельзя
пить какую-то определенную марку красного вина, которое будило в нем
воспоминания.
- Нашлись и такие, кто предрекал нам неудачу, - продолжал свой
печальный рассказ Майкл. Шум в вагоне не заглушал его тихого голоса. - Они
утверждали, что мы тоже несем в себе семена раздора и войны, но мы были
полны веры. Нашей целью были искусство, красота и их процветание. Высокое
искусство и великая красота - музыка. Мы взяли с собой только тех, кто
верил и стремился сделать это явью.
- О чем вы говорите? - наконец, опомнившись, спросил свадебный гость,
но в его словах уже не было ни враждебности, ни вызова. Он незаметно для
себя подпал под гипнотическое воздействие речей незнакомца.
- Когда это было? Где?
Майкл тяжело дышал.
- Когда вас не было еще на свете, - промолвил он наконец. - Не уходите,
и я вам все расскажу...
Наступила долгая полная тревоги пауза. За окном опускались сумерки,
стемнело и в комнате. От причудливой вечерней игры света фигура профессора
казалась тенью.
Словоохотливый непоседа Дирк был безмолвен. Его глаза, сиявшие детским
любопытством и восторгом, снова скользнули по неказистой обстановке
профессорской гостиной, по ее старинным деревянным панелям и потертому
ковру на полу. Руки его заметно дрожали.
Ричард, слегка нахмурившись, словно решал в уме сложнейшую задачу,
наконец посмотрел на профессора и прямо в лоб спросил:
- Кто вы?
- Понятия не имею, - весело и беспечно ответил профессор. - Многое
выветрилось из моей памяти за это время. Видите ли, я очень стар. Ужасно
стар. Если бы я сказал вам, как я стар, боюсь, это напугало бы вас. И, как
ни странно, это напугало бы и меня самого, ибо я даже не могу вспомнить
свой возраст. Я многое перевидал и, слава Богу, большую часть перезабыл.
Беда в том, что с человеком, достигшим моего возраста, о чем я, кажется,
уже говорил, происходит нечто странное... Я, видимо, это уже говорил?
- Да, да, говорили.
- Хорошо. Я забыл, говорил или нет. Дело в том, что человеческая память
с годами не становится богаче, из нее многое просто выпадает. Так что, как
видите, разница между человеком моего возраста и вашего не в том,
насколько много он помнит, а в том насколько много он забыл. В конце
концов даже забываешь, что именно ты забыл, а потом забываешь вообще, что
ты когда-либо что-то помнил, и уже не помнишь, что только что сказал...
Он растерянно посмотрел на чайник в руках.
- Но помнишь вещи... - попытался деликатно помочь Ричард.
- Запахи и серьги...
- Простите, профессор?
- Что-то, конечно, остается и напоминает о себе по какой-то причине, -
бормотал профессор, сокрушенно тряся головой, и вдруг неожиданно сел. -
Серьги, которые были на королеве Виктории в серебряный юбилей ее
правления. Очень странные серьги, запечатленные, конечно, на портретах
того времени. И запах улиц, прежде чем на них появились автомобили. Трудно
сказать, когда было хуже. Вот почему так жив в памяти образ Клеопатры.
Убийственное смешение воспоминаний о королевских серьгах и запахах. Боюсь,
что они останутся в памяти, даже когда все остальное забудется. Я буду
сидеть в полутемной комнате, беззубый, потерявший зрение и обоняние
старец, у которого только и останется, что эта жалкая седая головенка. А в
ней - странное видение: уродливые голубые с золотом подвески, в которых
резко преломляются праздничные огни, и еще запах пота, бродячих кошек и
смерти. Интересно, что это все может означать для меня...
У Дирка буквально перехватило дыхание, когда он осторожно двигался по
комнате и легонько, кончиками пальцев касался стен, спинки кушетки, крышки
стола.
- Как давно все это... существует?.. - наконец спросил он.
- Здесь? - переспросил профессор. - Лет двести. С тех самых пор, как я
вышел в отставку.
- В какую отставку?
- Понятия не имею. Мог же я в конце концов занимать какую-то должность,
а? Как вы считаете?
- Вы хотите сказать, что всегда жили в этой квартире... все эти двести
лет? - пробормотал Ричард. - Вы не думаете, что это могли заметить и найти
весьма странным?
- О, в этом вся прелесть Кембриджа. Здесь столько тайн, - с
удовольствием пояснил профессор. - Если бы мы начали ими делиться, нам бы
сидеть здесь безвылазно с Пасхи до Рождества. Свлад... э-э-э... Дирк,
дорогой друг, прошу вас не трогать это. Пока.
Профессор заметил, как Дирк протянул руку к старым счетам, лежавшим на
столе.
- Что это? - резко спросил Дирк.
- То, что вы видите, старые деревянные счеты, - ответил профессор. - Я
потом вам их покажу, а пока я хотел бы поздравить вас с необыкновенной
проницательностью. Как вы нашли разгадку?
- Должен сознаться, что не я ее нашел, - с несвойственной ему
скромностью признался Дирк. - Пришлось обратиться к мальчишке на улице. Я
рассказал ему о фокусе и спросил, как фокусник смог это сделать. Вот, что
он мне ответил, цитирую почти дословно: "Чего тут голову ломать, черт
побери? Ясно, что он воспользовался машиной времени". Я поблагодарил
молодого гения и дал ему шиллинг. Довольно больно лягнув меня в голень, он
пошел своей дорогой. Вот кто решил загадку фокуса. Мне остается только
доказать, что он был прав. Дав мне пинка, мальчишка избавил меня от
необходимости самому задать себе взбучку за тупоумие.
- Да, но вы были достаточно проницательны, мой друг, решив обратиться
именно к ребенку, - утешил его профессор. - С этим я вас и поздравляю.
Дирк не сводил со счет подозрительного взгляда.
- Ну и как... они работают? - спросил он нарочито равнодушным тоном.
- В сущности, необычайно просто, - охотно пояснил профессор. - Они
способны выполнить любое ваше задание. Подключенный к счетам компьютер
довольно современен, а по мощности он превосходит все компьютеры планеты,
включая самого себя, в этом главная его особенность и секрет. Никогда не
мог этого понять, если говорить честно. Девяносто пять процентов его
мощности уходит на то, чтобы он понял, чего от него хотят. Я же просто
поставил счеты там, где они сейчас стоят, и они меня прекрасно понимают.
Мне кажется, что я еще с младенчества знал, как пользоваться ими...
Ричарду, очевидно, захочется воспользоваться своим персональным
компьютером, не так ли? Если вы поставите его на то место, где стоят
сейчас счеты, компьютер машины времени загрузит его и предложит массу
путешествий во времени с набором возможных меню. Если, конечно, вам сразу
не захочется попасть в год 1066-й и увидеть сражение при Хастинге у своего
порога.
Тон профессора свидетельствовал о том, что его интересы лежат совсем в
иной плоскости.
- По-своему это даже занятно, - заключил он. - Намного интереснее, чем
телевизор, и проще, чем видеокамера. Если я пропускаю какую-нибудь
программу, я запросто возвращаюсь в то время, когда она транслировалась. Я
не люблю возиться с кнопками перемотки, переключения и прочим.
Дирк реагировал на последние слова профессора чрезвычайно импульсивно.
- В вашем распоряжении машина времени, а вы с ее помощью... смотрите
телепередачи? - громко воскликнул он.
- Будь у меня видеокамера, я бы и не подумал использовать машину таким
образом. Это очень деликатное дело, я имею в виду путешествие во времени.
Столько опасностей и ловушек, если ошибаешься и попадаешь не туда. Можно
невзначай нарушить весь ход истории.
Кроме того, включение машины времени всегда приводит к порче моего
телефона. Я прошу прощения, - обратился он к Ричарду, - что вчера вы не
смогли от меня позвонить вашей знакомой. С Британской телефонной связью
вообще творится что-то непонятное, и моей машине это совсем не нравится. С
канализацией, подачей электроэнергии и газа, слава Богу, все в порядке.
Связь и взаимодействие времен происходят на каком-то квантовом уровне, что
мне не совсем понятно, однако это никогда не представляло собой
неразрешимую проблему. А вот телефон - это постоянная проблема. Каждый
раз, когда я пользуюсь машиной времени, а это бывает очень редко из-за
этой проклятой проблемы с телефоном, он перестает работать, и мне
приходится вызывать мастера из телефонной компании. Он, конечно, задает
идиотские вопросы, а мои ответы оказываются выше его понимания.
Но все-таки во всех случаях я очень строго придерживаюсь одного
твердого правила - я ничего не должен менять в нашем прошлом, как бы ни
был велик соблазн, - вздохнул профессор.
- Какой соблазн? - резко спросил Дирк.
- Есть один пустячок... э-э-э... который меня весьма заинтересовал, -
неопределенно ответил профессор. - Однако не беспокойтесь, никакой
опасности, ибо я не отступлю от своего правила. Хотя, должен признаться,
очень жаль.
- Но вы уже отступили от своего правила, профессор!.. - воскликнул
Дирк. - Это было вчера вечером. Вы что-то изменили в нашем прошлом...
- Да, вы правы, - несколько сконфуженно ответил профессор. - Но это
нечто другое. Совсем другое. Видели бы вы лицо этой девочки. Она была так
несчастна. Она считала, что мир - это чудесное место, а старые мумии,
которые ее окружали за обеденным столом, просто решили излить на нее свою
старческую желчь, потому что давно не считают мир прекрасным. Я имею в
виду, в частности, - пояснил он, глядя на Ричарда, - декана Коули. Вы
помните его? Старый козел. Ему не помешает немного человечности, даже если
ее придется насильно вбивать в него. Нет, то, что я сделал, было
оправданным. А во всем остальном я не преступил черту...
У Ричарда был такой вид, будто он вспомнил что-то очень важное.
- Профессор, - перебил он его вежливо, - можно мне дать вам совет?
- Ну, конечно, мой друг, я буду только рад, - охотно согласился
профессор.
- Если наш общий друг предложит вам прогуляться по берегу реки Кем, не
делайте этого.
- Что вы хотите сказать?
- Он хочет сказать, - вмешался Дирк, - что тогда может обнаружиться
несоответствие между тем, что вы в действительности сделали и вашим
объяснением причин, почему вы это сделали.
- Весьма странная постановка вопроса...
- Что ж, разве сам Ричард не странный человек? Видите ли, иногда
случается, что наши поступки могут быть продиктованы причинами, о которых
мы даже не подозреваем. Как в случаях внушения после сеансов гипноза или
одержимости.
Профессор страшно побледнел.
- Одержимости? - спросил он слабым голосом.
- Профессор, простите, Крон, я подозреваю, что у вас была причина
искать встречи со мной. Какая же?
- Кембридж! Остановка в Кембридже! - прозвучало по радио на вокзальном
перроне.
Шумная толпа свадебных гостей, покинувших вагон, громко перекликалась и
оживленно разговаривала.
- Где Родни? - спросил один из них, с трудом спускаясь по ступеням
вагона-ресторана. Пошатываясь, он и его приятель стояли на перроне, ища
глазами потерянного спутника. Мимо них бесшумно проплыла высокая грузная
фигура Майкла Вентон-Уикса, устремившегося к выходу.
Приятели, пробираясь сквозь толпу, прошли вдоль вагонов, заглядывая в
грязные окна. Наконец в одном из них они увидели своего друга, одиноко,
словно в трансе, сидевшего в опустевшем купе. Они стали стучать в окно и
кричать ему, но он не слышал ни стука, ни громких окриков. Потом вдруг,
словно проснувшись, он с удивлением осмотрелся. Казалось, он не мог
понять, где находится.
- Эй, соня! - радостно завопили его друзья и, шумно вломившись в купе,
наконец извлекли его оттуда.
Но и на перроне он не сразу пришел в себя. Наконец, встряхнув головой,
он посмотрел вдоль перрона и вдруг увидел в конце грузную фигуру Майкла
Вентон-Уикса, собственноручно укладывающего в такси свою тяжелую сумку.
Родни замер.
- Странно, - наконец пробормотал он. - Да ведь это тот человек, который
рассказал мне в купе предлинную историю о каком-то кораблекрушении.
- Ха-ха, ха-ха! - рассмеялся его приятель. - И сколько же он содрал с
тебя за свой рассказ?
- Что? - недоуменно переспросил Родни. - Нет, нет, никаких денег.
Только, кажется, это было не кораблекрушение, а какая-то авария, возможно,
взрыв... Он считал, что как-то виноват в этом. Случилась поломка, он хотел
исправить, но произошел взрыв, и все погибли. Потом он говорил о грязи, об
огромном количестве зловонной грязи и долгих, долгих годах, и еще о
слизняках вокруг. Он говорил что-то очень странное.
- Родни, ты в своем репертуаре. Стоит оставить тебя одного, как с тобой
обязательно что-то приключается. Теперь тебя подцепил маньяк.
- Да, он был похож на сумасшедшего. Вдруг стал плести вздор о какой-то
птице. А потом сказал, что о птице - это все ерунда и ему следует просто
выбросить ее из головы, потому что все должно сойти и так. Почему-то мне
не понравилось, когда он сказал это.
- Тебе не следовало оставаться с ним в купе. Лучше пошел бы с нами в
бар. Мы там славно по...
- Мне также не понравилось, как он попрощался со мной. Совсем, черт
побери, не понравилось.
- Вы помните, как сегодня, когда вы пришли, я сказал вам, что моя жизнь
в последнее время стала скучной, но... в силу довольно интересных причин?
- напомнил профессор.
- Да, я отлично это помню, - воскликнул Дирк. - Тем более что это было
минут десять назад. Вы стояли на этом же месте и были так же одеты и...
- Заткнись, Дирк, - оборвал его Ричард, - дай человеку сказать.
Дирк, как бы извинившись, отвесил легкий поклон.
- Совершенно верно, - согласился профессор. - Дело в том что в течение
многих недель, даже месяцев, я не пользовался машиной времени, ибо
испытывал странное чувство, будто кто-то или что-то хочет заставить меня
сделать это. Началось это с легкого желания попробовать, потом это желание
стало крепнуть во мне, набегая какими-то волнами. Это было неприятно и
тревожило меня. Я вынужден был отчаянно бороться с этим ощущением, потому
что я сознавал: меня заставляют делать то, что я сам хочу. Я, возможно, не
понял бы, что это давление извне, а не только мое собственное желание,
если бы все время не предостерегал себя, что этого делать не надо. Как
только я понял, что кто-то пытается действовать через меня, стали
происходить странные вещи - начала, например, летать мебель. Особенно
пострадала моя маленькая конторка времен Георга Третьего. Посмотрите на
эти царапины...
- Значит, именно это испугало вас вчера вечером, когда вы услышали шум
наверху? - спросил Ричард.
- Да, да, - приглушенным голосом торопливо сказал профессор. - Я ужасно
испугался, что все повторится. Но это оказалась всего лишь симпатичная
лошадь, и я успокоился. Я полагай), она забрела ко мне, когда я вышел,
чтобы достать пудру. Надо было скрыть загар.
- О! - воскликнул Дирк. - И куда же вы вышли? Не представляю себе,
чтобы лошадь тоже наведалась к какому-нибудь аптекарю.
- Здесь недалеко находится созвездие Плеяд, чья пыль вполне подходит по
цвету...
- Вы направились за пудрой на другую планету? - свистящим шепотом
произнес потрясенный Дирк.
- О, это совсем близко. Расстояние между двумя точками не более
расстояния до ближайшей аптеки. Кроме того, не надо ждать у прилавка. К
тому же у меня никогда не бывает нужных монет. Я предпочитаю квантовый
прыжок. Правда, это заканчивается испорченным телефоном. Что ж, в жизни не
все дается так просто, вы согласны?
Профессор был явно встревожен.
- Боюсь, вы правы, если думаете то, что предполагаю я, - тихо добавил
он.
- А именно?
- Что я отважился на невероятно трудное и сложное дело ради ничтожной
цели. Желание доставить радость маленькой девочке, милой, очаровательной и
огорченной девочке, кажется вам недостаточным основанием для путешествия
во времени, как я теперь понимаю. Лучше было бы сделать ей комплимент,
сказать, что на ней прелестное платьице. Возможно, призрак... Разве не о
призраке сейчас идет речь?
- Думаю, что именно о нем, - медленно сказал Дирк.
- О призраке? - удивился Ричард. - Что это значит...
- Подожди! - резко оборвал его Дирк. - Продолжайте, профессор.
- Вполне возможно, что призрак застал меня врасплох... Я так отчаянно
сопротивлялся одному злу, что угодил в ловушку другого...
- И что теперь?
- Он исчез. Он покинул меня вчера.
- И где он теперь? - Дирк перевел глаза на Ричарда. - Он исчез?
- Нет, пожалуйста, - вскричал Ричард, - только не это! Я еще не успел
прийти в себя от разговоров о машине времени, как вдруг возникли еще
какие-то призраки.
- Не он ли вселился в тебя и заставил карабкаться по стене? - прошипел
на него Дирк.
- Ты утверждал, что я был под чьим-то воздействием после гипноза...
- Я не говорил этого! Я просто продемонстрировал тебе силу внушения
после гипноза. Но я уверен, что состояния гипноза и одержимости действуют
на человека почти одинаково. Они могут заставить тебя совершать самые
абсурдные поступки, а затем хитроумно и изобретательно объяснять самому
себе их причину. Но ты никогда не пойдешь на то, что принципиально
противно твоему характеру. Ты будешь сопротивляться, бороться!
Ричард вспомнил чувство облегчения, которое он испытал вчера, вернув
пленку на автоответчик Сьюзан. Это было концом борьбы, которую он вел сам
с собой и которую неожиданно выиграл. В предчувствии новой борьбы, которую
он уже явно проигрывал, он вздохнул и решил рассказать о ней.
- Верно! - воскликнул Дирк, выслушав. - Ты не смог бы этого сделать.
Теперь хоть что-то мы знаем. Понимаешь, гипноз действует успешнее тогда,
когда субъект в какой-то степени сам согласен с задачей, которую его
просят выполнить. Надо найти нужного субъекта для выполнения задачи, а
гипноз сделает все остальное. И мне кажется, то же можно сказать об
одержимости. Итак, что у нас есть?
У нас есть привидение, которому что-то нужно, и оно ищет для этого
подходящего субъекта, который смог бы для него это сделать. Профессор!..
- Крон, - поправил его профессор.
- Крон, могу я задать вам личный вопрос? Я вас пойму, если вы не
захотите ответить на него, однако не отстану до тех пор, пока не получу
ответа. Таков мой метод, понимаете. Вы сказали, что подвергаетесь ужасному
искушению, что вам хочется что-то сделать, но вы не позволяете себе этого,
однако кто-то или что-то побуждает вас к этому? Пожалуйста, прошу вас.
Возможно, это будет трудно, но вы бы очень помогли, рассказав нам, что
это.
- Я не расскажу вам.
- Вы должны понять, насколько это важно...
- Я покажу вам, - просто сказал профессор.
В воротах колледжа св.Седда возникла высокая грузная фигура с тяжелой
черной нейлоновой сумкой в руках. Это была фигура Майкла Вентон-Уикса. Его
голос справился у привратника, у себя ли профессор Кронотис. Его уши
услышали, что привратник едва ли может утверждать это, поскольку телефон в
профессорской квартире опять не работает. Однако глаза, глядевшие на
привратника, уже не были глазами Майкла Вентон-Уикса.
Он полностью сдался и перестал быть самим собой, а с этим ушли
сомнения, отчаяние и смятение.
Чей-то чужой разум поселился в нем.
Вместо него уже призрак смотрел на здания древнего колледжа, к которому
он успел привыкнуть в эти последние недели, полные обескураживающих неудач
и жестоких разочарований.
Недели, микросекунды, мгновенные вспышки света...
Хотя призрак, дух, завладевший телесной оболочкой Майкла Вентон-Уикса,
знал долгие периоды полного забвения, тянувшиеся веками, теперь его
скитания на этой планете казались ему всего лишь мгновениями. Но эти
мгновения, однако, позволили появиться существам, которые успели повсюду
воздвигнуть стены. Его собственная вечность, - нет, не вечность, а всего
несколько миллиардов лет, - прошла в скитаниях по необозримой вязкой грязи
и гниющим зловонным морям, в созерцании леденящих душу картин "слипшихся в
комья слизняков на слизистой воде". Сейчас они превратились в существа,
которые ходят по этим местам как хозяева, прочно владеют ими и сетуют,
когда не работает телефон.
В глубине души он сознавал, что он безумен, что стал таким после
катастрофы, когда понял, что натворил и на что обрек себя. Воспоминания о
гибели друзей не переставали терзать его все долгое время странствий по
планете Земля.
Он знал, что то, что он теперь готовится сделать, заставило бы
содрогнуться его прежнего, о ком он сохранил лишь смутные воспоминания. Но
это единственная возможность избавиться от бесконечного кошмара его
дальнейшего существования, в котором каждый новый миллиард лет во сто крат
хуже предыдущих.
Он поднял свою сумку и продолжил путь.
Дождь в тропическом лесу - это всегда дождь в тропическом лесу. Мелкий,
нескончаемый, почти неслышный и невесомый, не то что дожди в конце года,
когда наступает сезон жары. Тогда они обильные, тяжелые, секущие,
кончающиеся буреломом. Этот же был ласков и тих, водяная пыль походила на
легкий туман, сквозь который то и дело прорывался дерзкий солнечный луч.
Но пока он добирался до кальварии, он изрядно терял свою яркость и силу и
оставлял лишь слабый отблеск на мокрой коре дерева. Если ему на своем пути
удавалось упасть на притихшую бабочку или золотистую крохотную ящерицу,
застывшую в неподвижности, он превращал это в картину невиданной красоты.
Вверху под тентом из густой листвы время от времени, словно вспомнив о
чем-то, внезапно взлетала птаха и, испуганно хлопая крыльями, перемещалась
на другое, по ее мнению, более безопасное дерево, чтобы, спустя какое-то
время повторить это еще не раз, не то от испуга, не то испытывая голод.
В воздухе тонкий аромат цветов смешивался с тяжелым запахом прелой
листвы, плотным мокрым ковром устилавшей подножия деревьев. Могучие
сплетения их корней, пробивших грунт и густо поросших мхом, давали приют
многочисленным колониям насекомых.
В конце мокрой, окруженной деревьями поляны неожиданно и незаметно
возникла дверь. Самая Обыкновенная деревянная белого цвета дверь. Спустя
несколько мгновений она с легким скрипом отворилась. Из нее выглянул
высокий худой человек. Удивленно моргая, он огляделся вокруг и вновь
исчез, бесшумно закрыв ее за собой.
Прошли еще секунды, дверь снова приоткрылась, и на сей раз из нее
выглянул профессор.
- Это все настоящее, друзья мои, - с чувством заявил он, оглядываясь. -
Как я вам и обещал. Выходите и убедитесь сами.
Выйдя на поляну, он жестом пригласил своих спутников следовать за ним.
Дирк храбро шагнул через порог и, задержавшись на мгновение, равное
двум взмахам ресниц, вдруг объявил, что точно знает, как это произошло.
Конечно, все связано с невещественными числами, лежащими в промежутках
между квантовыми расстояниями и определяющими фрактальные контуры
развертки Вселенной. Он лишь удивился, как ему самому не пришло это в
голову.
- Как кошкин лаз, например, - съехидничал за его спиной Ричард, все еще
не решаясь переступить порог.
- Да, да, именно так, - охотно согласился Дирк. Прислонившись к дереву,
он протирал вмиг запотевшие стекла очков.
- Ты, конечно, не поверил всей той чуши, которую я только что сказал.
Это всего лишь нормальная реакция на обстоятельства, с чем, я надеюсь, ты
согласишься. Совершенно нормальная. - Сощурившись, он водрузил очки на
нос, но тут же снял их, ибо стекла снова запотели. - Поразительно, -
пробормотал он.
Ричард нерешительно ступил одной ногой на влажную траву поляны, вторая
все еще оставалась в комнате профессора. Наконец, собравшись с духом, он
вышел.
Его легкие тут же наполнились тяжелыми дурманящими парами влажной
земли. Оглянувшись, он посмотрел на дверь. Это был самый обычный дверной
проем, а в нем - небольшая, окрашенная белой краской дверь. Она была
полуоткрытой, и он отлично видел кусок комнаты, которую только что
покинул. Глядя на дверь, он вдруг, к великому своему удивлению, увидел,
что она стоит сама по себе. Никаких стен, поддерживающих ее, не было.
Пораженный, осторожно ступая, словно проверяя прочность грунта, он обошел
ее, все еще не веря в реальность того, что видит. Заглянув в дверь, он
увидел все те же мокрую поляну и лес. Пройдя через дверь и оглянувшись, он
снова увидел в ней знакомый интерьер профессорской квартиры в колледже
Святого Седда, в Кембридже. Отсюда до нее, должно быть, несколько тысяч
миль. Да и тысяч ли? Кстати, где они сейчас находятся?
За стволами деревьев ему померещилось мерцание воды.
- Это море? - растерянно спросил Ричард у профессора.
- Да, отсюда оно виднее, - ответил тот, осторожно спускаясь по мокрой
траве холма. Остановившись и отдышавшись, он указал рукой вдаль.
Дирк и Ричард, с шумом пробиравшиеся за ним сквозь заросли кустарника,
произвели настоящий переполох в невидимом птичьем царстве на деревьях.
- Это Тихий океан? - справился Дирк.
- Индийский, - поправил его профессор.
Дирк снова протер стекла очков и стал пристально вглядываться вдаль.
- О да, конечно же, - смущенно согласился он.
- Это Мадагаскар? - с интересом спросил Ричард. - Я был там...
- Были? - удивился профессор. - Одно из самых красивейших и
удивительных мест на Земле, и для меня... полное соблазнов. Увы, это не
Мадагаскар.
Голос у него дрогнул, и он прочистил горло.
- Нет, - повторил он, - Мадагаскар, это где-то... дайте подумать. С
какой стороны у нас солнце? Да. С этой. На востоке. Мадагаскар отсюда
примерно в пятистах милях к востоку. Между нами и Мадагаскаром лежит
остров Реюньон.
- А как называется это место? - внезапно поинтересовался Дирк,
постукивая костяшками пальцев по стволу дерева, чем вспугнул уснувшую
ящерицу. - Место, прославившееся маркой. Маврикий.
- Маркой? - переспросил профессор.
- Да, вы должны это знать, профессор, - сказал Дирк. - Это очень
известная марка. Не помню всех подробностей, но марка действительно
знаменитая. Остров Маврикий. Он прославился коричневой стертой и
невзрачной маркой, за которую можно купить дворец герцога Мальборо в
Бленхейле. Или, пожалуй, я хотел сказать, Британскую Гвинею.
- Только одному тебе известно, что ты хотел сказать, - язвительно
заметил Ричард.
- Значит, это Маврикий?
- Да, Маврикий, - подтвердил профессор.
- Но, кажется, вы не коллекционируете марки?
- Нет.
- О чем вы, черт побери? - рассердился Ричард.
Но Дирк не собирался оставить в покое профессора.
- Жаль, что нет возможности привлечь прессу. Подумайте только, какие
были бы заголовки, профессор?
Профессор пожал плечами:
- Меня это не интересует.
Пропустив вперед беседующих Дирка и профессора, Ричард пошел сзади.
- Так чем же это место примечательно, профессор? Почему именно оно?
Признаюсь, я ожидал чего-то большего. Согласен, здесь есть своя
привлекательность, природа и все такое прочее, но, боюсь, я парень
городской. - Дирк снял очки, протер стекла и снова водрузил их на нос.
Внезапно Ричард вздрогнул, застал на мгновение на месте и медленно
попятился назад.
Перед дверью, ведущей в квартиру профессора, стояла большая, с тяжелым
неуклюжим телом птица, очень сердитая на вид. Она взглянула на Ричарда,
Ричард молча взглянул на нее. Так они глядели друг на друга: Ричард -
обалдело, словно увидел нечто невероятное, чего никогда в жизни не видел,
а птица - с раздражением, словно заподозрила Ричарда в том, что ему не
понравился ее массивный и, видимо, тяжелый клюв.
Однако, убедившись, что Ричард не собирается потешаться над ней, птица
тут же сменила враждебную настороженность на раздраженное нетерпение,
словно считала, что незнакомцу пора прийти в себя и сделать что-нибудь
разумное, например накормить ее. Неуклюже переваливаясь, она сделала два
шага назад, потом столько же в сторону и наконец - решительный шаг вперед
на своих жилистых коротких лапах с желтыми перепонками. Посмотрев на
Ричарда, птица нетерпеливо крякнула, снова посмотрела и снова крякнула, а
затем, наклонив голову, несколько раз провела нелепо огромным красным
клювом по траве. Она словно показывала нерасторопному незнакомцу, как ему
просто на этом острове найти для нее еду.
- Она ест плоды кальварии, - подсказал Ричарду профессор.
Птица быстро бросила на профессора недовольный взгляд, словно хотела
сказать, что каждому идиоту известно, чем питается такая птица, как она. А
затем, бросив взгляд на Ричарда, задумчиво склонила набок голову, словно
неожиданно подумала, что, возможно, перед нею и есть идиот, с которым надо
вести себя соответственно.
- За вами на траве несколько плодов кальварии, - тихо подсказал
профессор, снова приходя на помощь Ричарду.
Все еще в трансе, Ричард неловко повернулся на месте и действительно
увидел на траве пару больших орехов. Он поднял один из них и вопросительно
посмотрел на профессора, тот одобрительно кивнул.
Ричард с опаской протянул птице орех. Та, вытянув шею, буквально
вырвала его клювом из рук нерасторопного пришельца. Поскольку тот все еще
продолжал держать протянутой пустую руку, птица недовольно отвела ее
клювом.
Когда Ричард отошел на почтительное расстояние, птица наконец, вытянув
шею и закрыв большие желтые глаза, со странным утробным бульканьем
проглотила орех.
Казалось, это частично удовлетворило странную птицу. Если раньше это
был сердитый голодный дронт [вымерший вид птиц; полагают, что из-за
небольших и слабых крыльев, а также тяжелого большого туловища птица дронт
оказалась беззащитной и была обречена на вымирание], то теперь перед ними
был дронт накормленный, но все равно сердитый. Кажется, бедняга понимал,
что это было все, на что он мог рассчитывать в этой жизни.
Медленно переступая на месте, он повернулся и враскачку удалился в лес,
туда, откуда пришел. Похоже, его уже не беспокоило, не покажется ли
Ричарду смешным и жалким трогательно маленький хохолок на его гузке.
- Мне просто хотелось посмотреть на них, - виновато произнес профессор.
Дирку стало не по себе, когда он заметил слезы на глазах у старика и как
тот быстро смахнул их. - Не мое дело во что-либо вмешиваться.
Ричард приблизился к ним.
- Это был дронт, птица додо? - спросил он, задыхаясь от волнения.
- Да, - подтвердил профессор, - один из трех еще сохранившихся к тому
времени экземпляров. А было это в 1676 году. Через четыре года их уже не
стало. После этого никто уже не мог похвастаться, что видел живого дронта.
- Пойдемте, - сказал он, - нам пора.
За массивной внешней дверью в левом углу Второго дворика колледжа
св.Седда, где миллисекунду назад была замечена слабая вспышка света и
после этого неизвестно куда исчезла внутренняя белая деревянная дверь, все
повторилось снова, но только теперь исчезнувшая дверь встала на место.
Из вечерней мглы появилась крупная фигура Майкла Вентон-Уикса. Он
напряженно вглядывался в угловые окна. Едва ли он заметил слабую вспышку
внутри здания, чьи окна светились в темноте.
Майкл поднял голову и посмотрел на небо, ища глазами то, что он знал
было там, но что все равно нельзя было увидеть, даже если бы ночь была
светлой. Земная орбита перегружена металлическими предметами и их
обломками и еще один, даже такой огромный, как этот, вполне может остаться
незамеченным. Пожалуй, так и было, хотя его присутствие на орбите все же
не могло не давать о себе знать. Время от времени, когда, например,
поступают особенно сильные волновые сигналы. Однако таких, как сейчас, не
было, пожалуй, лет двести.
Теперь все встало на свои места, а главное - найден отличный носитель.
Майкл сделал несколько шагов по университетскому дворику.
Правда, подходящим ему поначалу показался профессор. Но попытка, увы,
окончилась неудачей, горьким разочарованием и приступами бессильного
гнева. Но затем пришло... озарение! Надо доставить на Землю Монаха!
Электрические Монахи созданы для того, чтобы всему верить и всему
подчиняться. Они с легкостью выполняют любые задания.
Но, к несчастью, этот оказался с изъяном и поэтому был абсолютно
бесполезен. Заставить его поверить в задачу было легко, но не более чем на
пять минут. А потом все попытки были бесполезны. Так же, как попытка
заставить профессора сделать то, что он сам хотел, но запретил себе
делать.
Потерпев одну неудачу за другой, он чудом наконец нашел идеального
носителя, сумевшего доказать, что ему чужды угрызения совести, и поэтому
при выполнении задания нечего было опасаться, что что-то помешает ему
сделать то, что он должен сделать.
Луна, с трудом пробившись через пелену облаков и тумана, наконец заняла
свое место на краю небосклона. Мимо окон скользнула чья-то тень.
Дирк смотрел в окно на взошедшую луну.
- Ждать осталось недолго, - сказал он.
- Ждать чего? - спросил Ричард.
Дирк повернулся.
- Призрака, - ответил он. - Он вернется к нам. Профессор, - окликнул он
старика, который сидел у камина и заметно нервничал, - у вас найдется
коньяк, французские сигареты или на худой конец четки?
- Нет, - отрезал профессор.
- Тогда мне придется обойтись без них, а жаль. Они успокаивают. -
Сказав это, Дирк снова стал глядеть в окно.
- Я не убежден, что, кроме призрака, нет иного объяснения тому, что
происходит... - попытался возразить Ричард.
- Так же, как ты не был убежден в существовании машины времени, пока не
попал в нее, не так ли? - съязвил Дирк. - Ричард, мне нравится твой
скептицизм, но даже скептически настроенный ум должен быть готовым принять
неприемлемое, когда нет иной альтернативы. Если птица похожа на утку,
крякает как утка, то по крайней мере мы должны допустить возможность того,
что перед нами представитель семейства водоплавающих.
- В таком случае, что такое призрак?
- Я полагаю, что призрак... - начал Дирк, - ...это тот, кто умер
неожиданно насильственной смертью, не закончив свои дела и не успев
передать их в другие руки, кто не может успокоиться, пока не доделает то,
что начал, и не приведет все в порядок.
Он снова повернулся к своим друзьям.
- Вот почему машина времени стала столь заманчивой целью для призрака,
как только он узнал о ее существовании. С ее помощью он может исправить
все недоделки и ошибки в своем прошлом. И обрести свободу.
Поэтому призрак вернется. Он попытался вселиться в профессора, но тот
воспротивился. Затем последовали загадки с фокусом, пудрой от загара, за
которой пришлось летать в космос, и лошадью в ванной. - Он остановился. -
Это даже я не могу понять или объяснить, но непременно попытаюсь, даже
если это доведет меня до ручки. А затем твое появление на этой сцене,
Ричард? Призрак, отказавшись от профессора, сосредоточился на тебе. И
немедленно произошел странный и очень знаменательный случай. Ты совершаешь
нечто, о чем ужасно сожалеешь. Я имею в виду твой звонок Сьюзан и его
запись на автоответчике. Призрак пользуется этим, чтобы заставить тебя
уничтожить эту запись. То есть вернуться в прошлое, чтобы исправить
совершенное. Он пробует, удастся ли внушить тебе это, проверяет твой
характер, есть ли в нем то, за что он может ухватиться.
Если бы ему удалось найти такую зацепку, ты попал бы под его полный
контроль. Но в последний момент твоя натура взбунтовалась, и он понял, что
ты не подходишь. Он отказался от тебя и решил найти кого-нибудь более
подходящего. Как долго он проделывал это с тобой, я не знаю. Тебе это
ничего не говорит? Ты веришь, что я говорю правду?
Ричард похолодел.
- Да, - ответил он. - Ты, должно быть, прав. Абсолютно прав.
- Когда же ты понял, что призрак оставил тебя?
Ричард с трудом сглотнул слюну:
- Когда Майкл Вентон-Уикс покинул квартиру Сьюзан.
- Интересно, - промолвил Дирк, раздумывая, - какие возможности призрак
нашел теперь в нем? Вероятно, те, что искал. Думаю, ждать осталось
недолго.
В эту минуту в дверь постучали.
Когда она открылась, на пороге стоял Майкл Вентон-Уикс.
- Прошу вас, мне нужна ваша помощь, - просто сказал он.
Профессор и Ричард посмотрели на Дирка, а затем снова на Майкла.
- Вы разрешите мне где-нибудь поставить сумку? Она очень тяжелая. Это
скуба, снаряжение для подводного плавания.
- Я поняла, - ответила Сьюзан, - спасибо, Никола, я попробую другую
ноту. Я уверена, что он дает здесь ми бемоль, только чтобы подразнить
публику. Да, я готовлюсь по-серьезному, играю с утра. Да, это отвлекает
меня. Нет, ничего нового. Все чертовски странно и ужасно, какая-то
мистика. Я даже не хочу... Знаешь, я позвоню тебе позднее и узнаю, как ты.
Да, я понимаю, никогда не знаешь, что хуже - болезнь, антибиотики или
плохой врач. Береги себя хотя бы и скажи Саймону, чтобы тоже тебя берег.
Вели ему приготовить тебе ведро горячего лимонного напитка. О'кей. Я тебе
еще позвоню. Укутайся потеплее. Пока.
Сьюзан положила трубку и вернулась к своей виолончели.
Вздохнув, она взялась за смычок, но вдруг снова зазвонил телефон.
- Алло? - сердито ответила она.
Опять молчание и далекий вой ветра. Сьюзан в раздражении бросила трубку
на рычаг. Затем, подождав, снова подняла ее и, услышав ровный гудок
свободной линии, хотела было положить трубку рядом с аппаратом, но
передумала. А вдруг позвонит Ричард. Она задумалась. Пришлось признаться
себе, что автоответчик был поставлен, в сущности, только для Гордона.
Теперь же он совсем ей не нужен. Однако, чуть поколебавшись, Сьюзан
включила автоответчик и вернулась к своей виолончели и неподдающейся ноте
ми бемоль, которой Моцарт решил испытать терпение исполнителей.
В пустом и темном помещении "Холистического детективного агентства
Дирка Джентли" Гордон Уэй неуклюже положил на рычаг телефонную трубку и в
полном отчаянии обмяк в кресле. Он даже не в силах был противиться тому,
как его бесплотное тело прошло сквозь сиденье и оказалось на полу.
Мисс Пирс в панике бежала, как только с телефоном стали твориться
чудеса, и Гордон остался в агентстве один. Все его попытки связаться с
кем-нибудь по телефону кончались неудачей. Вернее, связаться с Сьюзан, ибо
только это ему и было нужно. С ней он поговорил перед смертью и теперь
должен был как-то снова связаться. Но Сьюзан снимала трубку с аппарата
днем, когда играла, а если и отвечала по телефону на его звонки, то все
равно не слышала, что он ей говорил.
Отчаявшись, он прекратил попытки.
Встав с пола, Гордон покинул офис Дирка, чтобы невидимкой бесцельно
плыть по улицам, по набережной вдоль канала, и снова по улицам.
Окна домов были освещены, везде кипела жизнь, и ему вдруг стало обидно,
что никому до него нет дела. Он представил себе, что будет, если он
запросто войдет в чей-нибудь дом и сядет перед телевизором. Ведь он никому
не помешает. Или пойдет в кино. Это даже еще лучше.
Гордон повернул на Ноэль-роуд, шаги его были уже более уверенными.
Ноэль-роуд. Это что-то напоминало ему. Кажется, совсем недавно он был
здесь по делам. Какая-то деловая встреча. Но с кем?
Его мысли прервал страшный крик, полный ужаса. Он замер на месте.
Совсем рядом распахнулась дверь и из нее выбежала женщина с обезумевшими
от страха глазами.
Ричард никогда не испытывал симпатии к Майклу Вентон-Уиксу, тем более в
образе призрака. Он и сам не мог бы сказать почему. Он ничего не имел
против призраков вообще и считал, что негоже осуждать тех, кто ушел в мир
иной, но сейчас все это было ему не по душе.
И тем не менее трудно было не испытывать жалость к бедняге Майклу.
Тот потерянно сидел на стуле, поставив локти на стол и упершись
подбородком в сплетенные пальцы. Он выглядел больным и измученным. У него
действительно был страшно усталый и несчастный вид.
А история его была поистине душераздирающим перечнем неудач, включая
попытки вселиться сначала в профессора Урбана Кронотиса, а потом в
Ричарда.
- Вы были правы, - печально заключил Майкл. - Совершенно правы.
Он сказал это, обращаясь к Дирку, а тот, скорчив подобие гримасы, не
впервые за этот день попытался скрыть за нею свое явное торжество. Голос
был похож на голос Майкла, и все же это не был его голос. В глухих нотах
звучали миллионы лет скитаний и одиночества, они наполняли души слушающих
холодным ужасом, который испытывает человек, оказавшийся у края бездны.
Когда гость перевел взгляд на профессора и Ричарда, в нем было что-то
такое, от чего им стало не по себе. В той сумятице чувств, которая
охватила их, была не только жалость, но и страх. Ричард, не выдержав,
отвернулся.
- Я приношу свои извинения, - произнес призрак в облике Майкла. - Самые
искренние извинения, поверьте мне. Я надеюсь, что вы поймете мое отчаянное
положение, поймете, что значит для меня в этой безвыходной ситуации машина
времени. Вы также постарайтесь понять, почему я так действовал, и найдите
в себе хоть кашпо сострадания, чтобы простить и помочь мне. Я прошу вас об
этом.
- Дайте ему виски, профессор, - сердито велел Дирк.
- У меня нет виски, - расстроился профессор. - Но есть портвейн. Могу
открыть бутылку Марго, хорошее выдержанное вино. Правда, должно постоять с
часок в комнатной температуре, но это можно ускорить...
- Вы поможете мне? - перебил его призрак.
Профессор поспешил за вином и бокалами.
- Почему вы вселились в тело именно этого человека? - спросил Дирк.
- Мне нужен был голос, чтобы говорить, и тело, чтобы действовать. С ним
ничего дурного не случится, не бойтесь.
- Позвольте мне снова повторить мой вопрос. Почему вы вселились именно
в этого человека? - настойчиво повторил Дирк.
Призрак пожал плечами Майкла:
- Он хотел этого. Оба эти джентльмена по вполне понятным причинам
сопротивлялись, как бы это выразиться... гипнозу. Ваш термин вполне здесь
подходит. А этот? Мне кажется, его осознание самого себя было как нельзя
унижено, поэтому он готов был воспринять любую идею, лишь бы
почувствовать, что он еще кому-то для чего-то нужен.
- Гмм, - задумчиво хмыкнул Дирк и хмыкнул еще раз. В третий же раз он
хмыкнул уже с чувством полного понимания.
Быстро сделав поворот кругом, он уставился на понурую фигуру на стуле.
- Майкл Вентон-Уикс! - рявкнул он.
Голова Майкла дернулась, и он заморгал округлившимися от испуга
глазами.
- Да? - ответил он своим обычным, полным вселенской печали голосом.
Глаза его, не отрываясь, следили за Дирком.
- Вы слышите меня? - спросил Дирк. - Вы сами способны отвечать за свои
действия и поступки?
- О да, конечно, - ответил Майкл. - Конечно, могу.
- Это существо, этот призрак, вселившийся в вас... Вы, конечно, знаете,
что он в вас вселился? Вы согласны с этим? Вы по своей воле готовы принять
участие во всем; что он собирается сделать?
- Да, это верно. Меня настолько потряс его рассказ о себе, что я охотно
готов ему помочь. Более того, я считаю, что будет справедливым, если я ему
помогу.
- Хорошо, - сказал Дирк и щелкнул пальцами. - А теперь можете уйти.
Голова Майкла вздрогнула и тут же безжизненно поникла. Но, спустя
несколько секунд, она стала медленно подниматься, словно в нее, как в
камеру, спустившую воздух, вновь его накачивали.
Призрак теперь полностью овладел телом Майкла.
Дирк ухватил рукой спинку стула, быстро повернул его сиденьем к себе и
сел на него верхом, прямо перед призраком и впился в него глазами.
- Расскажите все с самого начала, - сказал он. - Все. Краткий, но
полный рассказ.
Тело Майкла напряглось. Он протянул руку к Дирку.
- Нет... Не прикасайтесь ко мне! - резко остановил его Дирк. - Мне
нужны от вас только факты. Если вы попытаетесь разжалобить меня, я дам вам
в глаз. Хотя это будет и чужой глаз. Так что ничего похожего на... э...
э...
- Кольридж! - вдруг воскликнул Ричард. - Все как там, как в "Сказании о
Старом Мореходе". Во всяком случае, некоторые эпизоды.
Дирк нахмурился:
- Кольридж?
- Я пытался рассказать ему мою историю... - сознался призрак. - Я...
- Мне очень жаль, - перебил его Дирк, - но извините, мне еще не
приходилось допрашивать призрак миллиардной давности. Итак, мы говорим о
Сэмюэле Тейлоре Кольридже? Вы хотите сказать, что поведали о своих
злосчастиях поэту Кольриджу?
- Да, мне удавалось проникать в его разум... Это случалось... когда он
был особенно восприимчив...
- Вы хотите сказать, когда он был под воздействием опия? - быстро
спросил Ричард.
- Да, это так. Тогда он бывал в более расслабленном состоянии.
- Еще бы, - скептически фыркнул профессор. - Временами он и мне казался
слишком расслабленным. Я, пожалуй, приготовлю кофе.
Профессор исчез в кухне. Оттуда донеслось его довольное хихиканье.
- Это иные миры, - пробормотал себе под нос Ричард. Качая головой, он
сел на стул.
- Но, к несчастью, когда он полностью владел собой, я, как бы это
сказать, оказывался не в форме, и у нас ничего не получалось, - признался
призрак. - Все, что он написал тогда, было сильным искажением...
- Это еще надо проверить, - сказал про себя Ричард.
- Профессор! - крикнул в кухню Дирк. - Может, вопрос покажется нелепым,
но скажите... Кольридж когда-нибудь... э-э-э... пробовал воспользоваться
вашей машиной времени? Готов был обсудить с вами все аспекты этого,
наиболее привлекательные для вас?
- Что ж, могу сказать, - выглянул из кухни профессор, - он
действительно приходил однажды, интересовался, приглядывался, но, мне
кажется, он был слишком расслаблен, чтобы что-либо понять.
- Вот как, - промолвил Дирк. - Но почему, - обратился он к странно
обмякшему на стуле призраку, - почему ваши поиски длились так долго?
- Бывают периоды, очень долгие периоды, когда я слабею и как бы совсем
исчезаю. В такие моменты я не могу ни на кого оказывать воздействие. И вот
еще что. Ведь тогда здесь не было машины времени, и, значит... у меня не
было никакой надежды...
- Возможно. Призраки существуют в виде волн, - высказал предположение
Ричард. - Как некие помехи между действительным и возможным. Со своими
пиками и впадинами, как в музыкальной волне.
Призрак перевел свои волоокие глаза Майкла на Ричарда.
- Это вы... вы написали статью?
- Да.
- Она произвела на меня глубокое впечатление, - продолжил призрак со
странной щемящей печалью в голосе, что было неожиданным не только для
слушавших его, но и для него самого.
- О, понимаю, - сказал Ричард. - Благодарю вас. В последний раз, когда
мы виделись, мне показалось, что она вам не понравилась. Да, конечно, я
понимаю, тогда это были не вы...
Ричард умолк и, растерявшись, сел, очень недовольный собой.
- Итак, - вмешался Дирк, - вернемся к тому, с чего начали...
Призрак, набравшись сил и духа, начал сначала.
- Мы были на корабле, - промолвил он тихо.
- На космическом корабле?
- Да. Мы стартовали с Салаксалы, планеты очень далекой от вас. Это
суровое и неспокойное место. Мы - нас было около сотни - решили пуститься
в путь, как это часто делают люди, чтобы искать для себя новые миры. Все
планеты нашей системы были непригодны для этой цели. На вашей планете мы
сделали остановку лишь для того, чтобы пополнить запасы некоторых
необходимых нам минералов.
К несчастью, наш аппарат, приземляясь, в результате неудачного
вхождения в атмосферу получил повреждение. Оно было достаточно серьезным,
но устранимым.
Я как борт-инженер отвечал за организацию ремонтных работ и
благополучное возвращение экспедиции на космический корабль. Теперь, чтобы
понять, что произошло дальше, следует кое-что знать о психологии
высокоавтоматизированного общества. Нет такой задачи, которую нельзя было
бы с завидной легкостью выполнить с помощью высокой компьютеризации. Во
время этого полета предстояло решать ряд специфических задач, отвечающих
основной цели полета...
- А именно? - неожиданно резко и настороженно спросил Дирк. Удивление в
глазах призрака означало лишь одно: разве столь очевидное нуждается в
каком-либо разъяснении.
- Мы искали новый и лучший мир, где могли бы жить свободно, в
спокойствии и гармонии... - недоуменно ответил он.
Дирк скептически вскинул брови.
- Вот как? Любопытно, - заметил он. - Надеюсь, вы хорошенько все
обдумали, прежде чем отправились в столь далекое путешествие?
- Это было сделано за нас уникальными приборами. Они обосновали нашу
веру в цель и поддерживали ее даже в самые критические моменты. Приборы
всегда работали безукоризненно, но теперь я понимаю, что мы слишком
привыкли на них полагаться.
- Что же это за приборы? - поинтересовался Дирк.
- Вам, наверное, будет трудно понять, насколько мы верили автоматике.
Вот почему я совершил роковую ошибку. Я хотел знать только одно: старт
безопасен. И не допускал мысли, что он может быть небезопасным. Я хотел
быть уверен лишь в его _безопасности_, и только. Поэтому, вместо того
чтобы самому проверить все, я послал одного из роботов, Электрических
Монахов.
Медная табличка на красной двери дома на Пеккендер-стрит отражала
желтый свет фонаря. Она блеснула ярко лишь однажды, когда мимо промчалась
полицейская машина, и слегка затуманилась, когда сквозь нее прошел некий
бледный венчик света и даже замерцала, когда он лихорадочно задрожал.
В темном коридоре призрак Гордона Уэя остановился. Он искал, на что бы
опереться, но, разумеется, так и не нашел. Он хотел собраться, взять себя
в руки, но это ему не удалось. Бедняга почувствовал спазм рвоты от всего,
что видел, но его не вырвало, ибо желудок был пуст. Полуспотыкаясь,
полуплывя, он поднимался по лестнице, словно тонущий, который хватается за
воду.
Он прошел сквозь стену, затем сквозь письменный стол, дверь и попытался
усесться за стол Дирка.
Если бы спустя несколько минут кто-то зашел в кабинет Дирка, -
например, уборщица, если таковая у Дирка имелась, что маловероятно, если
учесть, как не любил он платить жалованье, или же воришка, если бы решил,
что здесь есть что-либо, стоящее его усилий, чего, конечно, и в помине не
было, - его глазам предстала бы странная картина.
Трубка большого красного телефонного аппарата внезапно закачалась и
свалилась с рычага на стол.
Послышался гудок. Затем одна за другой были утоплены семь кнопок и
исследовала долгая пауза, та самая, которую Британская телефонная компания
дает абоненту на то, чтобы хорошенько собраться с мыслями или же забыть,
кому он звонил. Лишь после этого можно было рассчитывать, что последует
ответный сигнал на другом конце провода.
Два сигнала, щелчок, гудение и выдох, похожий на шум, какой издают
кузнечные мехи, а потом голос:
- Алло, это Сьюзан. Я не могу подойти к телефону, потому что мне не
дается нота ми бемоль. Если вы оставите свое имя и...
- Итак, мы остановились... Я не могу заставить себя произнести слова
"Электрический Монах". - В голосе Дирка звучала явная насмешка. -
...Значит, вы попытались поднять корабль в воздух, но вместо этого, к
вашему удивлению, он взорвался. С тех пор вы...
- Да, с тех пор, - потерянно произнес призрак, - я остался один на
чужой планете. Один с сознанием того, что из-за меня погибли мои товарищи.
Совсем один, один...
- Ладно, что же было дальше? - сердито оборвал его жалобы Дирк. - Что
сталось с главным кораблем? Он продолжал полет и поиски новых...
- Нет.
- Что же с ним произошло?
- Ничего. Он по-прежнему находится в космосе.
- Он все еще там?
Дирк вскочил как ошпаренный и забегал по комнате, свирепо хмуря брови.
- Да. - Голова Майкла поникла, он с мольбой взглянул на профессора и
Ричарда. - Мы все были на борту корабля-челнока. Меня потом неотступно
преследовали призраки погибших друзей. Лишь много веков спустя мне стало
казаться, что все это - мое воображение. Миллионы, а потом уже миллиарды
лет я в полном одиночестве своего бессмертия месил грязь веков. Никакая
фантазия не способна нарисовать вам картину моих скитаний и невыносимых
мук, терзавших меня. А потом, - добавил он, передохнув, - совсем, в
сущности, недавно на Земле возникла жизнь. Жизнь. Твердь и вода. А в них -
жизнь. Растения и миллиарды живых существ. А потом появились вы, люди.
Разумная жизнь. Теперь я могу обратиться к вам за помощью и попросить
положить конец моим мучительным скитаниям.
Голова призрака печально упала на грудь, но всего лишь на мгновение.
Неуклюжими и медленными движениями он поднялся со стула и стоял, молча
глядя на них большими воловьими глазами Майкла, в глубине которых горел
странный темный огонь.
- Прошу вас, отправьте меня обратно, - наконец промолвил он. - Умоляю
вас, помогите мне попасть на корабль-челнок. Я должен исправить допущенную
ошибку. Одно мое решение, одно только слово - и все будет спасено.
Неисправность будет устранена, и челнок с его пассажирами вернется на
космический корабль. Мы снова сможем продолжить свой путь. Придет конец
моим страданиям, и для вас я перестану быть обузой. Я прошу вас...
В наступившем молчании последняя фраза продолжала эхом звучать в
воздухе.
- Но из этого, может, ничего и не получится! - воскликнул Ричард. -
Если мы вернем вас в прошлое, возможно, окажется, что этого вообще не
произошло. Разве мы своими действиями не порождаем массу парадоксов?
Профессор словно очнулся:
- Одним парадоксом больше, одним меньше - это дела не меняет. Если бы
Вселенная из-за каждого сомнения в том, что на ней произошло, оказывалась
на грани гибели, она не просуществовала бы дольше одной пикосекунды. А
таких случаев было немало. Она как человеческое тело. Несколько порезов и
ушибов не способны нанести Вселенной серьезного ущерба. Даже хирургическое
вмешательство, если оно сделано умелыми руками. Парадоксы для нее - не
более чем шрамы. Время и пространство сами врачуют себя, а люди помнят
лишь версии событий.
Но это отнюдь не означает, что, столкнувшись с парадоксом, вы не будете
удивлены теми или иными странностями, но если вы станете утверждать, что
такое никогда не случалось с вами в вашей жизни, тогда я не знаю, на какой
планете вы жили. Могу лишь сказать, что только не на этой.
- Раз это так безопасно, профессор, почему тогда вы ничего не
предприняли, чтобы спасти дронтов от вымирания? - взволнованно спросил
Ричард.
Профессор вздохнул:
- Вы ничего не поняли, мой друг. Дронты не вымерли бы, если бы я не
вздумал изо всех сил спасать доисторическую рыбу целакант.
- Целакант? Доисторическую рыбу? Но какое отношение имеют дронты к этим
рыбам?
- Итак, мой друг, вы задаете мне вопрос. Нераскрытость причин и
следствий делает анализ невозможным. Континуум не только похож на
человеческое тело, но и на кусок плохо наклеенных обоев - попытка
устранить возникший пузырь в одном месте приводит к тому, что он возникает
в другом. В исчезновении дронтов повинен я. В конце концов я просто не
вынес и заставил себя сделать выбор. Когда пытаешься изменить время,
прежде всего страдаешь сам. - Печально улыбнувшись, он отвернулся.
Затем после длительного молчания, похожего на раздумья, профессор
добавил:
- Нет, все должно получиться. Я циничен только потому, что это часто
оборачивалось злом. Рассказ бедняги невероятно печален, и нет ничего
плохого в том, что кто-то попытается положить конец его страданиям. Ведь
это произошло очень и очень давно и на мертвой планете. Если, мы сделаем
это, каждый из нас запомнит этот миг как нечто происшедшее с ним самим.
Будет жаль, если остальной мир этого не оценит. Впрочем, не в первый раз.
Майкл склонил голову.
- Почему ты молчишь, Дирк? - спросил Ричард.
Дирк окинул его свирепым взглядом.
- Я хочу видеть корабль, - потребовал он.
Трубка красного телефона соскользнула с рычага и легла на стол. Если бы
в комнате был кто-то, он заметил бы чуть светившиеся очертания фигуры
того, кто проделал это.
Свечение было слабее фосфоресцирующего циферблата часов. Просто
казалось, будто воздух вокруг еле различимых контуров был чуть-чуть
темнее.
Гордон Уэй в последний раз попробовал справиться с непослушной трубкой.
Наконец он водрузил ее на место. Она легла, разъединив связь. Призрак Уэя,
сделав свой последний звонок, успокоился и исчез.
Медленной тенью проплывая по орбите Земли, этот обломок казался крупнее
и имел более упорядоченные очертания. Судя по всему, он был более древнего
происхождения, чем остальные... И немудрено.
В течение четырех миллиардов лет он вбирал в себя информацию с планеты,
над которой пролетал, сканируя, анализируя, обрабатывая данные. Иногда он
посылал их обратно, если они были важны и способны помочь и когда
надеялся, что они будут приняты. И снова продолжал наблюдать,
вслушиваться, записывать. Ни единый всплеск волны, ни чье-то биение сердца
не ускользали от его чувствительных приборов.
А в остальном на планете за все эти миллиарды лет мало что изменилось,
появилось лишь кольцо воздуха вокруг и пляшущие в нем пылинки. И все же
теперь там что-то происходило. Спокойно, без всякой шумихи и волнений,
беззвучно, как падение капли влаги на лист, в серой стене, стоявшей четыре
миллиарда лет, появилась дверь. Простая белая деревянная дверь с небольшой
медной ручкой.
Это незаметное событие тоже нашло свое место в потоке собираемой
кораблем информации. И не только появление двери в стене, но и появление
тех, кто был за нею, их облик, поведение, состояние и самочувствие - все
было записано, обработано, преобразовано.
Спустя какие-то мгновения дверь отворилась.
За нею была видна комната, не похожая ни на один отсек на корабле -
деревянный пол, старая мебель, огонь в камине. Его пляшущее пламя возникло
на дисплеях всех компьютеров на корабле, видны были даже кружащиеся в
воздухе пылинки.
В дверях появилась фигура большого, грузного человека со странным
блеском в глазах. Когда он переступил порог и вошел в корабль-челнок, его
лицо стало странно спокойным. Видимо, он долго ждал этого момента и не
надеялся, что он наступит.
За ним последовал маленький человечек с седыми встрепанными волосами.
Он остановился, удивленно оглядываясь, столь внезапно шагнув из мира своей
комнаты в космическую капсулу. Затем вошел еще один, нетерпеливо,
порывисто и настороженно. Полы его широкого кожаного пальто разлетались
как от ветра. Он тоже замер, оглядываясь и не все еще понимая, но затем
сделал несколько быстрых шагов и стал внимательно изучать серые, покрытые
древней пылью стены корабля.
И лишь потом появился четвертый из них, высокий и худой. Но этот,
войдя, остановился как вкопанный, словно увидел перед собой стену. В
сущности, так оно и было.
Он оцепенел. По выражению его лица, без сомнения, можно было
предположить, что с ним произошло нечто такое, что не случалось ранее
никогда.
Наконец, придя в себя, он задвигался, но не шел, а словно бы плыл по
воздуху, и лицо его ежесекундно меняло выражение под воздействием каких-то
внутренних переживаний - от благоговейного страха до невероятного
удивления. В его глазах были слезы.
Дирк, обернувшись, нетерпеливо поторопил его.
- Что с тобой? - крикнул он, перекрывая возникший шум.
- Музыка... - прошептал Ричард.
В воздухе звучала музыка. Казалось, ничему, кроме музыки, здесь не было
места. Звучал сам воздух. Поворачивая голову то в одну, то в другую
сторону, Ричард каждый раз слышал новую мелодию, но все они, слившись,
образовывали единый музыкальный фон. Оглушенный, он зашатался и
прислонился к стене.
Дирк едва успел подхватить его.
- Пойдем, друг, - сердито сказал он. - Что с тобой, черт побери? Ты не
выносишь музыку? Слишком громко для тебя, да? Возьми себя в руки, Ричард.
Меня кое-что смущает. Здесь что-то не так. Пошли...
Он подставил Ричарду свое плечо и буквально поволок его на себе. Разум
Ричарда был подавлен шквалом звуков. В его сознании рождались странные
образы, видения сплетающихся мелодий, которых стало такое множество, что
они породили хаос. Мелодии росли, усиливались, множились, сплетались в
огромный клубок, пока одна из них не возобладала над остальными. И тогда
стало легче. Он теперь слышал только эту мелодию - то сильную,
торжествующую как волшебный поток, подхватывающий все на своем пути, то
слабую, легкую и блуждающую, словно попавшую в водоворот сомнений. Но тут
же, став рябью, первой приметой рождающейся новой мощной волны, она вновь
радостно заявляла о себе...
Ричард чувствовал, как сознание медленно покидает его.
Он лежал неподвижно. Ему казалось, что он - старая губка, которую
окунули в парафин и выбросили на солнце, или старая кляча, чью дубленую
шкуру оно безжалостно жжет, а его кожа жаждала легких ароматических масел
и прохлады темных масс воды. То он видел, как лежит на белом песчаном
берегу высушенный солнцем и ослепленный светом, одуревший от обилия рыбы и
сверкающего под солнцем песка. А то вдруг мнил себя насосом, качающим воду
в весенний день - ее струя веселым потоком стекала вниз на свежескошенный
луг. Далекие звуки еле достигали слуха, все было словно во сне.
Он бежал и падал, видел ночные огни далекой гавани, море было совсем
близко и темной тенью набегало на песок. А там, где было глубоко, оно
легко обволакивало тело, и вода, доходя до ушей, казалась тяжелой и
маслянистой. Где-то недовольно ворчал телефон... бррр... бррр...
Ричарду казалось, что он слушает музыку самой жизни. Музыку луча,
пляшущего по ряби вод, поднятой ветерком и приливом, музыку земли,
согретой солнцем.
Он все еще лежал. Телефон беспокоил его все больше - он настойчиво
звонил. Ричард наконец понял это, поэтому быстро поднялся и сел.
Он лежал на узкой смятой постели в небольшой неопрятной комнате с
деревянными панелями, чем-то странно знакомой ему, но он никак не мог
вспомнить. Она была загромождена книгами и старой обувью. Лицо Ричарда
выражало недоумение.
Наконец он догадался, что телефон звонит прямо у его постели.
- Алло? - Он поднял трубку.
- Ричард? - В голосе Сьюзан слышалось отчаяние. Ричард тряхнул головой,
но сознание от этого не прояснилось.
- Алло? - тупо повторил он.
- Ричард, это ты? Где ты?
- Э-э-э... подожди, я сейчас посмотрю.
Он положил трубку на смятые простыни, с трудом, неверными движениями
поднялся, побрел к двери и открыл ее.
Она вела в ванную комнату. Ричард настороженно заглянул в нее. Она
показалась ему знакомой, но чего-то в ней не хватало. Да, не хватало
лошади. Во всяком случае, в тот раз он видел здесь лошадь. Пройдя через
ванную, он вышел в другую дверь и на слабых, непослушных ногах спустился
по лестнице в гостиную профессора.
То, что он там увидел, безмерно удивило его.
Ураганы и грозы, бушевавшие третьего дня, утихли, наводнение,
начавшееся неделю назад, прекратилось, и, хотя небо по-прежнему сулило
дождь, к вечеру все разрешилось унылой моросью.
Порыв ветра, пронесясь над сумеречными равнинами и попетляв среди
низких холмов, вырвался на простор неглубокой долины. Здесь он встретил
лишь единственное препятствие - подобие наклонной башни, силуэт которой
одиноко торчал над первородным месивом грязи.
Ее остов, похожий на обрубок, напоминал кусок застывшей магмы,
исторгнутый преисподней Наклон башни был пугающе странен, словно причиной
его было нечто более грозное и зловещее, чем внушительная тяжесть. Башня
казалась мертвым реликтом далеких времен сотворения мира.
Живым и движущимся в этой долине был лишь вяло текущий поток вязкой
грязи. Но он, обойдя основание башни и достигнув неглубокой ложбины в миле
от нее, бесследно исчезал под землей.
В сгущающихся сумерках на мертвой башне вдруг появились признаки жизни.
В ее темном чреве забрезжил свет. Крохотная красная точка была едва
различимой.
Вот что так удивило Ричарда, когда он взглянул в открытую маленькую
белую дверь в стене в нескольких сотнях футов от башни в долине.
- Не выходи! - остановил его Дирк, схватив за руку. - Атмосфера -
сплошная химия. Что в ней, один черт знает, но думаю, ковры вычистит
отлично.
Дирк стоял в дверях и взглядом, полным недоверия, смотрел на долину.
- Где мы? - спросил Ричард.
- Бермуды, - рассеянно ответил Дирк. - Все довольно сложно.
- Спасибо, - ответил Ричард и, шатаясь, побрел через комнату.
- Простите, - сказал он профессору, который хлопотал около Майкла
Вентон-Уикса. Он проверял, все ли надежно пригнано в его костюме для
подводного плавания, плотно ли закрыла лицо маска и все ли ладно с подачей
кислорода.
- Простите, можно мне пройти, - повторил Ричард, обходя их. - Спасибо.
Снова поднявшись в спальню профессора, он неуверенно присел на край
постели и взял телефонную трубку.
- Бермуды, - сказал он в нее. - Все довольно сложно.
Внизу в гостиной профессор щедро смазывал вазелином все швы и
соединения скубы и те участки кожи лица Майкла, которые не закрыла маска.
Наконец он объявил, что все готово к выходу.
Дирк, быстро отойдя от двери и став чуть поодаль, крайне недружелюбно
наблюдал за приготовлениями.
- Ну, чего вы ждете? Вперед, - наконец сказал он. - Скатертью дорога. Я
лично умываю руки. Полагаю, что нам теперь остается ждать, когда вернется
порожняя тара, а? - Дирк, сердито жестикулируя, обошел диван. Он был
раздражен. Ему все это чертовски не нравилось. Особенно то, что профессор
лучше него знаком с проблемой пространство - время. Но пуще всего его
злило, что он сам не понимал своего дурацкого поведения.
- Дорогой друг, - успокаивающе промолвил профессор. - Подумайте только,
что этот дружеский акт помощи нам почти ничего не стоил. Охотно соглашусь,
что столь блестяще применив метод дедукции, вы вправе считать конец
банальным. Я знаю, вы ждали большего, а не всего лишь акта
благотворительности. Но будем щедрыми, мой друг.
- Щедрыми? - не на шутку вспылил Дирк. - Вам недостаточно того, что я
плачу налоги?
Дирк с досадой плюхнулся на диван, запустил пальцы в шевелюру и мрачно
надулся.
Призрак Майкла, пожав руку профессору и пробормотав какие-то слова
благодарности, деревянной походкой направился к двери. Там он остановился
и, повернувшись, отвесил прощальный поклон.
Дирк круто обернулся и уставился на него свирепым взором. Его глаза за
стеклами очков метали молнии, растрепанные волосы стояли дыбом. Призрак,
посмотрев на него, весь сжался от дурного предчувствия. Покачнувшись, он
поднял руку и трижды обвел ею вокруг себя.
- Прощайте, - промолвил он.
Ухватившись рукой за косяк двери, он решительно шагнул навстречу грязи,
ядовитым парам атмосферы и злому ветру.
Выйдя, он на мгновение остановился, проверяя прочность грунта под слоем
грязи. Убедившись в его надежности, он зашагал, не поворачиваясь, подальше
от "комьев слизняков на слизистой воде" к ждущему его кораблю.
- Черт побери, что все это значит? - раздраженно воскликнул Дирк,
повторив три загадочных круговых движения рукой.
В эту минуту, с грохотом сбежав по лестнице, в гостиную ворвался
Ричард. Глаза его выражали предельное волнение.
- Убит Росс! - воскликнул он испуганно.
- Какой еще к дьяволу Росс? - сердито огрызнулся Дирк.
- Росс, не знаю его имени, ну тот, что стал новым редактором журнала, -
пояснил Ричард.
- Какого журнала? - Дирк был вне себя от злости.
- Того идиотского журнала, который издавал Майкл, "Постижение",
кажется. Дирк, неужели ты забыл? Гордон выгнал его и отдал журнал Россу.
Майкл возненавидел этого Росса. Вчера вечером он пошел к нему и убил его!
- Ричард остановился, задыхаясь. - Что бы там ни было, но он убит, -
промолвил он, отдышавшись. - Только у Майкла была причина рассчитаться с
ним.
Он подбежал к двери, чтобы взглянуть на удаляющуюся фигуру.
- Он вернется? - круто повернувшись, спросил он.
Дирк, вскочив, уставился на него.
- Так вот... - промолвил он, - ...почему Майкл стал его легкой добычей.
Вот что мне следовало бы искать. Причину, почему призраку удалось так
просто завладеть им. Он поймал Майкла на том, что тот сам жаждал сделать.
Это вполне совпадало с целями призрака. О Боже! Он вообразил, что мы
подменили всех их, и решил все повернуть вспять. Он считал, что это его
мир, а не наш. Здесь они были намерены поселиться и построить свой чертов
рай. Все его поступки говорят об этом. Теперь вы понимаете, что мы
натворили, профессор? Я не удивлюсь, если окажется, что эта, как вы
изволили выразиться, бедная душа поспешит исправить отнюдь не свою ошибку,
приведшую к катастрофе корабля, а попытается вернуть жизнь на Земле к ее
истокам. - Дирк перевел свой взгляд с бледного как мел профессора на
Ричарда.
- Когда ты узнал об убийстве? - спросил он.
- Э-э-э, только сейчас. По телефону. Наверху в спальне профессора.
- Что?
- Мне сказала об этом Сьюзан. Она обнаружила на автоответчике послание
от Гордона, он сообщил ей это, но мне кажется, у нее просто истерика.
Дирк, что, черт побери, происходит? Где мы?
- Мы в прошлом. Отброшены на четыре миллиарда лет назад, - дрожащим
голосом ответил вместо Дирка профессор. - Не спрашивайте меня, почему
работает телефон, если мы в далеком прошлом Вселенной. Этот вопрос уместно
задать Британской телефонной компании, но...
- К черту телефонную компанию, - уже заорал Дирк, по привычке легко
отказываясь от правил хорошего тона. Подбежав к двери, он нашел глазами
смутно видневшуюся фигуру, медленно бредущую по грязи к кораблю с планеты
Салаксала, который для них, увы, был недосягаем.
- Сколько? - спросил он уже спокойно. - Сколько времени, по-вашему,
надо этому толстому самовлюбленному придурку, чтобы достичь корабля?
Потому что столько же у нас будет в запасе. Давайте сядем и все хорошенько
обсудим. У нас есть две минуты, чтобы решить, что делать. После этого,
боюсь, мы трое и все, что вокруг нас, и все, что мы знаем, включая дронтов
и рыбу цел акант, дорогой профессор, перестанет существовать!
Он тяжело опустился на диван, но тут же вскочил и вытащил из-под себя
пиджак Майкла. Из кармана пиджака выпал томик стихов Кольриджа.
- Я считаю это недопустимым святотатством, профессор, - волновался
Ричард, укрывшись вместе с профессором за живой изгородью.
Была прекрасная летняя ночь, с сада тянуло ароматом цветов, а с
Бристольского канала долетал порывистый легкий ветерок, принося запахи
океана.
Было полнолуние, и луна проложила вдали серебряную дорожку по глади
залива. В ее сиянии были хорошо видны на юге вересковые пустоши Эксмура.
Профессор печально вздохнул:
- Возможно, но боюсь, он прав. Это надо сделать. Иного выхода нет. Все
инструкции были заложены в этом отрывке, если знать, что искать. Их надо
уничтожить. Иначе призрак будет всегда где-то рядом. Вернее, их будет два,
если речь идет об этом стихотворение. Бедняга. Но он сам навлек на себя
возмездие.
Ричард, нервно сорвав травинки, вертел их в руках, разглядывая, как на
них играет лунный свет.
- Эта музыка, профессор, - нерешительно промолвил он. - Я не
религиозен, но это было как разговор с Богом, проникновение в его мысли.
Возможно, так оно и было, и мне, видимо, предназначено быть верующим
человеком. Я все время напоминаю себе, что музыку никто не создавал, были
созданы инструменты, умеющие читать ноты. Нотами была сама жизнь. А она
вокруг нас.
Ричард посмотрел на небо и вдруг неожиданно тихо прочел:
Когда бы воскресил я
Напев ее чужой,
Такой восторг бы ощутил я,
Что этой музыкой одной
Я воздвиг бы тот чертог
И ледяных пещер красу!
- Гм, - хмыкнул профессор. - Надеюсь, он успел.
- Вы что-то сказали?
- Так, ничего. Мысли вслух.
- Господи, Дирк способен заговорить до смерти. Вы так не считаете,
профессор? Он там уже больше часа. Что происходит? - волновался Ричард.
Поднявшись во весь рост, он посмотрел поверх кустов на маленькую
крестьянскую хижину, залитую белым лунным светом. Час назад к ней
решительно подошел Дирк и постучался в дверь.
Она отворилась медленно и неохотно. Увидев чье-то удивленное лицо, Дирк
быстрым заученным жестом сорвал с головы свою знаменитую шляпу.
- Мистер Сэмюэль Тейлор Кольридж? - громко справился он. - Я проходил
мимо, возвращаясь из Порлока, и подумал, возможно, вы не откажете мне в
совсем коротком интервью для нашей приходской газеты, редактором которой я
являюсь. Обещаю вам не отнять у вас много времени, я знаю, вы очень
заняты... такой знаменитый поэт, как вы... но я ваш страстный почитатель
и... [обстоятельства данного эпизода в книге соответствуют фактам
биографии поэта С.Т.Кольриджа и истории написания так и оставшейся
неоконченной поэмы "Кубла Хан"]
Остальное Ричарду не удалось дослушать, ибо Дирк уже умудрился
протиснуться в дверь и захлопнуть ее за собой.
- Извините меня на одну минуту, мой друг, - внезапно промолвил
профессор, обращаясь к Ричарду.
- О, конечно, профессор. Я же тем временем пойду узнаю, что там
происходит.
Когда профессор исчез за деревом, Ричард, не раздумывая, подошел к
калитке, открыл ее и хотел было приблизиться к дому, как вдруг услышал
громкие голоса.
Он едва успел отступить назад, как дверь хижины отворилась.
- Премного благодарен вам, мистер Кольридж, - говорил Дирк, вертя шляпу
в руках и раскланиваясь.
- Вы были весьма любезны, уделив мне ваше драгоценное время, я вам
чрезвычайно признателен за это, как и все мои читатели. Я уверен, что
получится прелестное маленькое интервью, экземпляр которого я непременно
пришлю вам, чтобы вы прочли его в свободную минутку. Я с благодарностью
приму все ваши замечания, если таковые будут, стилистические поправки,
добавления и все такое прочее. Еще и еще благодарю, что вы уделили мне
свое время, и надеюсь, что я не оторвал вас от чего-то важного...
Но тут дверь с треском захлопнулась.
Торжествующий Дирк, повернувшись, устремился прямо к Ричарду,
поджидавшему его на дорожке.
- Итак, я вовремя остановил его, - сказал он, довольно потирая руки. -
Мне кажется, он уже начал писать, но теперь он обязательно все
перезабудет, это уж точно. А где уважаемый профессор? А, вот и он. Боже
мой, я даже не подозревал, что пробыл там так долго. Необычайно
обаятельный и интересный человек, наш мистер Кольридж, - заявил довольный
Дирк, - во всяком случае, он обязательно был бы таковым, если бы я дал ему
возможность, но я изо всех сил старался сам произвести на него такое же
впечатление.
Я не забыл, Ричард, твою просьбу и спросил его об альбатросе
[альбатрос, птица добрых предзнаменований для моряков; в поэме "Сказание о
Старом Мореходе" С.Кольриджа старик убивает ее; как возмездие корабль
попадает в мертвый штиль, и все гибнут, кроме обреченного на вечные
скитания старого моряка, убившего птицу], но он был удивлен. Какой
альбатрос, спросил он у меня. Тогда я сказал, что это не столь важно, Бог
с ним с альбатросом. Он не согласился со мной, сказал, что это очень
важно, раз среди ночи к нему в дом вдруг вваливается незнакомый человек и
спрашивает об альбатросах. Я опять повторил, что черт с ним, с этим
альбатросом, он опять не согласился и тут же заметил, что альбатрос -
пожалуй, неплохая идея для поэмы, над которой он сейчас работает, куда
лучше, чем получить по башке астероидом из космоса, что совсем уже было бы
фантастикой. На этом я и откланялся.
А теперь, поскольку я спас человеческую расу от неминуемой гибели, мне
кажется, я заслужил пиццу. Что вы скажете на это?
У Ричарда не было на сей счет никаких соображений, ибо в эту минуту он
с невыразимым изумлением смотрел на профессора.
- Вас что-то беспокоит, мой друг? - спросил его тот с удивлением.
- Неплохой фокус, профессор, - сказал Ричард. - Готов поклясться, что,
когда вы ушли за дерево, у вас не было бороды.
- О-о-о, - протянул профессор и затеребил роскошную густую бородку. -
Да... - промолвил он, - простая небрежность, сущая небрежность...
- Что вы задумали, профессор?
- Так, просто внесение некоторых поправок. Небольшое хирургическое
вмешательство, видите ли... Ничего серьезного.
Несколько минут спустя, когда он подвел их к двери, внезапно каким-то
чудом появившейся в стене недалеко стоящего коровника, профессор,
оглянувшись, увидел на горизонте легкую вспышку света, которая тут же
погасла.
- Прошу прощения, Ричард, - пробормотал он, следуя за своими друзьями.
- Нет, благодарю, - решительно сказал Ричард. - Как бы я ни был рад
случаю угостить тебя пиццей и видеть, как ты ею наслаждаешься, Дирк, но я
намерен немедленно вернуться домой. Я должен видеть Сьюзан. Это возможно,
профессор? Доставить меня прямо домой? На той неделе я наведаюсь в
Кембридж и заберу свою машину.
- Мы уже на месте, - ответил профессор. - Перешагните порог - и вы
дома. Сейчас ранний вечер, пятница.
- Спасибо, профессор. Эй, Дирк, мы еще увидимся, о'кей? Я что-то тебе
должен, не так ли? Подсчитай и дай мне знать.
Дирк небрежно отмахнулся.
- Узнаешь все от мисс Пирс в должное время, - ответил он.
- Отлично. Мы повидаемся, как только я немного отдохну и приду в себя,
о'кей? Все произошло столь неожиданно.
Ричард направился к двери, но вдруг остановился, словно его осенила
какая-то мысль.
- Профессор, а мы не могли бы сделать небольшой крюк? - спросил он. -
Мне кажется, было бы разумным шагом с моей стороны пригласить Сьюзан
поужинать сегодня вечером в одном неплохом ресторане. Только там
заказывают столики за несколько недель вперед. Вы не могли бы скостить мне
эти три недели ожидания, профессор?
- Нет ничего проще. Вы знаете, где телефон, не так ли?
Ричард поднялся в спальню профессора и позвонил в ресторан "L'Esprit
d'Escalier", горячо рекомендованный ему Гордоном Уэем.
Метрдотель был сама любезность, он с радостью принял заказ и сказал,
что будет счастлив видеть его через три недели.
Ричард, не переставая удивленно качать головой, спустился в гостиную.
- Мне необходима неделя полной и надежной реальности, - категорически
заявил он. - Кто это только что вышел из двери моей квартиры?
- Тебе доставили кушетку, - пояснил Дирк. - Грузчик попросил открыть
ему дверь, и я с удовольствием это сделал.
Через несколько минут Ричард уже поднимался по лестнице в квартиру
Сьюзан. У двери он остановился, услышав низкие звуки виолончели. Он любил
этот момент. Бесшумно открыв дверь, он направился в музыкальную комнату и
вдруг застыл на месте. Мелодия! Она была знакома - легкая, словно
блуждающая, как бы затихающая, и тут же возрождающаяся вновь...
Его лицо было полно такого изумления, что Сьюзан, увидев его, перестала
играть.
- Что случилось? - встревоженно спросила она.
- Что ты играла? Где ты достала это? - прошептал потрясенный Ричард.
Сьюзан недоуменно пожала плечами.
- В музыкальном магазине, - ответила она, ничего не понимая. И не
шутила, ибо просто не понимала его вопроса.
- Что это?
- Фрагмент из кантаты, которую мне предстоит играть через пару недель,
- обстоятельно объяснила она. - Бах, шестая кантата.
- Кто написал ее?
- Я же сказала, Бах.
- Кто?
- Смотри на мои губы. Повторяю по буквам. Бах. Б-А-Х. Иоганн Себастьян
Бах. Запомнил?
- Никогда не слыхал о таком. Кто он? Он еще что-нибудь сочинил?
Сьюзан отложила смычок, прислонила к стулу виолончель и встала.
- С тобой все в порядке? - спросила она, подойдя к Ричарду.
- Видишь ли, мне трудно сказать... Что это?..
Он заметил стопку нот в углу. На всех стояло одно имя: Бах.
Он торопливо подошел к нотам и стал что-то искать. И.С.Бах "Сонаты для
виолончели". "Бранденбургский концерт". "Месса ми минор".
Он ошеломленно посмотрел на Сьюзан.
- Я этого никогда у тебя не видел.
- Ричард, милый, - промолвила Сьюзан, коснувшись его щеки рукой. - Что
с тобой? Это всего лишь ноты Баха.
- Неужели ты не понимаешь? - вскричал в отчаянии Ричард, потрясая
пачкой нот. - Я никогда, слышишь, никогда не видел этого?
- Что ж, - произнесла с деланной серьезностью Сьюзан, - если бы ты не
проводил полжизни за компьютером, сочиняя компьютерную музыку...
Он посмотрел на нее каким-то диким взглядом, затем бессильно
прислонился к стене и разразился почти истерическим хохотом.
В понедельник утром Ричард позвонил профессору.
- Ваш телефон работает, поздравляю, профессор.
- О, мой дорогой друг, - искренне обрадовался ему профессор, - как я
рад слышать ваш голос. Да, телефон работает. Очень способный молодой
человек посетил меня сегодня, и теперь, я надеюсь, телефон никогда уже не
испортится. Неплохие новости, не правда ли?
- Очень хорошие. Значит, вы благополучно добрались домой?
- О да, спасибо. Кстати, нас ждал в известном роде сюрприз, после того
как мы вас высадили. Помните лошадь? Она опять заглянула ко мне вместе со
своим хозяином. У них была неприятная встреча с полицией, и поэтому они
настоятельно попросили отправить их домой, так сказать, восвояси. Тем
лучше. Опасный малый, этот хозяин лошади, если дать ему волю, мне
кажется... А как вы, мой друг?
- Профессор, помните музыку?..
- Да. Я подумал, что она может доставить вам удовольствие. Пришлось
потрудиться, поверьте мне. Удалось воспроизвести лишь самый небольшой
фрагмент, но и здесь я немного слукавил. Это было больше, чем может
сотворить один человек за всю свою жизнь. Не думал, что кто-то отнесется к
этому серьезно.
- Профессор, а нельзя воспроизвести фрагмент побольше?
- Нет. Корабль улетел, мой друг, и кроме того...
- Мы могли бы вернуться в то время...
- Нет, я уже сказал вам. Мне починили телефон, и он больше не
испортится.
- Ну и что?
- А то, что машина времени больше не работает. Она сгорела. Мертва, как
дронт. Боюсь, что это так. Да оно и к лучшему, не так ли?
В понедельник днем миссис Зускинд все же позвонила в детективное
агентство Джентли. Это было вызвано присланным ей счетом.
- Я не понимаю, что все это значит. Это какой-то абсурд. Объясните.
- Дорогая миссис Зускинд, - приветливо ответил ей сам Дирк. - Не могу
выразить вам, насколько я рад, что вы позвонили. Я с нетерпением ждал
возможности поговорить с вами на эту тему. С чего мы начнем сегодня? Какой
пункт из всех вы хотели бы обсудить первым?
- Ни один из них, благодарю вас, мистер Джентли. Я не знаю, кто вы, и
почему настаиваете на том, что у меня пропал кот. Мой дорогой Родерик умер
у меня на руках два года назад, и я не собираюсь восполнять эту потерю.
- Хорошо, миссис Зускинд, - согласился Дирк, - но вы не можете не
согласиться, что это прямой результат моих усилий... Если позволите, я
поясню вам теорию взаимосвязанности всех... - Однако он тут же умолк, ибо
понял, насколько это бесполезно. Дирк медленно и бережно положил трубку на
рычаг.
- Мисс Пирс! - крикнул он секретарше. - Пошлите дорогой миссис Зускинд
новый, измененный счет. Добавьте внизу: "Спасение человечества от
неминуемой гибели. - Бесплатно".
Дирк Джентли, посчитав на этом рабочий день завершенным, надел шляпу и
покинул контору.
ХОЛИСТИЧЕСКОЕ ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНТСТВО ДИРКА ДЖЕНТЛИ
Лондон, Н1, Пеккендер-стрит, N 33а 01-354-9112
СЧЕТ
Поиски кота (сдохшего) .................................... $ 50.00
Выявление и триангуляция векторов взаимосвязи всех вещей . $ 150.00
Поездка с этой целью на Багамские острова;
дорожные расходы и оплата номера в отеле ............... $ 1.500.00
Издержки, моральные и материальные, в результате
проявленного клиентом скептицизма; расходы на напитки .... $ 327.50
Спасение человечества от неминуемой гибели .............. Бесплатно
Итого: ................................................... 2.027.50
НДС ........................................................ 304.12
Всего: ................................................... 2.331.62
Дуглас Адамс.
Долгое чаепитие
-----------------------------------------------------------------------
Douglas Adams. The Long Dark Tea-Tune of the Soul (1987)
("Dirk Gently" #2). Пер. - М.Царева. М., "АСТ", 1996.
OCR & spellcheck by HarryFan, 26 January 2001
-----------------------------------------------------------------------
Вряд ли можно считать случайностью то, что ни в одном языке на свете
никогда не существовало выражения "симпатичный, как аэропорт".
Все аэропорты страшные. А некоторые до такой степени, что объяснение
тут может быть только одно: это было сделано нарочно. Аэропорт малоприятен
сам по себе - там полно людей, злых и уставших, к тому же только что
узнавших, что багаж приземлился в Мурманске (мурманский аэропорт -
единственное исключение из правила, в остальном непреложного), а
архитекторы в конечном итоге лишь постарались отразить эти особенности в
своих проектах.
Посредством варварских форм и цветов душераздирающих оттенков они
стремились усилить мотив усталости и раздражения, постарались сделать
легкой и не требующей от пассажиров никаких усилий задачу расставания
навечно с его или ее багажом или близкими, всячески запутать их
напичканными повсюду указателями, объясняющими, как пройти к вешалкам для
галстуков, окнам, созвездию Малой Медведицы в ночном небе, везде, где это
возможно, представить их вниманию уборные, а секции для посадки запрятать
так, что обнаружить их можно лишь с большим трудом, на том основании, что
первые, по мнению архитекторов, функциональны, а последние - нет.
Оказавшись посреди моря мутного света и смутного шума, Кейт Шехтер
сомневалась.
Сомнения мучили ее всю дорогу из Лондона в аэропорт Хитроу. Кейт не
была ни суеверным, ни религиозным человеком, а просто кем-то, кто не
совсем уверен в том, что надо лететь в Норвегию. Но одно ей начинало
казаться все более и более очевидным: что если Бог, если он есть, или
какая-то Высшая сила, отвечающая за движение частиц во Вселенной, имеют
хоть малейшее отношение к управлению движением по трассе М-4, то они
против ее путешествия. Все эти проблемы с билетами, поиски соседки, чтоб
присматривал за ее кошкой, потом поиски кошки, чтоб было за кем
присматривать ее соседке, неожиданная протечка крыши, пропажа бумажника,
погода, неожиданная смерть соседки, беременность кошки - все это
напоминало сопровождаемую боем барабанов кампанию обструкции не без
участия божественных сил.
Даже водитель такси, когда ей наконец-то удалось найти это такси,
удивился:
- В Норвегию? А чего вы собираетесь там делать?
И так как она не воскликнула тотчас же: "Любоваться северными
сияниями!" или: "Восхищаться фьордами!" - а даже не нашлась, что ответить
в первый момент, и кусала губы, он заключил:
- Все ясно. Вы едете к какому-то типу, который вас изводит. Знаете что
я вам скажу, пошлите-ка вы его куда подальше. Поезжайте лучше в Тенерифе.
"Это мысль. Тенерифе. Или еще лучше - домой", - мгновенно промелькнуло
у нее в голове.
Глядя из окна такси на беснующееся месиво автомобилей, она думала о
том, что здешняя холодная и гнусная погода, наверное, ерунда по сравнению
с тем, что может ожидать ее в Норвегии.
"Да, в самом деле домой. Дома сейчас, наверно, все покрыто льдом, почти
как в Норвегии; льдом, испещренным гейзерами пара, рвущегося из-под земли,
застывающего в морозном воздухе, а потом оседающего инеем меж застывших
громад Шестой авеню".
Достаточно беглого взгляда на тридцатилетний жизненный путь Кейт, чтобы
безошибочно угадать в ней жительницу Нью-Йорка. Однако она редко бывала
там. Большая часть ее жизни прошла довольно далеко от Нью-Йорка. Она жила
то в Лос-Анджелесе, то в Сан-Франциско или Европе, а пять лет назад
провела некоторое время в беспорядочных блужданиях по Южной Америке,
обезумев от горя после потери своего мужа Люка, попавшего под машину в
Нью-Йорке в тот момент, когда они искали такси. Случилось это вскоре после
их свадьбы.
Ей нравилось считать Нью-Йорк своим домом, думать, что она по нему
скучает, хотя на самом деле единственной вещью, по которой она на самом
деле скучала, была пицца. Не какая-то обычная черствая пицца, а та,
которую вам приносят на дом по вашему заказу. Только такая пицца была
настоящей. Пицца, из-за которой надо выходить из дома, а потом сидеть,
уставившись в стол с лежащей на нем красной салфеткой в ожидании, пока ее
принесут, - это уже не настоящая пицца, сколько бы перцу и анчоусов туда
ни впихнули.
Больше всего ей нравилось жить в Лондоне, если не считать проблемы с
пиццей, сводившей ее с ума. Почему ни в одном ресторане нельзя было
заказать пиццу на дом? Почему никто здесь не понимал, что весь смысл пиццы
именно в том, чтобы ее приносили к тебе домой в картонной коробке еще
тепленькую? В том, как она выскальзывает из оберточной жиронепроницаемой
бумаги, а ты берешь ее ломтики, сложенные вдвое, и поглощаешь прямо перед
телевизором? Что же это за изъян такой у этих англичан с их тупостью,
ленью и гонором, который мешает им вникнуть в такой простой принцип?
Странно, но это была единственная в ее лондонской жизни вещь, с которой
она никак не могла смириться и научиться обходиться без нее, и вот,
примерно раз в месяц, каждый раз, когда она была в особенно мрачном
расположении духа, Кейт звонила в какой-нибудь ресторан-пиццерию и
заказывала самую огромную пиццу, какую только была способна описать; по
существу, пиццу с еще одной пиццей сверху - и сладким голосом просила
принять заказ на дом.
- Что сделать?
- Принять заказ на дом. Разрешите продиктовать адрес...
- Не понимаю. Разве вы не зайдете забрать пиццу?
- Нет. Разве вы не принесете заказ на дом?
- Мм, этого мы не делаем, мисс.
- Не делаете?
- Э... не приносим заказы на дом.
- Не приносите заказы на дом? Я не ослышалась?
Вежливый диалог переходил в отвратительную ругань, где обе стороны
изощрялись в оскорблениях, после которой Кейт обычно ощущала дрожь и
опустошение, правда, наутро ей уже становилось намного лучше. Во всем
остальном Кейт была одним из самых милейших существ, каких вам только
может посчастливиться встретить.
Но сегодняшний день исчерпал весь запас ее терпения.
Началось с того, что они попали в жуткую пробку на шоссе. Показавшаяся
где-то вдали машина с голубой мигалкой сразу все объяснила: впереди
авария; Кейт вдруг стало не по себе, а когда они проезжали мимо, она
пристально смотрела в ту сторону из окна такси.
Когда же они в конце концов приехали в аэропорт, таксист был страшно
недоволен тем, что у Кейт не оказалось нужной суммы без сдачи, и долго
ожесточенно и с раздражением рылся в тесных карманах брюк, пытаясь
отыскать мелочь. Душный воздух сгустился, как перед грозой, и теперь вот,
стоя в главном зале регистрации пассажиров аэропорта Хитроу, Кейт никак не
могла отыскать стойку для вылетающих в Осло.
На мгновение она замерла без движения, ровно и глубоко дыша, стараясь
не думать о Жане-Филиппе.
Таксист угадал: именно Жан-Филипп и был той причиной, по которой она
ехала в Норвегию, но именно поэтому-то ей и не следовало туда ехать. Кейт
думала о Жане-Филиппе, и в голове у нее звенело. Лучше всего, наверное,
перестать думать о нем вообще, а просто ехать в Норвегию, как если бы она
все равно туда ехала, независимо ни от чего. Она страшно удивилась бы,
когда, приехав туда, столкнулась бы с ним нос к носу в гостинице под
названием - ну не важно, - тем, которое он написал ей на карточке, которая
лежала сейчас в боковом кармане ее дорожной сумки.
Вообще она в самом деле была бы очень удивлена, если б застала его там.
Скорее всего вместо него она найдет записку, в которой будет написано, что
его неожиданно вызвали в Гватемалу, Сеул или Тенерифе и что он обязательно
позвонит ей оттуда. Жан-Филипп был самым ускользающим типом из всех, кого
она встречала в своей жизни. В этом смысле он явился кульминацией в ряду
своих предшественников. С тех пор, как желтый "шевроле" отнял у нее Люка,
она странным образом была подвержена каким-то выхолощенным эмоциям,
которые породили в ней встречи с чередой слишком поглощенных собой мужчин.
Она попыталась спрятаться от всех этих мыслей и даже закрыла глаза на
секунду. Как бы она хотела, когда снова откроет их, увидеть прямо перед
собой табличку с надписью "Норвегия" и стрелкой, указывающей направление,
чтоб она могла пойти в ту сторону, не думая больше ни об этом, ни о чем
другом. "Вот так, наверное, возникают религии, - размышляла она. - Теперь
понятно, почему в аэропортах вечно рыскает множество всяких сект в поисках
новообращенных. Они хорошо знают, что люди в высшей степени несчастны и
растерянны и потому готовы последовать за каждым, кто укажет им хоть
какой-то путь".
Кейт снова открыла глаза и, конечно же, была разочарована. Но
неожиданно спустя одну-две секунды длиннющая волна сердитых немцев в
каких-то немыслимых майках желтого цвета для игры в поло, то вздымавшаяся,
то опускавшаяся, в мгновение ока куда-то схлынула, и в образовавшемся
просвете мелькнула стойка регистрации пассажиров, вылетающих в Осло.
Вскинув снова свою дорожную сумку на плечо, Кейт направилась туда.
В очереди к стойке перед ней был всего один человек, у которого,
похоже, были неприятности, - а возможно, он сам олицетворял собой
неприятность.
Это был крупный, внушительных размеров мужчина, хорошо, даже, можно
сказать, квалифицированно сложенный, но в нем было определенно что-то
необычное, что-то такое, что привело Кейт в замешательство. Она даже не
могла сказать, что именно в нем было необычного, кроме одного: он никак не
мог быть включен в перечень вещей, о которых она размышляла. Она
вспомнила, что читала в одной статье, что в главном отделе головного мозга
только семь регистров памяти; следовательно, если в то время, когда
человек думает одновременно о семи вещах, туда попадает еще одна, то одна
из тех семи мгновенно выпадает из его сознания.
Одна за другой в голове у Кейт промелькнули мысли о том, удастся ли ей
попасть на самолет до Осло и не было ли лишь игрой ее воображения то, что
день казался ей каким-то из ряда вон, о служащих авиакомпаний с их
очаровательными улыбками и потрясающим хамством, о магазинах беспошлиной
торговли, в которых вещи должны стоить намного дешевле, чем в обычных
магазинах, но непонятно почему не стоят. И будет ли сумка натирать меньше,
если перевесить ее на другое плечо, и, наконец, вопреки решению не думать
о нем - о Жане-Филиппе, уже одна эта мысль включала в себя сразу семь
подпунктов как минимум.
Стоявший перед ней мужчина, который о чем-то спорил, мгновенно был
вытеснен из сферы сознания.
Лишь объявление о том, что посадка на самолет, вылетающий в Осло,
заканчивается, заставило ее вернуться к ситуации у стойки регистрации.
Мужчина-великан возмущался, что ему не забронировали место в салоне
первого класса. Только что была установлена причина: у него отсутствовал
билет в салон первого класса.
Мужество окончательно покинуло Кейт, внутри у нее все заныло и
заскребло с глухим ворчанием.
Затем выяснилось, что у мужчины вообще нет никакого билета, и тогда
дискуссия плавно перешла в высказывание с нескрываемой ненавистью точек
зрения на внешность служащей авиалиний, ее личные качества, качества ее
матери, а также печальное будущее, несомненно уготованное как ей самой,
так и авиакомпании. Но в конце концов случайно прекратилась, наткнувшись
на актуальную тему: кредитной карточки.
Кредитной карточки у него не было.
Дискуссия возобновилась, на этот раз предметом были чеки и почему
компания отказывалась их принимать.
Кейт долго и бесцельно смотрела на наручные часы.
- Простите, это надолго? - вмешалась она в их спор. - Мне надо успеть
на рейс в Осло.
- Я же занимаюсь с джентльменом. Я буду к вашим услугам буквально через
одну секундочку, - ответила девица.
Кейт кивнула и дала пройти "буквально одной секундочке".
- Дело в том, что самолет вот-вот должен взлететь, - вновь заговорила
она. - У меня только одна сумка, вот билет, место забронировано.
Оформление займет не больше тридцати секунд. Мне очень жаль, что я вас
прерываю, но еще более жаль мне было бы упустить мой самолет из-за
тридцати секунд. Это тридцать настоящих, реально существующих секунд, а не
ваших "буквально тридцати секундочек", из-за которых мы можем тут
заночевать.
Девица за стойкой обратила к Кейт весь глянец застывшей улыбки, но
прежде чем она успела что-то ответить, светловолосый великан огляделся по
сторонам, и присутствующие почувствовали легкое смущение.
- Я тоже хочу лететь в Осло, - медленно произнес он свирепым
нордическим голосом.
Кейт пристально посмотрела на него. Он совершенно не вписывался в
аэропорт или, скорее, аэропорт не вписывался в него.
- Да, но если мы и дальше будем торчать здесь, тогда уж точно не улетит
ни один из нас, - сказала Кейт. - Нельзя ли для начала разобраться с этим
вот? По какой причине он застрял?
Девица за стойкой, изобразив на лице очаровательную дежурную улыбку,
ответила:
- Авиакомпания не принимает чеки. Таковы правила, установленные у нас.
- Ну а я принимаю, - сказала Кейт, хлопнув по стойке своей кредитной
карточкой. - Возьмите с джентльмена плату за билет по этой карточке, а он
вернет мне чеками. - О'кей? - обратилась она к верзиле, смотревшему на нее
с флегматичным удивлением. У него были большие голубые глаза, в которых
было то же выражение, с каким они когда-то смотрели много раз на ледники.
Они были надменными и в то же время ничего не соображающими.
- О'кей? - нетерпеливо повторила Кейт. - Меня зовут Кейт Шехтер. Одно
"ш", два "е", а также "х", "т" и "р". Главное, чтобы они все были здесь, а
уж в каком порядке они окажутся в банке - неважно для них. Они, похоже,
сами никогда этого не знают.
Мужчина медленно и неуклюже еле заметно наклонил голову в знак
признательности. Он стал благодарить Кейт за ее доброту, любезность и
что-то еще, произнесенное по-норвежски, - этого она не поняла; сказал, что
он давным-давно не встречал ничего подобного в своей жизни, что она очень
энергичная и решительная женщина и что-то еще, опять по-норвежски, и что
он теперь у нее в долгу. В заключение он запоздало добавил, что чековой
книжки у него нет.
- Ничего! - вскричала Кейт, твердо решив не отклоняться от намеченного
курса. Порывшись в сумке, она вытащила оттуда листок бумаги, нацарапала
там что-то и сунула его мужчине.
- Вот мой адрес. Вышлите мне туда деньги. В крайнем случае заложите
свою меховую шубу. Просто вышлите и все. О'кей? Видите, я иду на риск,
доверяя вам.
Великан взял у нее клочок бумаги, страшно медленно прочитал то, что там
было написано, затем очень аккуратно сложил его и положил в карман своей
шубы. Он вновь едва заметно поклонился ей.
Кейт внезапно осознала, что служащая ждет, когда она вернет ей ручку,
чтобы заполнить бланк кредитной карточки. Она с досадой пододвинула ручку
девице, протянула ей свой билет и; напустила на себя выражение ледяной
невозмутимости.
Объявили окончание посадки на их самолет.
- Ваши паспорта, пожалуйста, - сказала девица неторопливо. Кейт
протянула ей свой паспорт, а великан заявил, что у него нет паспорта.
- Нет чего? - воскликнула Кейт.
Девица за стойкой перестала вообще как-либо реагировать и сидела,
уставившись в одну точку, предоставив кому-то из них сделать первое
движение.
Мужчина еще раз рассерженно повторил, что паспорта у него нет. Потом то
же самое он уже заорал и с такой силой стукнул кулаком по стойке, что на
ней осталась вмятина от удара.
Кейт забрала свой билет, паспорт, кредитную карточку и снова вскинула
на плечо дорожную сумку.
- Вот теперь я сдаюсь, - сказала она и просто ушла оттуда.
Она знала, что сделала абсолютно все, что только в человеческих силах,
чтобы попасть на самолет, но, видно, этому не суждено было случиться. Она
попросит оставить записку для Жана-Филиппа, в которой сообщит, что не
может приехать, и скорее всего ее записка будет валяться в соседней ячейке
с его собственной того же содержания.
Хоть раз в жизни они будут равны в своем отсутствии.
А теперь надо пойти и успокоиться. Она отправилась на поиски газеты, а
затем места, где можно выпить кофе, но, следуя за соответствующими
указателями, не нашла ни того, ни другого. Потом она никак не могла найти
исправный телефон, чтобы позвонить в гостиницу, где останавливался
Жан-Филипп, и решила вообще покончить с этим аэропортом. Скорее выйти
отсюда, найти такси - и домой, говорила она себе.
Она стала пробираться через зал регистрации к выходу и была уже почти у
цели, но решила вдруг оглянуться назад на стойку регистрации, которая
заставила ее отступить, и как раз в этот момент, когда она туда
посмотрела, стойка взмыла ввысь, и ее поглотил оранжевый огненный шар.
Когда Кейт лежала под кучей бетонных обломков, в полной темноте,
страдая от боли и задыхаясь от пыли, ее, по крайней мере, утешало одно:
значит, ей совсем не показалось, что день сегодня ужасный. Это была
последняя мысль, перед тем как она потеряла сознание.
Общественность пыталась призвать к ответу. Сначала - Ирландскую
республиканскую армию, потом Организацию освобождения Палестины и
министерство газовой промышленности. Британский комитет ядерных ресурсов
поспешил сделать заявление, что ситуация находится под контролем, что есть
лишь один шанс из миллиона, что вообще могла быть какая-то утечка
радиоактивного вещества, и, следовательно, площадка, где произошел взрыв,
станет прекрасным местом для отдыха с детьми и устройства пикников, и в
заключение говорилось, что к случившемуся они не имеют вообще никакого
отношения.
Не было обнаружено ни одной причины взрыва.
Получалось, что стойка взорвалась сама, по своей собственной воле. Было
выдвинуто несколько объяснений, но на самом деле они просто являлись
обычными определениями того же самого процесса, только выражены другими
словами, и имели в основе те же законы, которые в свое время дали миру
выражение "усталость металла". И вот сейчас для объяснения внезапного
самопроизвольного перехода дерева, металла и пластмассы во взрывоопасное
состояние было придумано похожее определение: "нелинейная сверхкритическая
структурная флуктуация", или, если сказать по-другому, как это сделал на
следующий день по телевидению один из заместителей членов совета
министров, "стойке регистрации крайне осточертело находиться там, где она
находилась". Эти слова ему не могли забыть до конца его дней.
Как бывает обычно в подобных случаях, данные о числе пострадавших
приводились самые разные. По одним источникам, число погибших составляло
47, тяжелораненых - 89, в других случаях число это доходило до 63 и 130
соответственно, а максимальная цифра поднималась до 117 погибших, потом
опять намечалась тенденция к снижению при последующих подсчетах.
Окончательные подсчеты позволили установить, что, поскольку все, кого
можно было сосчитать, - сосчитаны, оказывалось на самом деле, что никто не
погиб вообще. Несколько человек были госпитализированы с ушибами, порезами
и травматическим шоком разной степени тяжести, но этим все и
ограничивалось, по крайней мере до тех пор, пока не поступало заявлений о
чьей-либо пропаже.
Это, кстати, был еще один непонятный момент в этом происшествии. Сила
взрыва была достаточно мощной, чтобы превратить значительную часть здания
аэропорта в груду обломков, а при этом все люди, который были в аэропорту,
либо умудрились упасть как-то очень удачно, либо оказались заслонены одной
частью падающей кладки от другой, или же взрывную волну принял их багаж.
Так или иначе, но от багажа почти ничего не осталось. По этому поводу
парламенту были заданы некоторые вопросы, впрочем, не особенно интересные.
Обо всех этих событиях, равно как и о существовании внешнего мира
вообще, Кейт узнала лишь два дня спустя.
А она потихоньку жила в своем собственном мире, где со всех сторон,
насколько только хватал глаз, ее окружали старые сундуки, набитые
воспоминаниями о прошлом, и она рылась в них с величайшим любопытством, а
порой и недоумением. Правда, лишь одна десятая часть сундуков содержала
воспоминания, то радостные, то вызывающие боль и чувство неловкости;
остальные же девять десятых были заполнены пингвинами, что немало поразило
ее. Как только она осознала, что все это было не наяву, ей стало понятно,
что она заглянула в свое подсознание. Она слышала, что считают, будто
человек в своей жизни пользуется только одной десятой частью мозга, а для
чего предназначены остальные девять десятых, пока неизвестно, но
совершенно точно никогда не слышала, что они предназначены для хранения
пингвинов.
Постепенно пингвины, воспоминания и сундуки теряли свои очертания,
превращаясь во что-то белое и расплывчатое, затем во что-то похожее на
белые и расплывчатые стены и, наконец, превратились просто в белые стены
или скорее непередаваемо-гнусного желтоватого или зеленоватого оттенков,
которые составились в комнату.
В комнате царила полутьма. Прикроватная лампочка была включена, но
отвернута книзу, в то же время в комнату сквозь серые занавеси проникал
свет от уличного фонаря, образуя на противоположной стене тени от
находящихся в комнате предметов. Кейт смутно начала догадываться, что одна
из теней - это отражение ее собственного тела, лежащего под отогнутой
белой простыней и светлыми чистыми одеялами. Она с беспокойством
рассматривала его некоторое время, проверяя, все ли на месте, и только
после этого попробовала пошевелить каждой его частью в отдельности.
Сначала правой рукой - с ней вроде было все в порядке. Она была немного
онемевшей и слегка побаливала, но все пальцы она чувствовала, они были
нормальной длины и толщины, сгибались в нужных местах и направлениях.
На минуту ее охватила паника, когда она вдруг не сразу нашла свою левую
руку, но потом увидела, что она лежит поперек живота и каким-то непонятным
образом беспокоит ее. Пару секунд она прислушивалась к разным, достаточно
неприятным ощущениям, пытаясь как-то связать их между собой, и в итоге
обнаружила, что в руке у нее торчит игла. Это ее неприятно поразило. От
иглы тянулась тонкой змейкой длинная прозрачная трубка, зловеще
поблескивая в свете уличного фонаря; она свисала плавным завитком из
полиэтиленового мешка, подвешенного к высокому металлическому штативу. В
первый момент ее охватил ужас при виде этого агрегата, но, присмотревшись
внимательнее, она смутно различила два слова: "Физиологический раствор".
Она снова заставила себя успокоиться и некоторое время лежала не двигаясь,
прежде чем продолжить свое обследование.
Ребра вроде были целы. Она обнаружила несколько синяков, но, судя по
тому, что острой боли не чувствовалось, видимо, ничего не сломано.
Бедренные кости и поясница побаливали, но серьезных повреждений не было
видно. Она попробовала напрячь мышцы голени сначала на правой, потом на
левой ноге. Ей показалось, что лодыжка на левой ноге вывихнута.
Короче говоря, она была в полном порядке, сказала она себе. В таком
случае что она делает в этом месте, которое, судя по трупному оттенку
стен, вне всяких сомнений, является больницей?
Она нетерпеливо приподнялась с постели, и в ту же секунду ее снова
окружили пингвины, повеселив ее еще несколько минут.
Придя в сознание вновь, она решила отнестись к себе с большей заботой и
теперь уже лежала спокойно, чувствуя легкую тошноту.
Она робко тыкалась в свою память за объяснением случившегося. Память
была темной, покрытой пятнами и наплывала на нее мутными, жирными волнами,
как те, что в Северном море. Оттуда всплывали какие-то комья и медленно
составлялись в картину то вздымающегося, то опускающегося аэропорта.
Аэропорт отдавал чем-то противным и вызывал головную боль, а в центре его,
пульсируя как мигрень, было воспоминание о кружащемся потоке света.
Она вдруг все поняла: в зал регистрации аэропорта Хитроу попал
метеорит. На фоне яркой вспышки выделялся силуэт мужчины в меховой шубе,
который, видимо, принял на себя главный удар взрывной волны и немедленно
превратился в облако атомов, которые были вольны разлететься куда им
вздумается. Она содрогнулась от этой мысли. Он был свиреп и заносчив, но
непонятно почему чем-то ей нравился. Было какое-то непонятное достоинство
в его диком, сумасшедшем упорстве. Быть может, это его сумасшедшее
упорство выглядело в ее глазах полным достоинства потому, что напомнило ей
о том, как она сама упрямо пыталась заказать пиццу на дом в чуждом,
враждебном, не-доставляющем-пиццу-на-дом мире, - внезапно пришло ей в
голову. Достоинство - лишь одно из слов, которыми можно определить
состояние протеста против маразматических условностей жизни, но
существуют, наверное, и другие.
Неожиданно на нее нахлынула волна страха и одиночества, но вскоре
схлынула, оставив после себя ощущение спокойствия, расслабленности и
желания посетить туалет.
Если верить ее часам, было начало четвертого, если же верить всему
остальному, была ночь. Может быть, ей следовало позвать медсестру и
сообщить всему миру, что она пришла в сознание. В боковой стене ее комнаты
было окно, в которое был виден тускло освещенный коридор, где стояли
каталка и высокий черный баллон с кислородом. Не считая этих вещей, он был
пуст. Там было совсем тихо.
Осматривая свою маленькую комнатку, она заметила белый деревянный
шкафчик, пару трубчатых стульев из винила и стали, тихо притаившихся в
тени, и белую деревянную тумбочку у кровати, на которой стояла ваза с
одним-единственным бананом. С другой стороны кровати стояла капельница. В
стену с той же стороны была вмонтирована металлическая пластинка с двумя
круглыми ручками и свисающими оттуда старыми бакелитовыми наушниками, а у
изголовья, сбоку от подушки, вился провод, к которому была прикреплена
кнопка звонка. Кейт дотронулась до него, но передумала нажимать.
С ней было все в порядке. Она сама могла найти то, что ей нужно.
Медленно, чувствуя легкую дурноту, она оперлась на локти и, вытащив
ноги из-под простыни, спустила их на пол, который оказался холодным для
них. Почти сразу она подумала, что не следовало бы этого делать, потому
что каждая клеточка ее ног посылала ей потоки сигналов, в которых
совершенно досконально сообщалось, на что была похожа малейшая частичка
пола, к которой они прикасались, как будто речь шла о какой-то странной и
тревожной вещи, доселе никогда в жизни им не встречавшейся. Тем не менее
она все же присела на край постели и заставила свои ноги принять пол как
нечто, к чему они просто обязаны были привыкнуть в ближайшее время.
Больница облачила ее во что-то полосатое и мешковатое. При ближайшем
рассмотрении она нашла, что это не просто что-то мешковатое, а самый
настоящий мешок. Просторный мешок из хлопчатобумажной ткани в белую и
голубую полоску. Сзади он не застегивался, пропуская внутрь прохладные
ночные сквозняки. Чересчур свободные рукава свалились с нее до половины,
обнажив руки. Приблизив руки к свету, Кейт поворачивала их во все стороны,
рассматривая кожу, терла и щипала, особенно вокруг того места, где у нее
торчала игла от капельницы. До этого ее руки всегда были гибкими, а кожа
упругой и гладкой. Но сегодня ночью они были похожи на кусочки цыпленка.
Поочередно, то одной, то другой рукой, она стала растирать предплечья, а
потом снова целенаправленно посмотрела вверх.
Привстав и вытянув руку вперед, она ухватилась за штатив капельницы, и,
так как он качался не так сильно, как она, с его помощью она могла
медленно встать. И вот она уже стояла, чувствуя, как ее высокую стройную
фигуру пошатывает, а через несколько мгновений держала перед собой на
расстоянии вытянутой руки штатив от капельницы, напоминая пастуха,
держащегося за пастуший посох.
С Норвегией у нее не вышло, но, по крайней мере, ей удалось встать.
Штатив катился на четырех маленьких, упрямо разъезжавшихся в разные
стороны колесиках, которые вели себя, как визжащие дети в супермаркете,
но, несмотря на все это, Кейт удалось продвинуть его до дверей. От
проделанных шагов чувство дурноты усилилось, но усилилась также и
решимость не поддаваться этому. Она добралась до дверей, открыла их и,
толкая штатив перед собой, выглянула в коридор.
В левой части коридор сразу заканчивался двумя двустворчатыми дверями с
круглыми окошками-иллюминаторами, которые, по-видимому, вели в более
просторное помещение - может быть, какое-то больничное отделение. А в
правой части коридора было несколько дверей поменьше, он простирался
несколько дальше, прежде чем завернуть за угол. Одна из дверей, может
быть, и была туалетом. А остальные? Ну, это она выяснит, когда пойдет
искать туалет.
Первые две оказались шкафами. Следующий шкаф, правда, был несколько
больше, чем два предыдущих, и там стоял стул, поэтому он, возможно,
считался комнатой, так как большинство людей не любят сидеть в шкафах,
даже медсестры и няни, которым приходится делать многое из того, что
большинству людей не захотелось бы делать. Еще там была куча всяких
мензурок, пакетиков с наполовину свернувшимися сливками для кофе и
старая-престарая кофеварка - все это находилось на маленьком столике и
мрачно просачивалось на номер газеты "Ивнинг стандард".
Кейт взяла газету и попыталась узнать из нее, что же произошло за те
дни, когда она была без сознания. Однако из-за собственного шаткого
состояния и из-за уныло-слипшегося жалкого состояния газеты Кейт смогла
уловить оттуда лишь то, что никто ничего не мог с уверенностью сказать об
этом происшествии. Серьезно пострадавших, судя по всему, не было, не
хватало лишь одной из служащих одной из авиалиний - ее так и не нашли.
Официально инцидент был отнесен к разряду "стихийного бедствия".
"Хорошенькая стихия", - подумала Кейт. Она положила на место газетные
останки и закрыла за собой дверь.
За следующей дверью оказалась такая же палата, как у нее. Рядом с
кроватью стояла тумбочка, а в вазе болтался один банан.
Совершенно точно на кровати кто-то лежал. Она потянула за дверь, но
оказалось, что сделала это недостаточно быстро. К несчастью, что-то
странное привлекло ее внимание, но, хоть она заметила это сразу, она не
могла сразу определить, что именно. Так она и стояла перед полузакрытой
дверью, уставившись в пол, чувствуя, что ей не следует заглядывать еще
раз, но знала, что она все же заглянет.
Она попыталась открыть дверь во второй раз.
В комнате царили мрак и холод. Холод вызвал у нее нехорошие мысли
относительно лежавшего на постели. Она прислушалась. Тишина тоже не
производила особенно приятного впечатления. Это была не та тишина, которая
бывает в комнате человека, спящего здоровым, глубоким сном, а та, в
которой нельзя различить ничего, кроме отдаленного шума машин.
Довольно долго она не решалась войти, застыв в проеме двери,
всматриваясь и прислушиваясь. Ее поразили совершенно необъятные размеры
лежащего, и еще она подумала, как ему, должно быть, холодно под тоненьким
одеялом, которым он накрыт. Рядом с постелью стоял виниловый стул с
ковшеобразным сиденьем и полыми ножками, который утопал в наброшенной на
него меховой шубе, и Кейт подумала, что гораздо правильнее было бы, если
бы шуба была наброшена на кровать и ее холодного владельца.
Наконец, стараясь ступать как можно тише и осторожнее, она вошла в
комнату и подошла к кровати. Там лежал исполинских размеров скандинав.
Даже сейчас, холодный и с закрытыми глазами, он не переставал хмуриться,
как будто все еще был чем-то обеспокоен. Этот факт поразил Кейт своей
безграничной грустью. В жизни у него был вид человека, перед которым без
конца возникали огромные, можно сказать, непреодолимые препятствия, но
видеть, что и за пределами жизни он столкнулся с вещами, которые его
тревожили, было больно.
Ее поразило, что он казался совершенно невредимым. На коже не было ни
одной царапины. Она выглядела грубой и здоровой, или, по крайней мере,
была здоровой до недавнего времени. При более тщательном исследовании
можно было обнаружить сетку очень тонких морщин, из чего следовало, что
ему больше, чем тридцать с небольшим, как она предположила при первом
знакомстве. Он был похож на мужчину, обладающего прекрасным здоровьем, в
прекрасной форме, которому вполне могло быть даже далеко за сорок.
Недалеко от двери, у стены, стояла непонятно откуда взявшаяся здесь
вещь. Оказалось, это автомат по продаже кока-колы. Причем было непохоже,
что он стоял тут всю жизнь: вилка не была включена в сеть, а аккуратная
табличка извещала, что автомат временно неисправен. Было такое
впечатление, будто кто-то просто занес его сюда по ошибке, а теперь,
наверное, ходит и повсюду разыскивает комнату, в которой он мог его
оставить. Его глянцевая красно-белая панель пялилась на комнату, никак не
объясняя своего поведения. Единственная информация, которую он сообщал
внешнему миру, это то, что в отверстие в нем можно было опускать монеты
самого различного достоинства, а в выемке для кружек можно было получить
напиток любой емкости, если бы он был исправен, каковым в данный момент он
не был.
Рядом с автоматом лежал также кузнечный молот, весьма, в свою очередь,
странный.
Кейт почувствовала вдруг, дурноту, комната начала кружиться, а в
сундуках ее подсознания послышалось неутомимое, неугомонное шуршание.
Потом она поняла, что эти звуки не были просто частью ее воображения.
Шум явственно слышался в комнате - от ударов, царапанья и приглушенного
хлопанья крыльев. Шум то нарастал, то стихал - как ветер, но в своем
полубессознательном состоянии Кейт не сразу могла определить, откуда он
исходит. Наконец взгляд ее упал на шторы. Она смотрела на них с
беспокойством и нахмурясь - как пьяный, который силится понять, почему
дверь танцует. Шум шел оттуда. Она нерешительно приблизилась к шторам и
раздвинула их. В окно бился огромный орел с кругами на крыльях. Он
таращился своими огромными желтыми глазами и бешено долбил клювом по
стеклу.
Пошатнувшись, Кейт отпрянула и попыталась выбраться из комнаты. Двери в
конце коридора с окошками, похожими на иллюминаторы, распахнулись, и
оттуда появились две фигуры. Их руки проворно подхватили Кейт как раз в
тот момент, когда она, безнадежно запутавшись в трубках от капельницы,
начала, описывая круги, медленно сползать на пол.
Когда ее заботливо укладывали снова в постель, она была без сознания. А
полчаса спустя появилась фигура поразительно, раздражающе маленького роста
в нелепо сидящем, непомерно большом для нее белом халате, увезла на
каталке мужчину-великана из палаты, а затем через несколько минут
вернулась за автоматом по продаже кока-колы, но Кейт так и не приходила в
сознание.
Она пришла в себя через несколько часов вместе с лучами солнца,
освещавшими комнату. День казался вполне обычным и спокойным, но Кейт все
еще не могла успокоиться.
Некоторое время спустя то же самое солнце ворвалось в окна одного из
домов в Северном Лондоне, и осветило фигуру безмятежно спящего мужчины.
В комнате, где он спал, царили грязь и беспорядок, и даже внезапное
вторжение света не могло ее преобразить. Солнце медленно ползло по одеялу
и простыням, словно боясь наткнуться на что-то, крадучись скользнуло к
краю постели, быстро пробежало по некоторым предметам, встреченным на
полу, робко поиграло с шариками пыли, на мгновение задержалось на чучеле
летучей мыши, висевшем в углу, и убежало.
Из всех его посещений это было самым долгим - оно длилось час или около
того, и за все это время спящая фигура едва ли пошевелилась.
В 11 часов зазвонил телефон, но и тогда спящий никак не отреагировал,
не больше, чем когда он зазвонил без двадцати пяти семь, затем снова без
двадцати семь, опять без десяти семь, а потом непрерывно в течение десяти
минут, начиная с без пяти семь, после чего погрузился в долгое и полное
особого значения молчание, прерванное лишь воем сирены полицейской машины
на близлежащей улице около девяти часов, звуками клавесина XIX века около
девяти пятнадцати и выносом его же судебными приставами в десять с чем-то.
Ни для кого ничего необычного в происходящем не было - люди, которые
приходили сюда, привыкли находить ключ под ковриком около двери, а
человек, который спал, привык спать, не слыша этого. Выражение "спать сном
праведника" к нему, пожалуй, не подходило, если только не имелось в виду,
что засыпал он мгновенно, но одно можно было сказать совершенно
определенно: он спал как человек, который, стоит ему забраться в постель и
выключить свет, не будет растрачивать время попусту, занимаясь всякой
ерундой.
Это была не та комната, которая наводила на мысли о возвышенном.
Людовик XIV, к примеру, нашел бы, что в ней недостаточно солнечно и мало
зеркал - она бы ему совсем не понравилась. Он пожелал бы, чтоб отовсюду
были убраны носки, а также пластинки, а может быть, даже приказал бы сжечь
помещение дотла. Микеланджело испытал бы страшные муки при виде ее
пропорций, которые не только не были величественными, но лишены и
сколько-нибудь заметной гармонии или симметрии, за исключением той, что во
всех частях комнаты содержалось примерно равное количество немытых
кофейных кружек, ботинок и полных до краев пепельниц, которые начинали уже
совмещать свои обязанности друг с другом.
Стены были зеленого цвета почти точно такого оттенка, который заставил
бы Рафаэля Санти скорее откусить себе руку, чем использовать его, а если б
комнату случилось увидеть Геркулесу, то полчаса спустя он вернулся бы
туда, вооружившись судоходной рекой. Короче, это был самый настоящий
притон, которому, по всей видимости, суждено было оставаться таковым до
тех пор, пока владельцем его продолжал оставаться мистер Свлад, или Дирк
Джентли, урожденный Чьелли.
Наконец Джентли пошевелился.
Простыни и одеяла, перекрутившись и спутавшись, обмотались вокруг
головы, но вот откуда-то из середины ложа показалась вылезшая из
постельных принадлежностей рука, и пальцы легкими постукивающими
движениями стали нащупывать что-то на полу. Хорошо зная маршрут, они
удачно обогнули миску с какой-то гадостью, которая стояла там еще со
времен Михайлова дня, и наконец натолкнулись на полупустую пачку сигарет
"Голуаз" без фильтра и коробку спичек.
Пальцы вытряхнули из пачки смятую сигарету, схватили ее вместе с
коробкой спичек и затем начали пробираться ощупью через лес простыней,
скрутившихся в узел у изголовья подобно фокуснику, манипулирующему
платком, из которого должна вылететь стайка голубей.
В конце концов сигарета была засунута в отверстие. Затем зажжена.
Некоторое время казалось, что курит сама кровать, вздымаясь и опускаясь
при каждой затяжке. Она долго и громко кашляла, всю ее сотрясало, и лишь
через какое-то время дыхание стало приобретать более ровный ритм. Таким
путем Дирк "Джентли приводил себя в чувство.
Так он лежал еще какое-то время, ощущая какое-то чувство вины и тревоги
от чего-то, что лежало тяжким грузом на его плечах. С неимоверными
усилиями Дирк поднял себя с постели и через несколько минут прошлепал
вниз.
Из почты на коврике у двери он нашел то же, что и всегда: письмо,
угрожающее в резком тоне забрать у него карточку "Америкэн экспресс",
просьбу зайти за карточкой "Америкэн экспресс", и несколько счетов еще
более истеричного и невероятного характера. Он никак не мог понять, почему
их продолжали ему присылать. Деньги на почтовые затраты казались ему
чем-то стоящим, выброшенным попусту на нечто нестоящее. Покачав головой,
он выразил этим удивление по поводу идиотизма и недоброжелательности,
существующих на свете, пошел на кухню и осторожно приблизился к
холодильнику.
Он стоял в углу.
Кухня была большая и настолько уныло-темная, что даже после включения
света она нисколько не ожила, а просто из темной стала желтой. Дирк уселся
на корточки перед холодильником и внимательно осмотрел краешек дверцы. Он
нашел то, что искал. На самом деле он нашел даже больше того, что искал.
Внизу, между прокладкой и основной частью холодильника, покоился
человеческий волос. Он был прилеплен туда слюной. Дирк вполне ожидал
увидеть его. Он сам прилепил его туда три дня назад. То, чего он никак не
ожидал, был второй волос.
Дирк встревоженно насупился. Второй волос?
Он был прилеплен поперек щели точно так же, как и первый, только
повыше, - но не им. Он принялся рассматривать его более тщательно, вблизи
и даже зашел настолько далеко, что открыл ставни на окнах, чтоб получше
осветить место действия. Дневной свет расчищал себе путь, как команда
полицейских, и то и дело словно спрашивал: "Что здесь происходит?" - по
мере того, как продвигался вглубь комнаты, которая, так же как и спальня,
поставила бы любое существо с эстетическим складом в затруднительное
положение. Как большинство других комнат в доме Дирка, она была большой, с
неясными, как в тумане, очертаниями и абсолютным бардаком. Она просто
издевательски ухмылялась любым попыткам прибрать ее, глумилась над ними и
отмахивалась от них, как от одной из мертвых мух, кучкой лежавших на
подоконнике, на стопке коробок из-под пиццы.
Благодаря свету была установлена природа второго волоса - седой у
корня, он был выкрашен в ярко-оранжевый цвет. Дирк поджал губы и стал
напряженно думать. Ему не особенно потребовалось напрягать свой ум, для
того чтобы понять, кому принадлежал волос, - лишь у одного человека,
регулярно заходившего на кухню, голова выглядела так, словно она
использовалась для извлечения окислов металлов из отходов производства, -
но он должен был проанализировать смысл сделанного им открытия: что мог
означать ее волос, приклеенный к дверце холодильника?
Он означал, что необъявленная война между ним и его уборщицей вступала
в новую, более угрожающую фазу. Дирк подсчитал, что последний раз дверь
холодильника открывалась ровно три месяца назад, и с тех пор каждый из них
был полон мрачной решимости не открывать его первым. Холодильник больше не
стоял, как обычно, на кухне, а скрывался в засаде.
Дирк прекрасно помнил тот день, когда он начал скрываться. Неделю назад
он попробовал прибегнуть к простой уловке, чтобы хитростью вынудить Ленулю
- так звали старую ведьму, и по иронии ее имя рифмовалось со словом
"чистюля" (правда, в этот раз Дирку это не доставило такого удовольствия,
как раньше) - открыть холодильник. Эту уловку Елена очень искусно обошла,
а в итоге она самым ужасным образом-ударила рикошетом по самому Дирку.
Стратегия его была такова: он отправился в ближайший мини-супермаркет и
купил там кое-какие продукты. Ничего особенного: молоко, яйца, бекон, одну
или две пачки шоколадного крема и полфунта масла. Совершенно невинно
оставил их на холодильнике, словно хотел сказать: не засунете ли вы все
это в холодильник, когда выдастся свободная минутка.
Вернувшись домой вечером, он заметил, что на холодильнике ничего не
было. Сердце его подпрыгнуло от радостного волнения. Продукты исчезли! Их
не просто переложили в какое-то другое место, скажем, куда-то на полку,
нет, их вообще нигде не было видно. Должно быть, Елена решила наконец
сдаться и убрала их в холодильник. И, конечно же, она вымыла его после
того, как он наконец был открыт.
В первый, и единственный, раз за все время его сердце наполнилось
теплотой и благодарностью к Елене, он уже собрался открыть холодильник с
чувством облегчения и ликования, как вдруг его восьмое чувство (последний
раз он насчитал их у себя одиннадцать) подсказало ему, что надо быть
очень-очень осторожным и хорошенько подумать сначала, куда Елена могла
деть то, что она вытащила из холодильника.
Какая-то непонятная тревога не давала ему покоя, пока он шел к
мусорному ведру, которое стояло под раковиной. Задержав дыхание, он снял
крышку и посмотрел внутрь. Там он увидел, как, примостившись в ведерочной
прокладке, лежали яйца, бекон, шоколадный крем и полфунта масла. Две
бутылки из-под молока были вымыты и стояли рядом около раковины, в которую
перед этим было вылито их содержимое.
Она все выбросила.
Елена предпочла выбросить продукты, но холодильник не открывать.
Медленно окинул взглядом замызганный, приземистый белый монолит и именно в
этот момент осознал без тени сомнения, что холодильник теперь уже
по-серьезному затаился.
Он приготовил себе густой вязкий кофе и сидел, слегка дрожа. Он даже не
смотрел в раковину, но знал, что, должно быть, бессознательно заметил там
две чистые бутылки из-под молока, и тогда в той части его мозга, которая
была действующей, появилась тревога.
На следующий день Дирк все себе объяснил. Просто он становился излишне
подозрительным. Скорее всего Елена ошиблась, по нечаянности или
небрежности, без всякого злого умысла. Может быть, в тот момент она
предавалась грустным мыслям о приступах бронхита у своего сына, его
капризах или склонности к гомосексуализму или о чем угодно еще, что
регулярно мешало ей вообще либо появиться, либо оставить хоть какой-то
видимый след своего появления. Она была итальянка и, наверное, по
рассеянности приняла его еду за мусор.
Но история со вторым волосом все меняла.
Ибо это доказывало, что, без всяких сомнений, Елена прекрасно понимала,
что она делает. Ни под каким видом она не хотела открывать холодильник
первой, до тех пор пока он сам его не откроет, а он ни за что не хотел
открывать его, пока этого не сделает она.
Очевидно, она не заметила его волос, иначе самым хитрым ходом с ее
стороны было бы просто вырвать его оттуда, таким образом заставив его
думать, что она открывала холодильник. Может быть, ему следовало сейчас
вытащить ее волос в надежде попытаться разыграть то же самое с ней, но уже
сейчас, сидя там, он знал, что почему-то это не сработает и что они попали
в ловушку, вступив в игру неоткрывания холодильника, которая могла довести
их до сумасшествия или погубить.
Он спрашивал себя, не нанять ли ему кого-нибудь, кто бы пришел и открыл
холодильник.
Нет. Он не мог позволить себе никого ни для чего нанимать. Он не мог
даже уплатить Елене за последние три недели. Единственной причиной, почему
он не просил ее уйти, было то, что при увольнении неизбежно пришлось бы
рассчитать, а этого он не в состоянии был сделать. Его секретарша в конце
концов ушла от него сама, найдя себе какое-то достойное занятие в
туристическом бизнесе. Дирк попытался заклеймить ее презрением за то, что
она предпочитала монотонность получения зарплаты - "регулярного получения
зарплаты", - спокойно поправила она его - удовлетворению от работы.
Она хотела было переспросить "чему?", но тут же поняла, что, если
сделает это, ей придется выслушать его ответ, который выведет ее из себя,
и она не сможет удержаться от возражений. Впервые ей пришло в голову, что
единственный способ сбежать - это просто не давать втянуть себя в опоры.
Если она просто ничего не ответит на этот раз, то сможет уйти. Так она и
сделала. И сразу же ощутила свободу. Она ушла. Спустя неделю, находясь
примерно в таком же расположении духа, она вышла замуж за одного стюарда,
обслуживающего кабину в самолете, по фамилии Смит.
Дирк опрокинул пинком ее рабочий стол, который ему же самому пришлось
потом поднимать, когда она не вернулась.
Детективный бизнес был таким же живым, как могила. Никому, казалось, не
требовалось ничего расследовать. Чтобы свести концы с концами, он вынужден
был недавно устроиться в одно место гадать по руке - раз в неделю, вечером
- и чувствовал себя при этом отвратительно. Он мог бы еще вынести это - с
жутким, омерзительным унижением можно так или иначе смириться, и потом он
не слишком привлекал внимание в своей маленькой палатке на задворках бара,
- в общем, он мог бы вынести это, если бы у него не получалось все так
пугающе, нестерпимо успешно. Это заставляло его покрываться потом от
отвращения к себе. Он всячески пытался обмануть, смошенничать, быть
нарочито и откровенно циничным, но все напрасно - все его предсказания,
даже самые нелепые, неизменно сбывались.
Настоящим кошмаром стал для него вечерний визит той несчастной из
Оксфордшира. Пребывая в шаловливом настроении, он посоветовал ей получше
следить за своим мужем, который, как видно из линии брака, слегка ветреный
тип, летун. Выяснилось, что и в самом деле ее муж был
летчиком-истребителем, его самолет пропал во время маневров над Северным
морем буквально недели две назад.
Дирка это очень взволновало, и он, пытаясь найти слова утешения, стал
молоть полную чушь. Он уверен, что муж будет возвращен ей, когда пробьет
час, что все будет хорошо и что со всевозможными вещами все будет в
порядке и все такое. Дама сказала, что это маловероятно, учитывая, что
мировой рекорд по пребыванию в живых на Северном море составляет немного
меньше часа, и, так как за эти две недели не было обнаружено никаких
следов ее мужа, было бы глупо предполагать что-то другое, кроме того, что
он уже мертв, и она старалась привыкнуть к этой мысли, - премного
благодарна. Все это было сказано достаточно резко.
Тут Дирк полностью потерял контроль над собой и понес полную околесицу.
Он сказал, что совершенно явственно видит по линиям на ее руке, что ее
ожидает получение огромной суммы денег, что, конечно же, это не может
принести ей утешение в потере ее дорогого, горячо любимого мужа, но, может
быть, ее хоть чуть-чуть утешит, по крайней мере, то, что он сейчас
находится на небе и в данный момент проплывает на своем кудрявом белом
облачке и прекрасно выглядит в новом комплекте крыльев, и что ему ужасно
неудобно, что он несет такую ужасную ахинею. Не угодно ли ей чаю, водки
или супа?
Дама сказала, что забрела сюда совершенно случайно, что она просто
искала туалет, и сколько она ему должна.
- Это все сплошная тарабарщина, - объяснил Дирк. - Я просто сочинил по
ходу, - сказал он. - Пожалуйста, разрешите принести вам глубочайшие
извинения за то, что я так грубо вторгся в ваше горе, и разрешите
сопроводить вас до... то есть показать вам дорогу до к... Словом,
интересующее вас место, именуемое туалетом, - как выйдете из палатки,
сразу налево.
Дирк был повергнут в уныние этой встречей, а потом просто пришел в ужас
спустя несколько дней, когда услышал, что несчастная женщина буквально на
следующее утро узнала о том, что выиграла по премии Бондз 250.000 фунтов.
Той ночью он провел несколько часов на крыше своего дома, грозил кулаками
темному небу и орал: "Прекрати!" - пока один из соседей не нажаловался в
полицию, что не может уснуть. С диким воем сирены примчалась полицейская
машина и перебудила весь квартал.
А сегодня утром Дирк сидел в кухне и удрученно разглядывал холодильник.
Его упрямый, неистребимый энтузиазм, который всегда придавал ему
уверенности в победе, сегодня был вышиблен из него с самых первых
мгновений историей с холодильником. Его воля оказалась запертой в ней, как
в тюрьме, всего-навсего из-за одного волоса.
"Все, что мне нужно, - это найти какого-нибудь клиента, - решил он. -
Пожалуйста, Боже, если ты есть, хоть какой-нибудь, - подумал Дирк, - пошли
мне клиента. Простого клиента, чем проще, тем лучше. Доверчивого и
богатого. Такого, как вчера". Он забарабанил пальцами по столу.
Сложность была в том, что чем клиент был доверчивее, тем больше был
конфликт у Дирка с лучшей частью его натуры, которая постоянно вставала на
дыбы и стесняла его в самые неподходящие моменты. Дирк частенько угрожал
этой своей лучшей части, что бросит ее наземь и надавит ей коленом на
горло, но она обычно умудрялась взять над ним верх, маскируясь под чувство
вины или отвращения к себе самому, и в этом наряде она способна была
выкинуть его прямо с ринга.
...Доверчивого и богатого. Так, чтобы он смог оплатить некоторые или
хотя бы один, самый невообразимый, выдающийся счет. Он закурил. Клубы дыма
кольцами поднимались вверх, в утреннем свете доходили до потолка и
прилипали к нему.
"Такого, как вчера..."
Он приостановился.
"Как вчера..."
Мир затаил дыхание.
Тихо и осторожно в него заползало ощущение, что где-то что-то было
плохо. Ужасно, непоправимо плохо.
В воздухе рядом с ним молчаливо повисло какое-то несчастье в ожидании,
пока он его заметит.
Он почувствовал дрожь в коленях.
Все, что ему нужно, - это клиент, думал он. Он думал об этом как о
чем-то привычном. В это время, утром, он всегда об этом думал. Но он
забыл, что клиент у него уже есть.
Он, как безумный, в панике взглянул на часы. Почти одиннадцать
тридцать. Он встряхнул головой, пытаясь освободиться от звона в ушах,
истерично кинулся за своей шляпой и широченным кожаным пальто, висевшими
за дверью.
Ровно через пятнадцать секунд он торопливо вышел из дома, опоздав на
пять часов, но двигаясь стремительно.
На минуту Дирк остановился, чтобы подумать, какую стратегию избрать
лучше. Если все взвесите, все-таки лучше будет опоздать на пять часов и
несколько минут, но войти не спеша и уверенно, чем суетливо вбежать,
опоздав ровно на пять часов.
"Надеюсь, я не слишком рано!" - прекрасное начало, но требовалось такое
же прекрасное продолжение, а его он никак не мог придумать.
Может быть, о" сэкономит время, если возьмет свою машину, хотя
опять-таки расстояние совсем невелико, а Дирк обладал очень сильной
предрасположенностью к потере ориентации, когда вел машину. В большой
степени это объяснялось его методом дзэн-вождения, который состоял в том,
чтобы просто найти любую машину, у которой был такой вид, словно она
знала, куда едет, и просто ехать за ней. Результаты были чаще
неожиданными, нежели успешными, но он считал, что этим методом вполне
можно пользоваться уже потому, что хотя бы изредка они были и теми, и
другими одновременно.
Плюс ко всему он совсем не был уверен, что в данный момент машина
исправна.
Это был старенький "ягуар", выпущенный именно в тот период истории
фирмы, когда машины этой марки останавливались на ремонт куда чаще, чем на
заправку, и частенько нуждались в многодневном отдыхе. Размышляя об этом,
он вспомнил, что совершенно точно в машине не было ни капли бензина, и к
тому же у него не было ни наличности, ни этих пластиковых карточек, а
значит, нет и никакой возможности заправиться.
Он отбросил мысль о поездке на машине ввиду ее полной
бесперспективности.
Погруженный в обдумывание того, как лучше поступить, он остановился
купить газету. Часы в газетном киоске показывали 11:35. Черт, черт, черт.
На минуту мелькнула соблазнительная мысль послать все к черту. Взять и
забыть обо всем, будто ничего и не было. Пойти пообедать. В любом случае
дело это не сулит ничего, кроме осложнений. Ведь ясно, все это полный
абсурд. У клиента явно с головой не все в порядке, и Дирк не взялся бы за
это дело с самого начала, если бы не одно очень важное обстоятельство.
Триста фунтов в день плюс расходы.
Клиент согласился на это не торгуясь. А когда Дирк начал обычную
вступительную речь, в которой излагал свои методы, подразумевающие
фундаментальную и всеобщую взаимосвязь всех явлений в мире и вследствие
этого часто приводящие к расходам, которые для непосвященного могли
показаться не имеющими прямого отношения к делу, клиент просто отмахнулся
от этого как от пустяка, не стоящего внимания. Это Дирку в клиенте
понравилось.
Единственное, на чем клиент настаивал в разгар этого почти
сверхъестественного приступа благоразумия, было то, что Дирк обязан,
должен непременно, абсолютно точно, во что бы то ни стало быть у него в
состоянии боевой готовности, способным, если понадобится, немедленно и
действенно отреагировать, без малейшей капли намека на малейшее опоздание,
ровно в 6:30 утра. Как штык.
С этим вот Дирк как раз и хотел разобраться.
Явно, что 6:30 - время, противоречащее всякому здравому смыслу, и
клиент, очевидно, не имел этого в виду всерьез. Почти наверняка, говоря
6:30, он подразумевал 12:00, цивилизованный вариант 6:30, но, если он все
же начнет орать и возмущаться, Дирку ничего не останется, как начать
приводить ему серьезные статистические данные. Не было случаев, чтоб
кто-нибудь был убит до обеда. Ну ни единого. Люди не в состоянии этого
сделать. Чтобы повысить как содержание сахара в крови, так и жажду крови,
необходим хороший обед. Дирк располагал цифровыми данными, служившими
отличным доказательством.
Знал ли Энсти (так звали клиента, это был странный, эксцентричный тип,
которому перевалило за тридцать, с вытаращенными глазами, узким желтым
галстуком и одним из самых больших домов на Лаптон-роуд. Вообще Дирку он
не очень нравился, вид у него такой, будто пытается рыбу проглотить), так
знал ли Энсти, что 67% из опрошенных убийц на вопрос о том, чему они
отдавали предпочтение за обедом, назвали печень и бекон? Что еще 22%
затруднялись при выборе между креветками и омлетом? Итак, 89% угрозы
отпадали сразу, а если подсчитать число любителей салатов и пожирателей
сэндвичей с индейкой и ветчиной и посмотреть, сколько останется тех, кто
мог считать возможным совершение подобного поступка без обеда, то число их
окажется смехотворно малым, граничащим с фантазией.
После двух тридцати, но ближе к трем - вот время, когда вам
действительно следовало начинать проявлять бдительность. Без шуток. Даже в
благоприятные дни. Даже тогда, когда вы не получали угроз убить вас от
незнакомых великанов с зелеными глазами, вам следовало, словно ястребу, не
спускать глаз с людей после того, как они пообедают. Самое опасное время
наступало после четырех, когда на улицы выползают хищные стаи издателей и
агентов, взбесившихся после поглощения ликеров и коктейлей и рыскающих в
поисках такси. Именно это время служит мерилом человеческих качеств. Но
6:30 утра? Ах, да забудьте вы это! И Дирк забыл.
Утвердившись в этом решении, Дирк вышел из газетного киоска на ветреную
холодную улицу и уверенно зашагал прочь.
- Эй, мистер Дирк! Надеюсь, вы соблаговолите все-таки заплатить за
газету, - окликнул его продавец из газетного киоска, робко семеня следов.
- А, Бейтс, ты и твои надежды, - надменно пробурчал Дирк. - Вечно ты
надеешься. И не надоело тебе? Я бы рекомендовал тебе побольше
безмятежности. Жизнь, обремененная несбывшимися надеждами, - тяжелая
жизнь. Плоды ее - горечь и разочарование. Лови, мой милый Бейтс, мгновение
наслаждения и не горюй о том, что не сбылось.
- По-моему, она стоит 20 пенсов, сэр, - спокойно сказал Бейтс.
- Знаешь, что мы сделаем, Бейтс. У тебя есть какая-нибудь ручка? Сойдет
даже шариковая.
Бейтс вытащил ручку из внутреннего кармана и протянул ее Дирку, тот
оторвал от газеты кусочек, на котором стояла цена, и нацарапал над ней:
"ОВД". Он отдал обрывок продавцу из газетного киоска.
- Следует ли мне положить это вместе с остальными?
- Положи туда, куда тебе больше нравится, Бейтс, не бойся доставлять
себе максимум удовольствия. Я разрешаю. А теперь прощай, старина.
- Надеюсь, вы соизволите вернуть мне ручку, сэр.
- Верну, верну, ты, главное, не теряй надежды, мой дорогой Бейтс, -
заверил Дирк. - Сейчас же ее призывают более высокие цели. Радости, Бейтс,
больше радости. Не забивай себе голову ерундой.
Сделав еще один, последний вялый рывок, бедняга поплелся обратно в свой
киоск.
- Надеюсь вскоре увидеться с вами, мистер Дирк, - прокричал он
напоследок, впрочем, без всякого энтузиазма.
Дирк милостиво кивнул вслед удаляющейся спине киоскера, а после этого
поспешил развернуть газету на странице с гороскопом.
"Практически ничего из того, что вы задумаете сегодня, не получится" -
сообщала она без обиняков.
Дирк, выругавшись, шлепнул по газете. Он ни на минуту не мог
согласиться с тем, что вращающиеся обломки скал, отстоящие от нас на
несколько световых лет, могут знать, каким будет для тебя этот день, лучше
тебя самого. Просто так уж случилось, что "Великий Заганза" - его старый
друг, который знал, когда у Дирка день рождения, и всегда писал свою
колонку с совершенно явной целью вывести его из себя. Спрос на газету
уменьшился почти в 12 раз, с тех пор как он взялся за составление
гороскопов, и лишь Дирк и "Великий Заганза" знали почему.
Он продолжал торопливо просматривать газету. Как обычно, ничего
интересного. Много писали о розыске Дженис Смит, служащей авиалиний
аэропорта Хитроу, и о том, как могло получиться, что она вот так просто
куда-то исчезла. В газете была помещена одна из ее самых старых
фотографий, где ей шесть лет, она с косичками и сидит на качелях. Ее отец,
мистер Пирс, чьи слова напечатала газета, утверждал, что на этой
фотографии можно уловить достаточное сходство с его дочерью, но что она
уже очень выросла с тех пор и что обычно она выходит лучше. Дирк
нетерпеливо сунул газету под мышку и зашагал дальше, переключившись
мысленно на гораздо более интересную тему.
Триста фунтов в день плюс расходы.
Он спрашивал себя, как долго, в пределах разумного, конечно, он мог
рассчитывать на то, чтобы поддерживать мистера Энсти в его заблуждениях
насчет того, что его собирается убить существо семи футов роста, лохматое
и щетинистое, с огромными зелеными глазами и рогами, которое имеет
обыкновение размахивать перед его носом различными вещами: каким-то
контрактом, написанным на не поддающемся пониманию языке и подписанным
кровью, а также чем-то вроде косы. У этого существа было еще одно
выдающееся свойство: оно было невидимо для всех, кроме клиента Дирка,
который начисто отметал предположение о том, что это какая-то оптическая
галлюцинация.
Три? Четыре дня? Дирк не был уверен, что ему удастся сохранять
серьезное выражение лица в течение целой недели, но в то же время он
подумывал о том, что надо раздобыть тысячу баксов, чтобы выбраться из этой
истории с холодильником. Он внесет стоимость нового холодильника в список
расходов, не имеющих прямого отношения к расследованию. Так будет лучше
всего. Процесс избавления от холодильника совершенно определенно является
неотъемлемой частью его методов фундаментальной и всеобщей взаимосвязи
явлений.
Он начал даже насвистывать, представив, как приходят и уносят его
старый холодильник, свернул на Лаптон-роуд и очень удивился, увидев там
кучу полицейских машин. И "скорую помощь". Ничего хорошего это не
предвещало. И плохо сочеталось с образом нового холодильника.
Дирк хорошо знал Лаптон-роуд. Это была широкая улица с деревьями по обе
стороны, а террасы поздневикторианского стиля стояли крепко и
уверенно-устойчиво и не одобряли присутствия здесь полицейских машин. Они
не терпели их появления в большом количестве, а если сказать точнее, и
ослепительный свет мигалок выводил их из себя. Обитателям Лаптон-роуд по
душе была такая машина, которая безупречно выглядела, была всего одна и
спокойно ездила то вверх, то вниз по их улице бодро и
благонадежно-респектабельно, придавая таким образом бодрости и
благонадежности также и их имущественным ценностям. Но как только
появились эти мигалки с их бледно-голубым светом - таким, какой бывает,
когда до боли сжимаешь костяшки пальцев, - от него бледнели не только
аккуратные кирпичные стены, но и сами ценности, скрытые за стенами.
За окнами, ослепленные голубыми вспышками, появлялись встревоженные
лица.
Поперек улицы - три полицейские машины, способ парковки, сильно
выходящий за рамки общепринятого. Это был мощный сигнал миру, означающий,
что главное действующее лицо здесь и сейчас - Закон и чтоб все остальные,
у которых были здесь какие-то дела, убирались подальше с Лаптон-роуд.
Дирк, спеша, стремительно поднимался вверх по улице, чувствуя, как
противно выступает пот под его тяжелым кожаным пальто. Прямо перед его
носом вырос полицейский констебль с раскинутыми в стороны руками, словно
изображал шлагбаум, но Дирк снес это заграждение потоком слов, которому
констебль не смог сразу дать отпор. Дирк на всех парах двинулся к дому.
У входа его остановил другой полицейский, и только он собрался изящно и
ловко взмахнуть перед ним карточкой "Марк и Спенсер", давно уже
недействительной, - он столько раз тренировался это делать перед зеркалом
в те долгие вечера, когда нечем было заняться, - как полицейский вдруг
обратился к нему с вопросом:
- Эй, вы случайно не Джентли?
Дирк бросил на него настороженный взгляд. Он издал какой-то хрюкающий
звук, который в зависимости от обстоятельств мог означать и да, и нет.
- Тут шеф вас хотел видеть.
- В самом деле? - переспросил Дирк.
- Я узнал вас по его описанию, - ухмыльнулся полицейский, оглядывая его
с ног до головы.
- Вообще вашу фамилию он произносил в такой манере, которая кое-кому
могла бы показаться оскорбительной. Он даже выслал Ищейку Боба с машиной с
целью вашей поимки. Сразу могу сказать по вашему вполне пристойному виду,
что ему не удалось вас найти. Те люди, которых Боб Ищейка находил - что
случалось достаточно часто, - они, знаете ли, выглядели не лучшим образом,
когда он их приводил. Просто хотели с вашей помощью прояснить кое-какие
вопросы - только и всего. Вам лучше войти в дом. Лучше вам, чем мне, -
спокойно добавил он.
Дирк окинул взглядом дом. Окна была закрыты сосновыми ставнями.
Несмотря на то, что во всем остальном дом оставлял впечатление прекрасно
ухоженного, несомненно богатого и благополучного, его закрытые ставни не
давали избавиться от ощущения какого-то внезапного крушения.
Как-то странно было, что из подвала доносилась какая-то музыка, вернее,
один и тот же музыкальный отрывок, звучавший так, словно что-то билось обо
что-то с глухим шумом, и без конца повторяющийся. Судя по всему, застряла
иголка на пластинке, и Дирк недоумевал, почему никому не приходило в
голову выключить проигрыватель или, по крайней мере, передвинуть иголку,
чтобы пластинка играла дальше. Песня казалась смутно знакомой, и он решил,
что, должно быть, как-то слышал ее по радио, но что это была за песня,
вспомнить так и не мог. Слова были, кажется, такие:
Ты не тронь ее, не тронь...
Ты не тронь ее, не тронь...
- ну и так далее.
- Не спуститесь ли в подвал? - с безразличным выражением сказал
полицейский, будто это было первое, что может прийти в голову любому
находящемуся в здравом уме.
Дирк едва кивнул ему и быстро стал подниматься по ступенькам, которые
вели к входной двери, слегка приоткрытой. Он гордо вскинул голову, зябко
передернул плечами, пытаясь унять внутреннюю дрожь.
Вот он наконец вошел в дом.
В прихожей все говорило о роскоши и достатке, наложившихся на
студенческие вкусы и привычки. Пол деревянный, покрытый толстым слоем
полиуретана, стены - белого цвета, везде греческие коврики, впрочем
довольно дорогие. Дирк готов был держать пари (однако в случае проигрыша
платить собирался едва ли), что при более тщательном исследовании дома
могли обнаружиться, не говоря уже о других темных тайнах, пятьсот акций
"Бритиш телекомп" и полное собрание альбомов Дилана, последний был -
"Кровавые следы". В холле был еще один полицейский - совсем молоденький
мальчик, который стоял, привалившись к стене и трогательно прижав к животу
каску. Лицо бледное и потное. Безучастно посмотрев на Дирка, он кивком
указал на ступеньки в подвал.
Все те же звуки снова и снова:
Ты не тронь ее, не тронь...
Ты не тронь ее, не тронь...
Желая найти выход бушевавшей ярости, он оглядывался вокруг, ища
что-нибудь, что можно было швырнуть или сломать. Как хотелось бы ему
отрицать, что увиденное случилось по его вине. Но до тех пор пока
кто-нибудь не докажет обратное, он чувствовал" что не мог это отрицать.
- Эй, давно здесь стоишь? - рявкнул Дирк.
Юному полицейскому пришлось собраться с силами, прежде чем он смог
ответить.
- Мы приехали с полчаса назад, - промямлил он. - Ну и утречко выдалось
- нечего сказать. Столько беготни.
- Не надо мне рассказывать про беготню, - отсутствующе произнес Дирк.
Он заставил себя пойти вниз.
Ты не тронь ее, не тронь...
Ты не тронь ее, не тронь...
Внизу был узкий коридор. Он упирался в дверь, которая была взломана и
еле-еле держалась на петлях. За дверью - очень большая комната. Дирк уже
было собрался войти в нее, как вдруг прямо перед ним возникла человеческая
фигура и преградила ему путь.
- Прискорбно, что ты оказался замешанным в это дело, - произнесла
фигура. - Мне очень жаль. Не скажешь ли, какое отношение ты имеешь ко
всему этому, так, чтоб мне стало ясно, отчего именно мне так неприятно.
Дирк в изумлении уставился на узкое выхоленное лицо.
- Джилкс? - удивился он.
- Что ты стоишь как этот, как его - ну, который похож на тюленя, но не
тюлень? Гораздо хуже. Такие большие и все время ревут. Дюгонь. Ну так что
ты стоишь здесь как удивленный дюгонь? Почему этот... - Джилкс жестом
показал в комнату позади себя, - почему этот... мужчина, который там,
написал твою фамилию и телефон на конверте, набитом деньгами?
- А сколь... - хотел было спросить Дирк. - А как ты, Джилкс, оказался
здесь, могу я узнать? Что ты делаешь так далеко от Фенса? Весьма удивлен,
что ты чувствуешь себя несколько обескураженным.
- Триста фунтов, - ответил Джилкс. - За что?
- Может быть, ты позволишь мне поговорить с моим клиентом, - сказал
Дирк.
- С твоим, м-м, клиентом? - с мрачной ухмылкой спросил Джилкс. - Ну что
ж. Хорошо. Почему бы тебе в самом деле не поговорить с ним? Мне было бы
очень интересно послушать, что тебе надо ему сказать.
Он неуклюже посторонился и пропустил Дирка в комнату.
Дирк сосредоточился и вошел в комнату, постаравшись сохранять
самообладание, которое продлилось чуть больше секунды. Большая часть его
клиента сидела, удобно устроившись на стуле перед проигрывателем. Стул
находился в оптимальном положении для слушания музыки - вдвое дальше от
колонок, чем расстояние между ними. Такое расположение считается идеальным
для стереозвучания.
В целом казалось, он чувствует себя свободно и расслабленно, сидя
скрестив ноги перед столиком с недопитой чашкой кофе. Ужасным же было то,
что его голова аккуратно помещалась прямо посередине пластинки, которая
крутилась на проигрывателе, а тонарм попеременно то прижимался к шее, то
снова отклонялся назад к нарезке на пластинке. Проделывая в своем вращении
полный круг, каждые 1,8 секунды голова, казалось, обращала на Дирка
взгляд, полный упрека, как бы говоря: "Вот видишь, что бывает, если не
прийти вовремя, как я тебя просил", - потом она снова поворачивалась к
стене, кружилась дальше, а повернувшись к Дирку, смотрела на него с еще
большим упреком.
Ты не тронь ее, не тронь...
Ты не тронь ее, не тронь...
Комната закачалась, и Дирк ухватился за стену, чтобы остановить ее.
- А не просил ли клиент оказать ему какую-нибудь особую услугу? - очень
тихо спросил Джилкс за его спиной.
- Да так, м-м, совершенный пустяк, - еле выдавил из себя Дирк. -
Ничего, что может быть связано со всем этим. Нет, он, м-м, не упоминал
ничего подобного, ни в коем случае. Послушай, я вижу, ты занят, лучше
всего мне забрать свой гонорар и уйти. Ты ведь говорил, что он где-то
оставил его для меня?
Сказав это, Дирк рухнул на плетеный стульчик, который тут же
развалился.
Джилкс вернул его в вертикальное положение и прислонил к стенке. Он
быстро вышел из комнаты и вернулся с кувшином воды и стаканом на подносе.
Он налил воды в стакан и вылил ее на Дирка.
- Лучше?
- Нет, - пролепетал Дирк. - Можешь ты хотя бы выключить этот
проигрыватель?
- Не могу. Это обязанность судебных экспертов. Я не имею права ни До
чего здесь дотрагиваться, пока не приедут эти умники. Кстати, вот,
кажется, и они. Сходи подыши во двор, чтобы очухаться. Только держись за
ограду, я не могу с тобой идти, слишком мало времени. И постарайся
выглядеть не таким зеленым, этот цвет тебе не идет.
Ты не тронь ее, не тронь, тронь, тронь...
Ты не тронь ее не тронь, тронь, тронь...
Джилкс выглядел раздраженным и усталым, он собрался пойти встретить
вновь прибывших, чьи голоса были слышны на первом этаже, но остановился,
чтобы посмотреть на неутомимо, без остановки поворачивавшуюся голову на
пластинке.
- Ты знаешь, - сказал он через несколько секунд, - эти наглые
показушные самоубийства у меня уже вот где сидят. Они специально это
делают, чтобы вывести из терпения.
- Самоубийство? - переспросил Дирк.
Джилкс оглянулся на него.
- На окнах железные решетки в полдюйма толщиной, - объяснил Джилкс, -
дверь закрыта изнутри, в замке до сих пор торчит ключ. Мебель придвинута к
двери. Французские окна, которые выходят в сад, закрыты на врезанные
дверные задвижки. Потайного хода не обнаружено. Если это убийство, то
убийце потребовалось бы порядочно повозиться здесь перед уходом, чтобы
проделать чертовски утомительную работенку стекольщика. Если не считать
того, что шпатлевка старая и нанесена сверху, на старый слой.
Нет, отсюда никто не выходил и никто не вламывался сюда, кроме нас, а в
том, что убивали не мы, я совершенно уверен.
Я не собираюсь торчать тут, попусту теряя время из-за этого типа. Это
скорее всего самоубийство, разве что более сложный случай, чем обычно. Я
думаю все-таки сам пока заняться покойником, чтоб сэкономить время
полиции. Знаешь что, - решил он, мельком взглянув на часы, - у тебя есть
десять минут. Если за это время тебе удастся состряпать более-менее
правдоподобную версию того, как он все это проделал, чтоб я мог переписать
это в свой отчет, я позволю тебе забрать улику, содержащуюся в конверте,
минус 20%, которые наставлю себе в качестве компенсации за моральный
ущерб, связанный с тем, что я сдерживался, чтоб не дать тебе в челюсть.
Какой-то момент Дирк колебался, говорить ли ему о том, что его клиент
уверял, будто к нему наведывался свирепый косматый великан с зелеными
глазами, непонятно как к нему попадавший - из ничего и ниоткуда - и
вопивший о каких-то контрактах и обязательствах, размахивая перед ним
косой со сверкающим острием, но, поразмыслив, решил не говорить.
Ты не тронь ее, не тронь...
Ты не тронь ее, не тронь...
Наконец он начал закипать. До этого он никак не мог как следует
раскипятиться от негодования на себя из-за смерти клиента потому, что ноша
эта была слишком тяжела и ужасна, чтобы ее вообще можно было вынести. Но
теперь его унизил Джилкс, а он самым жалким образом растерялся, потерял
душевное равновесие и не смог дать ему отпор - и вот теперь-то все в нем
наконец закипело.
Он резко повернулся и пошел прочь от своего мучителя, направившись во
внутренний дворик, чтобы остаться там наедине со своим кипением.
Дворик был мощеный, он находился за домом, куда совсем не проникал
свет, так как он был огорожен высокой стеной, относившейся к самому дому,
и еще одной стеной какого-то промышленного здания, которая упиралась в
заднюю часть дома. Посередине дворика неизвестно для чего стояли солнечные
часы. Если бы на них попадал какой-то свет, вы бы узнали, что было около
двенадцати дня. А так они гораздо больше пригодились птицам, которые
использовали часы как насест. Еще там было несколько горшков с растениями
весьма унылого вида.
Дирк запихнул себе в рот сигарету и в своем неистовом состоянии разжег
ее чуть не до половины.
Ты не тронь ее, не тронь...
Ты не тронь ее, не тронь...
Продолжало назойливо нестись из дома.
От соседних домов с садами дворик с обеих сторон отделяла садовая
ограда. Тот, что был слева, не отличался по размерам от внутреннего
дворика, а сад справа был гораздо больше. Везде царил дух образцового
содержания. Ничего помпезного или кричащего, просто во всем чувствовалось
благополучие и создавалось впечатление, что поддержание домов в этом
состоянии не составляет никакого труда, происходит как бы само собой.
Особенно образцовый вид был у дома справа; казалось, его кирпичную кладку
только недавно подновили, а на стекла заново навели глянец.
Дирк набрал побольше воздуха в легкие и мгновение стоял так, пристально
глядя в небо, вернее, в то, что от него оставалось, поскольку оно все было
серое и подернутое дымкой. Из-за облаков показалось какое-то одинокое
темное пятнышко. Дирк некоторое время наблюдал за ним, довольный уже тем,
что мог сосредоточить свое внимание на чем-то другом, кроме тех ужасов,
которые увидел в комнате, откуда только что вышел. До него смутно
доносились звуки шагов то входивших, то выходивших людей, он догадывался,
что там сейчас производились всевозможные измерения, а также делались
фотоснимки и осуществлялась тщательная скрупулезная работа снятия головы с
пластинки.
Ты не тронь ее, не тронь...
Ты не тр...
Кто-то поднял ее наконец с пластинки, и выматывающая всю душу,
непрерывно повторяющаяся фраза стихла, и слышался лишь мирно проплывавший
в полуденном воздухе приглушенный звук работающего телевизора.
Дирк, правда, с трудом воспринимал происходящее вокруг. Гораздо
явственнее он слышал оглушительный, непрекращающийся стук от ударов у себя
в голове, которые должны были означать приступы чувства вины. Нет, это
были совсем не те звуки, приходящие откуда-то издалека, как фон, которые
связаны с ощущением вины за то, что вот уже скоро конец двадцатого века, а
он все еще жив, к этому-то Дирк привык и знал, как находить на них управу.
Тот стук, совершенно невыносимый и ужасный, который он слышал и данный
момент, имел единственный и конкретный смысл: "В том ужасном, что
случилось здесь, страшная вина именно и конкретно одного человека, и этот
человек - я". Никакие другие умственные движения в его голове не могли
заглушить стука этого жуткого, перекрывающего все остальное, маятника.
БАМ, слышал он вновь, В-З-З-З, БАМ, снова и снова, БАМ, БАМ, БАМ.
Он попытался вспомнить мельчайшие подробности из того (БАМ), что
говорил ему его последний клиент (БАМ, БАМ), но это было практически
невозможно (БАМ) из-за всего этого грохота (БАМ). Этот человек говорил
(БАМ), что - Дирк сделал очень глубокий вдох - (БАМ) его преследовало
(БАМ) какое-то (БАМ) громадных размеров лохматое чудобище с зелеными
глазами, вооруженное какой-то косой.
БАМ!
Тогда Дирк посмеялся про себя над всем этим.
БУМ, БАМ, БАМ, БУМ, БАМ, БАМ!
И подумал: "Ну и придурок".
БУМ, БАМ, БАМ, БУМ, БАМ, БАМ!
Коса (БАМ) и контракт (БАМ).
Клиент не знал, не имел представления, что за контракт имелся в виду.
"Ну еще бы", - подумал тогда Дирк (БАМ).
Но он смутно догадывался, что этот контракт имел какое-то отношение к
картофелю. С этим была связана одна немного запутанная история (БАМ, БАМ,
БАМ).
В этом месте он с серьезным видом наклонил голову (БАМ) и поставил
галочку в блокноте, который обычно всегда лежал (БАМ) у него на письменном
столе специально для этих целей - а именно: чтобы ставить там галочки по
поводу того, что требовало особенного внимания (БАМ, БАМ, БАМ). В тот
момент он, помнится, еще похвалил себя за то, что дал понять клиенту, что
зафиксировал момент с картофелем в своих записях.
БАМ, БАМ, БАМ, БАМ!
Господин Энсти сказал, что более подробно о картофеле он расскажет
Дирку, когда тот придет выполнять задание.
И Дирк пообещал ему (БАМ) тогда, легко (БАМ), небрежно (БАМ),
изящно-непринужденно помахав рукой (БАМ, БАМ, БАМ), что будет у него в
шесть тридцать утра (БАМ), так как срок оплаты контракта истекал в семь
часов.
Дирк вспомнил и то, что в своих записях он сделал также пометку:
"Картофельный контракт истекает в 7:00" (БА...).
Он не мог больше вынести весь этот стук и звон. Разве его вина, что так
все произошло? А разве нет? Конечно его. Он это сознавал. Но все дело в
том, что он не в состоянии был одновременно винить себя и пытаться
разобраться в том, как все произошло, что, собственно, являлось его целью
в данный момент. Он должен, обязан докопаться до самых истоков этого
кошмарного (БАМ) происшествия, а для этого ему во что бы то ни стало
необходимо было как-то избавиться от этого жуткого грохота.
Его охватил дикий приступ ярости, как только он со всей ясностью
осознал всю неприятность своего положения и несчастную свою судьбу. Он
ненавидел этот чистенький, ухоженный дворик. Он ненавидел весь этот маразм
с солнечными часами, все эти аккуратненько покрашенные окна, эти
омерзительно ровненькие крыши. Как бы ему хотелось свалить все не на себя,
а на всю эту покраску, до тошноты безукоризненно ровные камни, которыми
был вымощен дворик, на эту совершенно невыносимую мерзость свежеотделанной
кирпичной кладки.
- Простите...
- Что? - Он обернулся, застигнутый врасплох неожиданным вторжением в
его яростные разборки с самим собой тихого вежливого голоса.
- Вы имеете какое-то отношение к?.. - Женщина показала легким, плавным
движением в направлении всего того неприятного, что было связано с
полицейским кучкованием и нижними этажами соседнего с ней дома. На
запястье у нее был браслет красного цвета, подобранный в тон оправы очков.
Она стояла за садовой оградой дома, что был справа, и смотрела с легкой
неприязнью и обеспокоенностью.
Дирк пристально и свирепо посмотрел на нее, не сказав ни слова. Лет
сорока, хорошо одетая, она обладала свойством мгновенно и безошибочно
создать у вас представление о том, кем она являлась.
У нее вырвался вздох, выдававший озабоченность.
- Я понимаю, может быть, конечно, все это ужасно и прочее, - сказала
она. - Но, вы думаете, это надолго? Мы просто решили вызвать полицию,
потому что уже на стенки лезли от этой ужасной пластинки. Все это
слегка...
Она бросила на него взгляд, в котором была молчаливая просьба, и Дирк
решил, что во всем виновата она. Во всяком случае, до того момента, когда
он во всем разберется, вполне можно было свалить все на нее. Она
заслуживала этого уже хотя бы потому, что носила такой браслет.
Не сказав ни слова, он повернулся к ней спиной и унес свою ярость
обратно в дом, где она, застывая, превращалась во что-то твердое и
действенное.
- Джилкс! - позвал он. - Твоя версия вызывающего и дерзкого
самоубийства. Она мне нравится. И вполне устраивает меня. Кажется, я даже
знаю, как этот хитрый сукин сын осуществил его. Принеси мне ручку и
бумагу.
Театрально усевшись за фермерский стол вишневого дерева, находившийся в
глубине комнаты, он ловко набросал схему событий, в которых были
задействованы ряд кухонной и прочей домашней утвари, качающиеся
осветительные приборы, расписал хронологию происходящего и привязал все к
такому жизненно важному факту, что проигрыватель был японского
производства.
- Это должно понравиться твоим ребятам из судебной экспертизы, -
поспешил он уверить Джилкса.
Ребята пробежали глазами его план, вникли в суть, зафиксировали
ключевые моменты и остались ими довольны. Все было просто, неправдоподобно
и точно в таком духе, который непременно-должен понравиться следователю,
которому нравились те же праздники в Марбелле, что и им.
- Если только, - заметил Дирк мимоходом, - вас не заинтересует та
версия, что покойный заключил контракт с неким потусторонним агентством,
срок уплаты по которому истекал сегодня.
Ребята из судебной экспертизы переглянулись и дружно замотали головами.
Весь их вид красноречиво говорил о том, что утро и так выдалось тяжелое, а
новая тема только прибавит лишних трудностей в деле, с которым они могли
покончить еще до обеда.
Дирк удовлетворенно пожал плечами, вытащил причитавшуюся ему долю из
конверта-улики и, кивнув на прощание полицейским силам города, направился
вверх по лестнице к выходу.
Уже в прихожей его вдруг осенило, что шум работающего телевизора,
который он услышал, когда находился во дворике, заглушали назойливые звуки
заевшей пластинки. Теперь же, к его удивлению, он осознал, что телевизор
работает где-то наверху, в доме. Быстро посмотрев по сторонам, чтобы
убедиться, что его никто не видит, он поставил ногу на нижнюю ступеньку
лестницы, которая вела на верхние этажи дома, бросив туда изумленный
взгляд.
Лестница на второй этаж была устлана дорожками из какого-то простого,
подобранного со вкусом материала типа рогожи. Дирк медленно поднимался по
ступенькам, встретив на лестничной площадке второго этажа глиняный горшок
с какими-то большими, со вкусом высушенными штуковинами, и заглянул в
комнаты, находившиеся на этом этаже. В комнатах все было также со вкусом и
высушено.
Лишь в одной из спален, большей, были признаки того, что ею
пользовались. Дизайн явно был продуман так, чтобы дать возможность
солнечному свету поиграть на изящно составленных букетах цветов и одеялах,
набитых чем-то похожим на сено, но в то же время чувствовалось, что носки
и использованные бритвенные головки назло дизайну постепенно начали
завладевать этой комнатой. Здесь сразу же угадывалось отсутствие
какого-либо женского начала - такое же ощущение у вас возникает при виде
того места на стене, где недавно висела картина, после того как ее сняли.
Во всем был отпечаток неуюта и уныния, а накопившаяся бог знает с какого
времени грязь под кроватями просилась, чтоб ее убрали.
В ванной, примыкавшей к спальне, над раковиной на стене висел золотой
диск за продажу пятисот тысяч пластинок под названием "Горячая картошка" в
исполнении группы "Кулачный бой и третья степень Ку-ку". Дирк смутно
припоминал, что читал когда-то интервью с солистом этой группы (группа
состояла всего из двух человек, одним из которых был солист) в газете
"Санди". Когда ему задали вопрос относительно названия группы, он сказал,
что с этим связана одна интересная история, однако, как выяснилось, ничего
интересного, "Каждый волен понимать его так, как ему хочется", - добавил
он, пожав плечами, сидя на софе в офисе своего менеджера, расположенного
на одной из улиц, отходящих от Оксфорд-стрит.
Дирк помнил, как в тот момент он мысленно представил себе журналиста,
вежливо кивающего в ответ и записывающего все это. В животе у него
возникло какое-то мерзкое ощущение, которое ему удалось в конце концов
заглушить джином.
"Горячая картошка..." - думал Дирк. Когда он разглядывал диск в золотой
рамке, висевший перед ним, его вдруг осенило, что пластинка, на которой
покоилась некоторое время назад голова мистера Энсти, очевидно, была
именно эта. Горячая картошка. Не тронь ее.
Что бы это значило?
Каждый понимает это так, как ему хочется, вспомнил Дирк с неприятным
чувством.
Он вспомнил еще одну вещь из этого интервью: Пейн (так звали солиста
группы "Кулачный бой и третья степень Ку-ку") рассказал, что словами для
песни послужил обрывок разговора, нечаянно услышанного им или кем-то еще в
поезде, самолете, сауне или в каком-то другом месте, и они практически
ничего в нем не меняли. Дирку интересно было, как изобретатели текста
песни почувствовали бы себя, если б им пришлось услышать эти слова
повторенными в тех обстоятельствах, которым он сам недавно был свидетелем.
Он стал более внимательно рассматривать наклейку посередине золотого
диска. В верхней строке стояло просто "АРРГХ!", а в нижней перечислялись
авторы - "Пентагон, Малвил, Энсти".
Малвил было, по-видимому, имя второго члена группы "Кулачный бой и
третья степень Ку-ку", того, кто не был солистом. На деньги, полученные за
то, чтоб его имя стояло на этом сингле-бестселлере, Энсти скорее всего и
купил этот дом. Когда Энсти говорил с ним о контракте, связанном с
"Горячей картошкой", подразумевалось, что Дирку известно, о чем шла речь.
Дирк же принял тогда все это за полную чушь. Было очень легко
предположить, что тот, кто несет чушь насчет монстров с зелеными глазами и
косами, точно так же может нести чушь, говоря о картошке.
Дирк вздохнул про себя, ощутив чувство стыда. Ему вдруг показалась
невыносимой та симметричность, с которой диск был прикреплен к стене. Он
слегка сдвинул его так, чтобы он висел не так симметрично, под более
человеческим углом. Когда он это делал, из рамки, в которую был вставлен
диск, выпал конверт и спорхнул на пол. Дирку не удалось поймать его на
лету. Выругавшись неподобающим образом, он наклонился, чтобы поднять его.
Это был большущий конверт из плотной, очень дорогой бумаги кремового
цвета; небрежно распечатанный, а затем вновь запечатанный клейкой лентой.
По всей видимости, его распечатывали и вновь заклеивали несколько раз - об
этом можно было догадаться по тому, что на нем стояло несколько разных
фамилий, которым он в свое время был адресован, - фамилии последовательно
зачеркивались и ниже ставились новые.
Последним в этом списке стояло имя Джефа Энсти. Во всяком случае Дирк
предполагал, что оно было последним, поскольку оно было единственным,
которое не было вычеркнуто жирной линией. Дирк стал внимательно
вглядываться в другие имена, пытаясь разобрать хотя бы некоторые из них.
Что-то зашевелилось в памяти при виде двух фамилий, которые ему почти
удалось разобрать, но конверт требовал от него более тщательного
исследования. Он все время собирался купить себе лупу, с тех пор как стал
детективом, но так и не купил. У него не было даже перочинного ножика,
поэтому, хоть и с неохотой, но он решил, что самым благоразумным будет
пока что засунуть его в один из самых глубоких внутренних карманов пальто
и продолжить исследование позже, когда он будет в полном уединении.
Он еще раз заглянул за рамку, окаймлявшую золотой диск, чтобы
убедиться, не обнаружатся ли там еще каких-нибудь находки, но ожидания его
не оправдались, и тогда он покинул ванную комнату и продолжил свое
исследование оставшейся части дома.
Во второй спальне было прибрано, но вид у нее был нежилой. Ею никто не
пользовался. Кровать из соснового дерева с пуховым одеялом и старый
обшарпанный комод, который, чтобы придать ему более приличный вид,
опускали в чан с кислотой, - вот и все убранство этой комнаты. Дирк
потянул за дверь, которая тут же за ним захлопнулась, и стал подниматься
по маленькой, покрашенной в белый цвет лесенке, которая вела в мансарду,
откуда доносился голос Багс Банни.
На самом верху лестница заканчивалась малюсенькой лестничной клеткой. С
одной стороны ее помещалась ванная комната, настолько микроскопических
размеров, что пользоваться ею лучше было, стоя снаружи и засовывая внутрь
по очереди ту конечность, которую моешь в данный момент. Дверь в ванную не
закрывалась - мешал шланг зеленого цвета, тянувшийся от крана с холодной
водой дальше вниз, по полу, через всю лестничную площадку в ту
единственную комнатку, которая была в этой верхней части дома.
Это была чердачная комнатка с таким низким, скошенным потолком, что с
трудом можно было отыскать местечко, где смог бы разогнуться даже человек
среднего роста.
Дирк стоял, скорчившись в дверном проеме, заранее нервничая от того,
что могло предстать его взору, и разглядывал внутренность комнаты. Кругом
была страшная грязь и вонь. Шторы были задернуты, пропуская ничтожное
количество света в комнату, так что единственным источником его в комнатке
были трепещущие отблески от включенного телевизора, в котором метался
кролик из мультфильма. Незастеленная кровать с полусырыми, скрученными,
словно веревки, простынями стояла под самым потолком. Часть стен и
приближающиеся к вертикальным участки потолка были оклеены картинками из
журналов, вырезанными кое-как.
В вырезках не было заметно какой-либо общей темы или идеи, которая бы
их объединяла. Рядом с фотографиями сверкающих немецких автомобилей можно
было увидеть весьма вызывающую рекламу бюстгальтеров, а также чрезвычайно
неровно вырезанную картинку пирога с фруктовой начинкой, обрывки рекламы
социального страхования и разные другие вырезки, вид и содержание которых
говорили о том, что их отбирали и лепили с вялым и тупым безразличием к
тому, что они могли значить и какое могли произвести впечатление.
Шланг змеился через всю комнату и приводил к старому допотопному
креслу, стоявшему прямо перед телевизором.
Кролик неистовствовал. Отблески от его метаний отражались на истертых
подлокотниках кресла. Багс не мог справиться с управлением воздушного
корабля, который начинал уже круто крениться к земле. Но тут он вдруг
заметил кнопку, где была надпись "автопилот", и нажал на нее. Открылся
какой-то люк, и из него вывалился пилот-робот, мгновенно оценил обстановку
и выпрыгнул с парашютом.
Корабль со свистом несся к земле, но, к счастью, при полете к земле у
него кончился запас горючего, так что кролик был спасен. Дирку видна была
также чья-то макушка, торчавшая из-за кресла.
Волосы на макушке были темные, спутанные и грязные. Дирк достаточно
долго с тревожным чувством созерцал эту голову, прежде чем пройти дальше в
комнату и посмотреть в конце концов, на чем она держалась. Облегчение,
которое он испытал, подойдя ближе к креслу и убедившись, что голова
держалась на живом теле, было слегка подпорчено зрелищем самого тела.
Скрывавшееся в недрах кресла тело оказалось мальчиком.
Ему было, по-видимому, лет тринадцать-четырнадцать, и, хотя явных
физических изъянов заметно не было, что-то в нем определенно казалось
нездоровым. Волосы свисали клочьями. Сама голова вяло поникла, а тело
валялось в кресле в каком-то скомканно-съеженном виде, словно было
сброшено туда с проносившегося на полном ходу поезда.
Одет мальчик был в кожаную куртку и спальный мешок.
Дирк с изумлением разглядывал его.
Кто бы это мог быть? И как мог сидеть и смотреть телевизор мальчик в
доме, где совсем недавно был обезглавлен человек? Знал ли он о
случившемся? И знал ли Джилкс о том, что в доме находился этот мальчик?
Потрудился ли вообще Джилкс подняться сюда? Для полицейского, у которого
уже есть хитрая версия сложного и запутанного самоубийства, несколько
лестничных пролетов слишком тяжкий труд.
Так Дирк стоял и размышлял примерно секунд двадцать, по прошествии
которых мальчишка поднял на него глаза, но, так и не сумев понять, кто
перед ним, снова опустил их и воззрился на кролика.
Никогда в жизни Дирку не приходилось сталкиваться со столь ничтожным
интересом к своей особе. На всякий случай он решил проверить, все ли у
него в порядке с одеждой. Вроде все на месте - и широкое кожаное пальто, и
экстравагантная красная шляпа. После этого он постарался принять позу,
которая позволяла бы его силуэту как можно эффектнее выделяться на фоне
дверного проема.
На мгновение он почувствовал себя воздушным шариком, из которого
выпустили воздух, и сдавленно произнес: "Э-э..." - чтобы как-то
представиться, но мальчишка не обратил на это никакого внимания. Дирку это
не понравилось. Мальчишка умышленно и намеренно делал вид, что не замечает
его, упрямо глядя в телевизор. Дирк нахмурился. В комнате вдруг стало
ощущаться какое-то плотное поле из пара, как показалось Дирку, в сочетании
с каким-то шипяще-свистящим качеством, и это поле постепенно заполняло всю
комнату. Дирк совершенно не знал, как на это нужно реагировать. Плотность
субстанции все нарастала и в конце концов разрешилась резким и неожиданным
щелчком, заставившим его вздрогнуть.
Извиваясь, как медлительная толстая змея, мальчишка размотался и
перегнулся через тот край кресла, который находился дальше от Дирка, и
проделал там невидимые ему тщательные приготовления, связанные, как он
понял уже сейчас, с электрическим чайником. Когда мальчишка вернулся в
свое исходное состояние, новым в нем было появление зажатой в правой руке
пластмассовой кружки, из которой он извлекал и затем отправлял себе в рот
какую-то клейкую лапшеобразную дымящуюся гадость.
Кролик завершил свои дела и уступил место неестественно жизнерадостному
ведущему, который убеждал зрителей приобретать какой-то сорт пива, причем
в доказательство его исключительности не приводилось ничего, кроме его
собственных, сомнительных в своем бескорыстии дифирамбов.
Дирк почувствовал, что сейчас самое время заявить о себе несколько
более решительно, чем он пытался сделать это ранее. Он сделал шаг вперед,
чтобы попасть в поле зрения мальчишки.
- Малыш, - обратился к нему Дирк, пытаясь говорить таким тоном, который
должен был звучать одновременно и твердо, но и не слишком сурово, и уж ни
в коем случае никак не покровительственно, фальшиво или неуверенно, - мне
необходимо знать, кто...
В этот момент внимание Дирка отвлекло нечто увиденное только сейчас. В
пространстве за креслом его взору предстала огромная, наполовину
опустошенная коробка с пачками лапши быстрого приготовления, такая же
огромная коробка, тоже наполовину опустошенная, с плитками шоколадок
"Марс", наполовину снесенная пирамида всяческих безалкогольных напитков и
другой конец шланга. На конце шланга был пластмассовый наконечник,
использовавшийся, по всей видимости, для периодического наполнения
электрического чайника.
Дирк просто хотел спросить у мальчика, кто он такой, но теперь он
увидел все и без расспросов: фамильное сходство не оставляло никаких
сомнений. Это был сын не так давно лишившегося головы господина Джеффри
Энсти.
Может быть, его поведение объяснялось шоком. А может быть, он вообще не
знал о случившемся. Или же...
Думать Дирку было тяжело.
В самом деле, как человек может сосредоточенно думать о чем-то, когда с
экрана телевизора, стоящего перед самым носом, какая-то фирма,
производящая товары для стоматологии; пристает к нему со всякой ерундой,
которая происходит у него во рту.
- О'кей, - сказал Дирк. - Мне бы не хотелось беспокоить тебя в столь
тяжелый для тебя момент, могу себе представить, сколь тяжел этот момент,
но мне бы хотелось знать, осознаешь ли ты сам по-настоящему всю
серьезность этого момента.
Никакой реакции.
Хорошо, подумал Дирк, значит, нужно проявить некоторую жестокость, в
рамках благоразумия, конечно.
Он прислонился к стене, засунул руки в карманы с таким видом, который
должен был означать: "Ну-раз-ты-не-хочешь-по-хорошему", - некоторое время
угрюмо-задумчиво смотрел в пол, а потом резким движением вскинул голову и,
приблизив ее к мальчишке, в упор посмотрел ему в глаза, постаравшись
придать взгляду суровость.
- Должен сообщить тебе, малыш, что твоего отца больше нет в живых, -
сказал он лаконично.
Возможно, его слова и подействовали бы, но в этот момент начался очень
популярный и продолжительный по времени рекламный ролик. Дирк решил, что
рекламная индустрия превзошла в нем самое себя.
В первых кадрах показали, как ангел Люцифер, которого сбросили с неба в
ад, барахтался в горящем озере, потом к нему подошел демон и предложил
попробовать какой-то шипуче-пенящийся напиток под названием "Шад". Люцифер
сделал глоток, затем с жадностью вылакал все содержимое, повернулся к
камере и, поскользнувшись на солнцезащитных очках фирмы "Порше", сказал:
"Ну, теперь мы поджаримся по-настоящему", - и вновь улегся, наслаждаясь
жаром, в самое пекло горящих углей, сваленных вокруг него.
В этом месте ужасно низкий, замогильный и хриплый голос с американским
акцентом, звучавший так, словно его владелец сам только что выполз из
геенны или по меньшей мере из какого-то полуподвального питейного
заведения в Сохо, куда он стремился вернуться как можно скорей, чтобы
снова замариноваться там до следующего раза, когда понадобится озвучивать
ролик, выдохнул: "Ш-а-д... Напиток из ада...", тут на экране вновь
завертелась банка, закрыв собой первую букву, так что в итоге получилось
"ад".
"Теология, кажется, не совсем так трактует данный вопрос", - подумал
Дирк, но что значит одна лишняя капля в таком бешеном потоке
дезинформации?
Люцифер между тем опять гримасничал перед камерой и в конце изрек:
"Ради такой вещи стоило падать..." Затем специально для тех зрителей,
которые могли упустить что-то в таком нагромождении событий, прокрутили
первый кадр с Люцифером, сброшенным с небес, чтобы еще раз подчеркнуть
слово "падать".
Мальчишка был полностью захвачен происходящим на экране.
Дирк сел на корточки между ним и телевизором.
- Послушай меня, - начал он.
Мальчишка вытянул шею, чтобы лучше видеть через препятствие, которое
представлял собой Дирк. Он несколько изменил свое положение в кресле,
чтобы иметь возможность одновременно смотреть телевизор и продолжать
поглощать лапшу быстрого приготовления.
- Послушай, - не унимался Дирк.
Дирк чувствовал, что ситуация начала выходить из-под его контроля. И
дело не только в том, что внимание мальчишки было приковано к телевизору,
просто ничто другое не имело для него значения и не существовало вообще.
Дирк был для него каким-то предметом, находившимся около телевизора.
Мальчишка не желал ему ничего дурного, он просто хотел видеть через него
экран.
- Послушай, нельзя ли выключить это на минутку? - обратился к нему
Дирк, изо всех сил пытаясь скрыть раздражение в голосе.
Мальчишка ничего не ответил. Разве что, может быть, слегка пожал
плечами. Дирк поискал глазами кнопку выключателя, но не нашел. Все кнопки
телевизора, казалось, были предназначены для одной цели: чтобы телевизор
работал не переставая; среди них не было ни одной с надписью "включить"
или "выключить". В конце концов Дирк просто выдернул вилку из сети,
повернулся к мальчишке и в то же мгновение почувствовал, что у него разбит
нос. Дирк явственно услышал, как хрустнула перегородка от жуткого удара,
который он схлопотал от мальчишки, когда оба они повалились на телевизор,
но хруст кости и даже его собственный стон от испытанней боли перекрыли
полные бешенства вопли, вырывавшиеся из глотки мальчишки. Тщетно пытался
Дирк, крутясь как волчок, спастись от обрушившейся на него яростной и
стремительной атаки. Мальчишка уже сумел взобраться наверх и колошматил
Дирка - заехал ему локтем по глазам, колотил его коленками по ребрам,
потом ударил в челюсть, а затем снова в нос, и без того уже
травмированный. Все это он проделывал, пока карабкался по Дирку, пытаясь
достать до розетки, чтобы включить телевизор. После этого он вновь уютно
устроился в кресле и следил за тем, как на экране появлялось изображение,
а в глазах его продолжали еще некоторое время вспыхивать злобные огоньки.
- Могли бы по крайней мере дождаться новостей, - сказал он вялым,
безразличным голосом.
Дирк изумленно глазел на него, скорчившись на полу и осторожно щупая
свой кровоточащий нос. Он поражался этому существу и его чудовищному,
тотальному безразличию.
- Ввжж... ффммм... ггххх! - запротестовал Дирк, но в следующий момент
замолчал, так как был полностью поглощен исследованием повреждений,
нанесенных носу.
Он почувствовал, как между пальцами у него противно каталась какая-то
косточка, а сам нос приобрел совершенно новую, доселе несвойственную ему
форму. Он вытащил из кармана носовой платок и поднес его к лицу. Платок
тут же весь пропитался кровью. Пошатываясь, Дирк поднялся на ноги,
отвергнув жестом несуществующие, впрочем, предложения помочь, заковылял в
ванную. Там он в ярости сдернул шланг с крана, взял полотенце и, смочив
его холодной водой, приложил к лицу и держал так до тех пор, пока
кровотечение не прекратилось. Он посмотрел на себя в зеркало. Нос стал
совершенно кривым. Он попытался храбро выправить его, но, оказалось,
недостаточно храбро. Боль была невыносимой, поэтому он решил ограничиться
тем, что промокнул его еще несколько раз мокрым полотенцем, вполголоса
проклиная все на свете.
Так он еще некоторое время стоял, склонившись над раковиной, тяжело
дыша и упорно тренируясь перед зеркалом в произношении фразы "Все в
порядке". Получалось что-то вроде "Бсе б бодядке" и звучало совершенно
неавторитетно. Когда, как показалось Дирку, он набрался достаточно
мужества, или, по крайней мере, предположил, что наберется его в самом
ближайшем будущем, он отвернулся от зеркала и, осторожно ступая, стал
подкрадываться к логову зверя.
Зверь сидел спокойно и поглощал увлекательные и взбадривающие игровые
шоу, которые подготовило телевидение на этот вечер для преданных
телезрителей, и даже ухом не повел, когда Дирк вернулся в комнату.
Дирк быстро подошел к окну и рывком раздвинул шторы, лелея слабую
надежду, что от воздействия дневного света чудище, мерзко вереща,
испарится, но чудище лишь сморщило нос. За окном промелькнула тень, но чья
это тень и откуда взялась, Дирк не мог разобрать - мешал угол, который в
этом месте образовывала крыша.
Он вновь повернулся к малолетнему чудищу. По телевидению начали
передавать дневные новости, и мальчишка, казалось, стал способен хоть
как-то воспринимать действительность, находившуюся по ту сторону
светящегося ящика. Он бросил на Дирка усталый и недовольный взгляд.
- Чонада? - спросил он.
- Я ща скажу, чдо дада... - сказал Дирк сурово, но безнадежно. - Я... Я
ее здаю!
Внимание Дирка внезапно переключилось на телевизор, где в этот момент
появилась фотография пропавшей служащей авиакомпании.
- Чотыздесьделаешь? - продолжал мальчишка.
- Чжшшш! - шикнул на него Дирк и присел на подлокотник кресла,
внимательно рассматривая лицо на экране. Фотография была сделала около
года назад, в тот период, когда девушка еще понятия не имела о губной
помаде, которой авиакомпания обеспечивала своих служащих. Вьющиеся волосы,
одета довольно безвкусно, вид неуверенный.
- Ктотытакой? Чотытутделаешь? - не унимался мальчишка.
- Пошлушай, ды божешь бомолчадь, - огрызнулся на него Дирк. - Бде дужно
босмодредь эду брограмму!
Диктор сообщил, что полицейские считают полной мистикой тот факт, что
нигде поблизости от места взрыва они не смогли обнаружить ни малейших
следов Дженис Смит. Кроме того, полицейские заявили, что они не могут без
конца обыскивать одни и те же здания - существует предел их терпению, и
призывали людей, которые располагают сведениями о ее местонахождении,
откликнуться и прийти им на помощь.
- Эдо же боя секредарша! Эдо мисс Пирс! - воскликнул Дирк в изумлении.
Мальчишку совсем не интересовала экс-секретарша Дирка, и он оставил
свои попытки привлечь его внимание. Он высвободился из спального мешка и
проследовал в ванную.
Дирк не отрываясь смотрел в телевизор, поражаясь, как же это он сразу
не узнал девушку. С другой стороны, он не видел причин, почему бы мог
сделать это сразу. Во-первых, после замужества фамилия у нее изменилась, и
кроме того, более или менее недавняя фотография, по которой ее можно
узнать, была показана впервые. До этого момента случай в аэропорту не
вызывал в нем никакого интереса, но теперь он по-настоящему требовал его
пристального внимания.
Официальное наименование взрыва звучало как "Стихийное бедствие".
"Но что это за стихия? - подумал Дирк. - И какая стихия будет торчать в
зале регистрации аэропорта Хитроу, пытаясь улететь рейсом в 15:37 в Осло?"
На смену периоду вялости и апатии, который длился последние несколько
недель, пришел момент, требовавший от него решительных действий. На
несколько минут он глубоко задумался и ушел в себя, даже не заметив, как
полузверь-полумальчик прошмыгнул в комнату и снова заполз в спальный
мешок, как раз успев к началу новой серии рекламных роликов, в первом из
которых зрителю демонстрировали, как обычный бульонный кубик мог стать
залогом семейного счастья и благополучия.
Дирк поднялся на ноги, собравшись продолжить расспросы, но остатки
мужества покинули его, как только он взглянул на мальчишку. Зверь
находился далеко от него, утопая в своей берлоге, на которую время от
времени попадали отблески света, и Дирк почувствовал, что совсем не
расположен беспокоить его в данный момент.
Он ограничился тем, что рявкнул в сторону неразговорчивого дитяти, что
скоро вернется, и, тяжело ступая, заспешил вниз по лестнице, при этом его
кожаное пальто бешено развевалось, а полы пальто глухо ударялись, волочась
по ступенькам.
В прихожей он снова столкнулся с ненавистным Джилксом.
- Что с тобой приключилось? - удивленно спросил его Джилкс, заметив,
что у Дирка разбит нос.
- Дичего особеддого, просто я сделал то, чдо ды бде посоведовал, -
невинно ответствовал Дирк. - Слегка размялся.
Джилкс потребовал отчета в том, чем он занимался все это время, и Дирк
благородно, без утайки, сообщил ему о свидетеле, сидящем наверху, который
может поделиться ценной информацией. Он предложил Джилксу пойти поговорить
с ним, но предупредил, что сначала следует выключить телевизор.
Джилкс коротко кивнул в ответ. Он начал уже подниматься, но Дирк
остановил его.
- Дебе дичего де показалось страддым в этом добе? - спросил он.
- Что ты сказал? - с раздражением откликнулся Джилкс.
- Чжо здесь есдь что-то страддое, - ответил Дирк.
- Что-то какое?
- Страддое! - снова повторил Дирк.
- Странное?
- Да, именно, что-то страддое.
Джилкс пожал плечами.
- Что именно? - спросил он.
- Он произбодид вбечадледие собершеддо дежилого.
- Совершенно какого?
- Дежилого! - Он сделал еще одну попытку: - Де-жи-ло-го! Я дубаю, бсе
эдо иддересдо!
С этими словами, сняв в знак приветствия шляпу, Дирк выскочил из дома.
Он торопливо зашагал по улице, как вдруг на него спикировал орел и чуть
было не столкнул Дирка под автобус 73-го маршрута, который шел в южную
часть города, но промахнулся.
Минут двадцать после его ухода с верхних этажей дома на Лаптон-роуд
доносились кошмарные вопли и крики, переполошившие жителей соседних домов.
Вскоре приехала "скорая помощь", чтобы забрать останки верхней и нижней
части господина Энсти, а также полицейского с окровавленным лицом. На
короткое время после этого воцарилась тишина.
Потом у дома остановилась полицейская машина.
Пока дородный полицейский с трудом выбирался из машины, а затем грузно
поднимался по ступенькам, в доме слышались возгласы: "Сам Боб приехал". По
прошествии нескольких минут и изрядного количества воплей и криков он
появился вновь, схватившись за голову, и, полный негодования, сел в машину
и резко тронулся с места, взвизгнув покрышками, в чем совсем не было
необходимости.
Через двадцать минут подъехал полицейский фургон с решетками, из него
вышел уже другой полицейский с маленьким карманным телевизором в руках. Он
зашел в дом, а затем вышел, ведя за руку послушного тринадцатилетнего
мальчика, очень довольного своей новой игрушкой.
Как только все находившиеся до этого в доме полицейские уехали, оставив
лишь одну патрульную машину, чтобы вести наблюдение за домом, из подвала,
где она сидела все это время, прячась за молекулой, вылезла косматая
фигура с зелеными глазами и косой в руках.
Она прислонила косу к одной из колонок Hi-Fi, обмакнула длинный,
искривленный палец в почти застывшую лужицу крови, скопившуюся на деке
проигрывателя, провела черту этим пальцем через весь лист плотной,
желтоватого цвета бумаги и растворилась затем в глубинах темного и
таинственного потустороннего мира, насвистывая какой-то странный мотив, от
которого в жилах стыла кровь, - появившись вновь затем лишь, чтобы забрать
забытую косу.
В этот же день, только несколько раньше, утром, на безопасном
расстоянии от всех этих событий и на безопасном расстоянии от окна, через
которое мирно струился утренний свет, в белоснежной постели возлежал
почтенный одноглазый старик. На полу у кровати валялась газета, которую
швырнули туда минуты две назад, когда часы на прикроватном столике пробили
десять.
Комната была небольшой, но обставлена со вкусом и с явным стремлением
создать максимально успокаивающую, убаюкивающую атмосферу дорогой частной
больницы или клиники. Собственно, так и было на самом деле - это была
частная больница "Вудшед", расположенная в очень чистеньком и ухоженном
местечке, являвшемся ее частной собственностью, на краю маленькой, но тоже
чрезвычайно чистенькой и ухоженной деревушки в окрестностях Костволдса.
Пробуждению своему старик был совсем не рад.
Кожа его, покрытая едва заметными веснушками, выглядела не просто
старой, а благородно старой, напоминая полупрозрачный натянутый пергамент.
Ослабевшие, но холеные руки покоились на ослепительно белых простынях и
еле заметно дрожали.
Это был господин Один, но иногда его называли также Водан или Одвин. И
раньше, и теперь он был богом, более того, наименее добрым из всех богов,
злым богом. Его единственный глаз яростно сверкал.
Сейчас он был зол потому, что прочел в газетах сообщение, что другой
бог, потеряв контроль над собой, учинил жуткое безобразие. Разумеется,
этого в газетах не написали. Нигде не было сказано: "Бог потерял контроль
над собой и устраивает безобразия в аэропорту", там просто приводились
данные о количестве разрушений, имевших место в связи со случившимся, но
никто ничего не мог сказать о причинах или сделать выводы, хоть
сколько-нибудь осмысленные.
История эта была Чрезвычайно неприятна во всех смыслах - и в смысле
своей невероятной и заводящей в тупик необъяснимости, необъясненности и,
что особенно раздражало (по мнению газетных обозревателей), в связи с
полным отсутствием жертв. Тут явно была замешана какая-то тайна, но газеты
всегда предпочитали каким-то там тайнам вполне конкретные данные о
жертвах.
Одину, впрочем, как раз наоборот, было нетрудно догадаться, что
произошло. На всех этих статьях черным по белому, огромными буквами,
правда, слишком огромными для того, чтобы кто-нибудь другой, кроме
божественного существа, мог их увидеть, было начертано имя "Тор". Он с
раздражением отшвырнул газету и попытался сосредоточиться на расслабляющих
упражнениях, чтобы помешать себе разволноваться еще больше от того, что
только что узнал. Упражнения заключались в том, что несколько раз нужно
было делать специальные вдохи, а потом выдохи - это было полезно для его
давления и не только. Естественно, он делал их не для того, чтобы таким
образом дольше прожить - ха! - но так или иначе, будучи в преклонном
возрасте - ха! - он предпочитал избегать волнений, и следить за здоровьем.
Больше всего на свете он любил спать.
Сон был для него очень важным занятием. Он мог спать дни и ночи
напролет, а порой и более значительные периоды времени. Обычный сон по
ночам - разве можно считать это хорошо выполненным делом. Конечно, спать
по ночам ему тоже нравилось, он ни за что не согласился бы пропустить хоть
одну ночь, но это, по его понятиям, не считалось сном. Спать - означало
проснуться как минимум где-то в половине двенадцатого дня, а если можно
было понежиться подольше в постели - еще лучше. Потом следовал легкий
быстрый завтрак и посещение ванной комнаты ровно на столько времени,
сколько требовалось для того, чтобы переменить ему постельное белье, - вот
и вся жизненная активность, которой ему было достаточно, причем очень
важно было при этом следить за тем, чтобы сон не прошел, дабы сохранить
это непроснувшееся состояние для послеобеденного времени. Иногда он спал
всю неделю напролет - это считалось все равно что у обычного человека
короткий сон после обеда. Ему удалось проспать полностью весь 1986 год,
чем он был очень доволен.
Но сегодня придется встать и некоторое время бодрствовать, так как
необходимо выполнить священный и неприятный долг - при воспоминании об
этом он почувствовал сильнейшее раздражение. Этот долг был священным,
потому что был божественным, или, по крайней мере, касался жизни богов, а
неприятным - из-за того бога, по отношению к которому должен быть
исполнен.
Абсолютно бесшумно он раздвинул шторы - сделал он это, даже не вставая,
одной лишь своей божественной волей. Один тяжело вздохнул. Ему надо было
подумать, и, кроме того, это было время его утреннего визита в ванную
комнату.
Один вызвал дежурного санитара.
Дежурный тотчас прибыл, облаченный в идеально выглаженную свободную
зеленую тунику, приветливо пожелал Одину доброго утра и заметался по
комнате в поисках шлепанцев и халата. Он помог Одину выбраться из постели
- это больше напоминало извлечение соломенного чучела из коробки - и
медленно повел его в ванную комнату. Один неуверенно переставлял ноги,
повиснув на санитаре.
Санитар знал Одина под именем Одвин и, уж само собой, ничего не знал о
том, что он бог, и Одина это вполне устраивало, он не собирался
рассказывать о том, кем он был на самом деле, и хотел, чтобы Тор
придерживался тех же принципов.
Но ведь Тор не кто иной, как Бог-Громовержец, ну и ведет себя
соответственно, откровенно говоря. Но такое поведение считалось
неподобающим. Тор, казалось, не желал, или не мог, или был слишком глуп,
чтобы понять и принять... Тут Один остановил себя. Он почувствовал, что
начинает мысленно читать проповедь. В то время как ему надо было спокойно
принять решение, что делать дальше с Тором, - и он как раз направлялся
туда, где думалось лучше всего.
Как только величественное ковыляющее шествие Одина к ванной комнате
завершилось, в палату заскочили две медсестры и принялись снимать с
постели белье и стелить свежее точными быстрыми движениями, потом они со
всех сторон разгладили его, взбили и подвернули там, где нужно. Одна из
сестер, судя по всему, старшая по должности, была полной, почтенного
возраста матроной, другая больше походила на легкомысленную девчонку.
Газета в одно мгновение была поднята с пола и аккуратно сложена, пол
вытерт, шторы вновь задернуты, и цветы и нетронутый фрукт заменены свежими
цветами и свежим фруктом, который, как и его преемник, останется
нетронутым.
Через короткое время, когда утренние омовения престарелого были
закончены и дверь ванной открылась, комната просто преобразилась. В целом
в ней мало что изменилось, но эффект заключался в том, что каким-то
незаметным и волшебным образом комната стала прохладной и посвежевшей.
Один кивнул, выразив удовлетворение тем, что увидел. Он прошелся с легкой
инспекцией по постели, подобно тому как монарх проходит по рядам
выстроившихся перед ним солдат.
- Подвернуты ли простыни как следует? - осведомился он своим старческим
голосом, больше похожим на шепот.
- Очень хорошо подвернуты, мистер Одвин, - ответствовала старшая
сестра, лучась подобострастной улыбкой.
- Аккуратно ли отогнут край простыни?
Конечно же аккуратно. Вопрос задавался ради ритуала.
- Отогнут аккуратнейшим образом, мистер Одвин, - отвечала сестра. - Я
сама лично за этим проследила.
- Я очень доволен, сестра Бейли, очень, - сказал Один. - Вы знаток по
части того, как следует отгибать край простыни, чтобы получилось ровно.
Мне страшно подумать, как бы я мог обходиться без вас.
- Да, но я не собираюсь никуда уходить из этой клиники, мистер Одвин, -
заверила сестра Бейли, излучая готовность увещевать и подбадривать.
- Но вы же не будете жить вечно, сестра Бейли, - возразил Один.
Всегда, когда сестра Бейли слышала это замечание, оно приводило ее в
замешательство своим очевидным и крайним бессердечием.
- Конечно, это так, никто из нас не вечен, господин Одвин, -
согласилась она, стараясь говорить мягко - как раз в этот момент она и ее
помощница старались выполнить трудную задачу по укладыванию Одина обратно
в кровать, причем сделать это надо было так, чтобы Один продолжал
выглядеть величественным и полным чувства собственного достоинства.
- Вы ведь ирландка, не так ли, сестра Бейли? - осведомился он, как
только устроился поудобнее на своем ложе.
- Да, вы угадали, мистер Одвин.
- Я знал одного ирландца. Его звали Финн или что-то в этом роде. Он
постоянно говорил о вещах, которые меня совершенно не интересовали. Но
никогда ничего не рассказывал о постельном белье. Но теперь-то я уж и сам
знаю в этом толк.
Он ушел в воспоминания и обессиленно опустил голову на отменно взбитые
подушки, а благородно усеянную веснушками руку положил поверх аккуратно
отогнутого края простыни. Постельное белье была его самая большая в жизни
любовь. Все слова и эпитеты, которые имели отношение к постельному белью -
как, например: чистое, слегка накрахмаленное, поглаженное, сложенное,
взбитое, - будили в нем благоговейный восторг. На протяжении веков ничто
не завораживало его так, как ныне волновало постельное белье. Он никак не
мог понять, как его могло раньше интересовать что-то другое.
Постельное белье. И спать. Спать и постельное белье. Спать и постельное
белье. Спать.
Сестра Бейли посмотрела на него с материнской нежностью. Она вовсе даже
не догадывалась, что он был богом, она предполагала, что он либо
кинопродюсер, либо бывший нацистский преступник. Она заметила, что он
говорит с акцентом, но не могла определить, из каких он мест, а также то,
что вежливость его с оттенком пренебрежительности; его эгоизм, который
выглядел так обезоруживающе естественно, страсть к гигиене - все это
говорило о прошлом, полном ужасных переживаний.
Если б было возможно, чтобы сестра Бейли перенеслась на миг в глубины
Асгарда, где Один восседал на троне как воинственный Бог-Вседержитель,
окруженный другими богами, она бы совсем не удивилась увиденному. Если
быть до конца правдивым, это, конечно, не совсем так. На какое-то
мгновение она бы, конечно, слегка очумела. Но, едва оправившись от шока,
она признала бы, по крайней мере, тот факт, что это, во всяком случае,
никак не противоречило замеченным ею в Одине качествам, а также уверилась
бы, что все, во что человечество когда-то верило" существует на самом
деле. Или же что все это продолжает существовать даже и после того, как
человечество перестало испытывать нужду в том, чтобы это существовало.
Один жестом распустил обслуживающий медперсонал, перед этим попросив
прислать к нему его личного секретаря.
Услышав это, сестра Бейли поджала губы. Она не любила личного помощника
мистера Одвина, или его доверенное лицо, слугу - назовите его как хотите.
У него были злобные глаза, при его появлении она вздрагивала и сильно
подозревала, что за чаем он делал ее сестрам всякие грязные предложения.
У него был цвет лица, который, как предполагала сестра Бейли, было
принято считать оливковым. С той разницей, что у него он приближался к
зеленому. Сестре Бейли такой цвет был совсем не по душе.
Конечно, уж ей-то совсем не пристало судить о ком-то по его цвету кожи,
но она именно так и поступила не далее как вчера вечером. Привезли
какого-то африканского дипломата, ему нужно было удалить камни, - и вдруг
она поймала себя на том, что чувствует к нему неприязнь. Она не могла бы
сказать, чем именно он ей не нравился, ведь она все-таки была медсестрой,
а не водителем такси и потому никогда не показывала своих личных чувств.
Она ведь профессионал и прекрасно выполняет свои обязанности и потому
относится абсолютно ко всем одинаково вежливо и внимательно, даже - при
этой мысли она вся похолодела - к мистеру Рэгу.
Так звали личного секретаря господина Одвина. И с его существованием
надо было смириться. Она не вправе была одобрять или не одобрять личный
выбор господина Одвина. Но если бы у нее были какие-то полномочия - а их у
нее не было, - она настоятельно посоветовала бы господину Одвину, причем
не ради своего, а ради его же блага, нанять в помощники человека, который
не доводил бы ее так.
Она прекратила думать о нем и пошла на поиски. Когда она заступила на
сегодняшнее дежурство, то почувствовала облегчение, узнав, что мистер Рэг
покинул больницу прошлой ночью, а после, обнаружив, что он уже с час как
вернулся, была страшно раздосадована.
Наконец она нашла его - причем именно в том месте, где ему совсем не
следовало быть. Он устроился на одном из стульев в приемной для
посетителей, на нем было одеяние, напоминавшее ношеный-переношеный, весь
заляпанный, давно списанный врачебный халат, который, кроме всего прочего,
был ему страшно велик. Но это было еще не все: он наигрывал на отдаленно
напоминавшем дудочку инструменте удивительно немузыкальный мотив. Дудочку
он вырезал из вполне еще годного шприца, что было совершенно
непозволительно.
Он взметнул на нее свои бегающие глазки, ухмыльнулся и продолжал
трубить и пищать, только еще громче, ей назло. В голове у сестры Бейли
пронеслись все, что так и просилось на язык - и про халат, и про шприц, и
про то, как отвратительно сидеть в комнате для посетителей, чтобы пугать
их или готовиться это сделать, - в общем, все то, что говорить было
совершенно бессмысленно. Она знала, что не вынесет того вида оскорбленной
невинности, с каким он ей ответит, и самих ответов, совершенно диких и
напрочь лишенных здравого смысла. Главное - держать себя в руках,
постараться не нервничать и поскорее убрать его из этой комнаты, а потом и
вообще с глаз долой.
- Вас хочет видеть мистер Одвин, - сказала она. Сестра Бейли старалась
придать голосу приветливость и певучесть, но голос отказался слушаться.
Как сделать, чтобы его глазки прекратили бегать? - подумала она.
Не говоря уже о том, что это оказывало вредное и неприятное воздействие
как с медицинской, так и с эстетической точки зрения, ее не могло не
задеть и само выражение этих глаз, явно дававшее понять, что в комнате
есть еще, по крайней мере, тридцать семь вещей, более интересных, чем ее
особа.
Он смерил ее этим наглым взглядом еще раз, а затем, бормоча, что нет в
этом мире покоя для грешника, даже и для более чем грешника, он, толкнув
сестру Бейли, понесся как сумасшедший по коридору в палату своего
господина и повелителя, чтобы успеть получить инструкции, прежде чем его
господин и повелитель снова уснет.
Около полудня Кейт выписалась из больницы. При этом, правда, возникли
некоторые трудности, так как сначала сестра, а потом и лечащий врач
наотрез отказывались ее выписывать, находя еще недостаточно окрепшей,
чтобы покинуть стены больницы. Она совсем недавно вышла из "состояния
комы, и ей еще так необходим уход, необходимо...".
"Необходима пицца", - настаивала Кейт.
Кроме того, ей "надо домой, нужен свежий воздух. Воздух, которым я дышу
здесь, ужасен. Он так же чист, как воздух в мусоросборнике пылесоса".
"...продолжать лечение и оставаться под наблюдением лечащего врача и
палатной сестры до тех пор, пока они не будут уверены в ее полном
выздоровлении".
В общем, их доводы были справедливы. В ходе утренних дебатов Кейт
потребовала, чтобы ей дали телефон, и, заполучив его, немедленно начала
свои попытки заказать пиццу с доставкой в палату. Она обзванивала все
известные ей пиццерии Лондона из числа наименее открытых для
сотрудничества, обращаясь к ним с горячей и страстной речью, затем сделала
несколько шумных и безуспешных попыток нанять мотоцикл, который должен был
объездить вдоль и поперек весь Вест-Энд для того, чтобы найти и доставить
ей определенный вид американской пиццы и дополнительно к ней невообразимый
перечень перцев, грибов, сыров, который диспетчер службы посыльных не стал
и пытаться запоминать, и примерно через час после подобного рода действий
возражения о выписке Кейт из больницы постепенно отпали, как лепестки с
осенней розы.
Таким образом, вскоре после ленча она уже стояла на одной из улиц
Вест-Энда, мрачной и продуваемой со всех сторон ветрами, ощущая слабость и
слегка покачиваясь, но зато сама себе хозяйка. Все, что у нее осталось, -
это ее изорванная в клочья дорожная сумка, которую она не захотела
выбросить, и маленький обрывок бумаги, лежавший в кошельке, с нацарапанным
на нем одним-единственным словом.
Она остановила такси и, усевшись на заднее сиденье, закрыла глаза и всю
дорогу до своего дома в Примроуз-Хилл так ни разу и не открыла их. Она
поднялась по ступенькам и открыла дверь в свою квартиру, расположенную на
самом последнем этаже.
На автоответчике было примерно десять сообщений, но Кейт сразу стерла
все, даже не слушая.
Распахнув настежь окно в своей спальне, она высунулась из него и
свесилась вниз, оставаясь в этом опасном и неустойчивом состоянии какой-то
момент - только вися таким образом она могла увидеть кусочек парка! Это
была малюсенькая часть парка, на которой умещались всего два платана. По
краям участок парка обрамляли дома, поэтому там царил полумрак, и, может,
оттого он казался Кейт таким уютным и был ей милее и ближе самой роскошной
широкой аллеи.
Однажды она пошла погулять в этот уголок парка, пройдя вдоль его
невидимого периметра, и чуть ли не ощутила его своей собственной усадьбой.
Она даже похлопала платаны, как если бы была их хозяйкой, а потом сидела
под ними, наблюдая, как садится солнце над Лондоном - над его затуманенной
линией горизонта и не желающими приносить пиццу на дом пиццериями, - и
после она вышла оттуда, чувствуя, как ее переполняет нечто, но она не
могла; точно сказать что. Но все равно, сказала она себе, надо быть
благодарным за возможность испытать глубокое чувство, если даже не можешь
определить, с чем оно связано:
Кейт втянула себя обратно в комнату, но окно оставила открытым,
несмотря на то, что снаружи было достаточно прохладно, потом пошла в
ванную и включила там воду, Ванна в стиле эпохи королей Эдуардов
простиралась чуть ли не во всю площадь ванной комнаты. Остальное
пространство занимали разные трубы и батареи.
Из кранов, булькая и бурля, струилась вода, наполняя ванну. Как только
в ванной комнате стало достаточно тепло от пара, Кейт разделась и открыла
стоявший там шкафчик.
Она ощутила легкую растерянность при виде неисчислимого количества
всевозможных средств для принятия ванн, но неизвестно почему она просто не
могла пройти мимо баночек и бутылочек с зеленым, оранжевым или маслянистым
содержимым, продававшихся в аптеках или парфюмерных магазинах и
предназначавшихся для поддержания или восстановления каких-то веществ,
которые жизненно необходимы для поддержания неизвестно какого баланса в ее
кожных клетках.
Она на минуту задумалась, пытаясь что-нибудь выбрать. Может, что-нибудь
розового цвета? Или с одним из витаминов В? Витамином В12? Или с витамином
В13? Уже среди одних только разновидностей витаминов В можно было
запутаться. Там были порошки и масла, тюбики с гелями, даже пакетики с
каким-то пахучим травяным семенем, каким-то скрытым образом оказывавшим
благоприятное воздействие на какие-то скрытые функции вашего организма.
А как быть с кристаллами зеленого цвета? Однажды Кейт решила, что в
один из дней надо будет проделать такую вещь: не ломать себе голову, какой
тюбик лучше выбрать, а просто взять и выдавить по чуть-чуть из каждого.
Когда ей действительно этого захочется. Сегодня, пожалуй, как раз
подходящий день, подумала Кейт и, ощутив внезапный прилив воодушевления,
стала вытаскивать из шкафчика все подряд и выливать в бурлящую воду
одну-две капли из каждого флакончика, пока в ванной не образовалась смесь
всех цветов радуги, весьма клейкая на ощупь.
Кейт выключила краны с водой, вышла в комнату, чтобы принести свою
сумочку, а затем погрузилась в ванну и лежала минуты три, закрыв глаза и
глубоко дыша, прежде чем вспомнила о бумажке, которую прихватила с собой
из больницы.
На бумажке стояло одно только слово, это было то слово, которое она с
таким трудом вытянула из медсестры, когда она приходила измерить ей
температуру.
Кейт попыталась выяснить у нее что-нибудь о судьбе мужчины-великана.
Того самого великана, которого она впервые увидела в аэропорту и чей труп
она видела в соседней палате, когда бродила ночью по больнице.
- Нет, что вы, он был жив, - возразила медсестра. - Просто он находился
в состоянии комы.
- Нельзя ли мне увидеться с ним? - спросила ее Кейт. - А как его имя?
Она пыталась задавать вопросы безразличным тоном, как бы мимоходом, что
было довольно трудной задачей, учитывая то, что в этот момент во рту у нее
был термометр, и Кейт совсем не была уверена, что задача эта ей удалась.
Сестра ответила, что ничего не может сказать об этом, что она вообще не
имеет права давать какие-либо сведения о других пациентах. И потом, здесь
его больше нет. За ним прислали машину и увезли в другое место.
Кейт была потрясена неожиданной новостью.
Куда его увезли? Что это за клиника? Больше она совсем ничего не хотела
говорить, а вскоре ее вызвала старшая сестра. Единственное название,
случайно промелькнувшее в разговоре, Кейт записала на обрывке бумаги,
которая была у нее сейчас перед глазами.
Название это было "Вудшед".
Сейчас, отдохнув и расслабившись, она смутно начала припоминать, что
уже встречала его, но где и когда - не могла вспомнить.
Но как только ей это удалось, она тут же выскочила из ванной и побежала
к телефону, задержавшись лишь на минуту, чтобы смыть с себя приставшую к
телу клейкую массу.
Проснувшись, мужчина-великан хотел встать, но не смог даже поднять
головы. Он попытался, приподнявшись, сесть, но и это ему не удалось. У
него было ощущение, будто его приклеили к полу каким-то сверхпрочным
клеем, а чуть позже, обнаружив причину, он был просто потрясен.
Резким движением он оторвал голову от пола, оставив там чуть не
половину волос и ощутив при этом страшную боль, и огляделся вокруг. Место
было похоже на запущенный склад, расположенный, по-видимому, на последнем
этаже, судя по тому, что холодное, застывшее небо, словно украдкой
заползавшее в разбитые окна, было совсем близко.
Высокие потолки были в изобилии завешаны паутиной, и, хоть кроме пыли и
мелких обломков штукатурки в нее ничего не попадало, пауков это, казалось,
мало трогало. Опорой служили два вертикальных стальных столба, покрытых
краской кремового цвета, которая вся облупилась и потихоньку отслаивалась,
а столбы, в свою очередь, упирались в старый дубовый пол, к которому,
теперь уже в этом не было сомнений, он был приклеен. Поверхность пола
вокруг его обнаженного тела тускло и зловеще поблескивала, и от нее шли
едкие, бьющие в нос испарения. Нет, он просто не мог поверить! Взревев от
ярости, он резко дернулся, безуспешно отрывая намертво прилипшую кожу от
дубовых досок.
Это все старик. Сразу видно, что его работа.
Он откинул голову назад, ударившись ею об пол с такой силой, что
зазвенело в ушах. Он снова завопил яростно и дико, испытывая тем большее
удовлетворение, чем более бессмысленный и дурацкий шум удавалось
произвести. Он вопил так до тех пор, пока стальные столбы не задрожали, а
разбитые оконные стекла не разлетелись окончательно на мелкие осколки.
Бешено мотая головой из стороны в сторону, он вдруг неожиданно заметил
свой кузнечный молот, лежавший у стены в нескольких футах от него, и с
помощью заклинания заставил его взмыть в воздух, облететь все пространство
кругом, и каждый раз, когда молот ударялся о стальные колонны, они
издавали лязгающие и грохочущие звуки, - так и продолжалось до тех пор,
пока эхо не превратило все в один сплошной жуткий грохот, напоминавший
бешеные удары гонга.
Он произнес еще одно заклинание - и вот молот уже полетел к нему, а
оказавшись совсем близко от головы, пробил кружок пола прямо под ней, так
что щепки и штукатурка разлетелись во все стороны.
Молот неутомимо продолжал трудиться, описывая круги вокруг него, и все
больше щепок и штукатурки оседало на фундамент. Потом, снова на один миг
взмыв в воздух под самый потолок, он опустился на пол рядом со ступнями и
раздробил половицу, на которой они покоились, мгновенно образовав кучу из
мелких щепок и штукатурки.
Опять взлетел вверх, повис там на мгновение, словно был лишен веса, и
внезапно исчез из вида, но потом появился вновь и опустился вниз, вдоль
намеченной им перед этим границы, заваленной щепками, и не прекращал своей
работы до тех пор, пока наконец весь овальный участок пола с грохотом не
провалился вниз. Он развалился еще на несколько кусков и смешался с кучей
мелких щепок и осколков штукатурки, из которой, шатаясь, выбралась фигура
великана, кашляя и отбиваясь от поднявшейся пыли. Его спина, руки и ноги
были облеплены щепками из дубовых досок, но сейчас он, по крайней мере,
мог двигаться. Он прислонился к стене и долго кашлял, чтобы прочистить
легкие от пыли.
Когда он повернулся, то увидел, как молот, приплясывая, полетел прямо к
нему, но неожиданно, не давшись ему в руки, вырвался и, скользнув по
бетонному основанию, выбил из него искры, веселясь и ликуя, а затем лихо
припарковался у стального столба.
Сквозь облако пыли Тор увидел прямо перед собой еле различимые
очертания автомата по продаже кока-колы. Он отнесся к этому предмету с
величайшим подозрением и беспокойством. У автомата был тусклый и
невыразительный вид, а на передней панели была приклеена записка от отца
следующего содержания: "Что б ты ни делал, немедленно прекрати!" Внизу
стояла подпись: "Сам-знаешь-кто", которая была зачеркнута и заменена на
"Один", потом и эта надпись зачеркнута и вместо нее более крупными
буквами: "Твой Отец". Один никогда не упускал случая более чем ясно
выразить свое отношение к интеллектуальным возможностям сына. Тор содрал
записку и не сводил с нее гневного взгляда. Ниже, постскриптум, стояла
приписка: "Помни Уэльс. Ты ведь не хочешь опять через это пройти?"
Он скомкал записку и выбросил в окно, где ее подхватил и унес ветер. На
минуту ему почудилось, что что-то скрипнуло, но потом он решил, что это
шум ветра, который неистовствовал снаружи, где стояли такие же заброшенные
дома, как этот.
Он подошел к окну и, глядя в него, чувствовал, как внутри растет
ярость. Быть приклеенным к полу. В его возрасте. Что это значит, черт
побери? "Хватит своевольничать. Смирись, - догадался он. Если не
прекратишь и не смиришься - я заставлю тебя это сделать". Вот что это
значило. "Не смей подниматься с земли".
Он вспомнил, что старик сказал ему именно эти слова после неприятной
истории с истребителем "фантом". "Ты у меня еще посидишь на земле", -
пригрозил он ему тогда. Тор явственно увидел, как по-детски радуется
старик своей коварной затее - проучить его, сделав урок столь наглядным, и
как забавляется, представляя себе приклеенного к земле Тора.
Внутри опять заворочалась и начала расти, приобретая угрожающие
размеры, бешеная ярость, но он сделал усилие, чтобы подавить ее. В
последнее время, когда он приходил в ярость, случались всякие неприятные
вещи, и сейчас при виде автомата по продаже кока-колы у него появилось
плохое предчувствие, что автомат напрямую связан с одной из этих давно
произошедших неприятных вещей. Он пристально и обеспокоенно посмотрел на
автомат.
Тор почувствовал недомогание.
Последнее время он очень часто чувствовал слабость и недомогание,
что-то вроде непрекращающегося, вялотекущего гриппа, а в такие моменты он
совершенно неспособен был исполнять те божественные функции, которые ему,
как богу, полагалось исполнять. Он страдал от головных болей, приступов
головокружения, комплекса вины - в общем, от всего того, что так часто
мелькало в телевизионной рекламе. У него случались даже провалы в памяти,
и он терял сознание в те моменты, когда гнев и ярость овладевали им.
Раньше моменты гнева доставляли ему величайшую радость. Великие порывы
восхитительной ярости несли его по жизни. Он ощущал величие. Чувствовал,
как его переполняют сила и свет. И он был всегда обеспечен изумительными
поводами для ярости - чудовищные акты провокаций или предательства,
попытки смертных загнать Атлантический океан в его шлем, или скинуть на
него целые континенты, или же, напившись, изображать бревна. От такого
можно было по-настоящему, как следует разъяриться и метать громы и молнии.
Короче говоря, ему нравилось быть Богом Грома. А теперь вдруг - головные
боли, нервное напряжение, масса всяких тревожных состояний и комплекс
вины. Для бога это были весьма необычные состояния, к тому же
малоприятные.
- Ты просто смешон!
Скрипящий голос произвел на Тора такое же действие, как звук царапанья
ногтями по классной доске. Это был мерзкий, злобный, глумливый голос,
отвратительный, как дешевая нейлоновая рубашка, как подстриженные в
ниточку усы, - короче говоря, голос, который Тор просто не выносил. Этот
голос выводил его из себя и в лучшие времена, а уж теперь и подавно, когда
он стоял нагишом, с приставшими к спине обломками дубовых досок посреди
какого-то заброшенного склада, - он испытывал ненависть.
Тор обернулся, дрожа от гнева. Как бы он хотел, чтобы этот жест был
полон невозмутимого спокойствия и сокрушительного чувства превосходства,
но с этим мерзким существом ничего подобного никогда не удавалось, и,
поскольку для Тора все равно все закончится унижением и глумлением,
независимо от того, какую позу он примет, лучше уж остаться в той, которая
ему удобна.
- Тоу Рэг! - взревел он, поймал на лету свой молот, кружившийся в
воздухе, и со всего размаха, с силой швырнул его в низкорослое
самодовольное создание, которое удобно примостилось на самом верху
небольшой кучки мусора, выбрав место потемнее.
Тоу Рэг поймал молот и аккуратно положил его на стопку одежды Тора
рядом с собой. Он нагло ухмыльнулся, сверкнув зубом. То; что ему удалось
увернуться, было вовсе не случайно. Пока Тор еще находился в
бессознательном состоянии, Тоу Рэг прикинул, сколько времени Тору
понадобится на то, чтобы прийти в себя, затем старательно передвинул кучу
мусора точно к нужному месту и устроился именно там, где он мог поймать
молот. Он считал себя профессионалом на ниве провокаций.
- Это ты устроил мне все это? - ревел Тор. - Ты... - Тор попытался
найти какое-нибудь другое выражение вместо "приклеил меня к полу", которое
звучало бы не "приклеил к полу", а как-нибудь по-другому, но пауза слишком
затянулась, и ему пришлось бросить эти попытки. - ...приклеил меня к полу?
- закончил он наконец начатый вопрос. Было бы лучше, если бы он не задавал
вопрос, который звучит так глупо. - Нет, не смей ничего говорить! -
добавил он в бешенстве и тут же пожалел, что сказал и это. Он топнул ногой
и слегка потряс фундамент здания, чтобы подчеркнуть значимость сказанного.
Он не совсем понимал, что именно следует подчеркнуть, но чувствовал, что
так надо. На него мягко опустилось облако пыли.
Тоу Рэг наблюдал за ним блестящими бегающими глазками.
- Я всего-навсего исполняю приказы, полученные мной от вашего отца, -
ответствовал Тоу Рэг, гротескно пародируя раболепие.
- Мне кажется, - отвечал Тор, - что приказы моего отца с тех пор, как
ты поступил к нему на службу, стали очень странными. Думаю, он попал в
пагубную зависимость от тебя. В чем она состоит, я не знаю, но то, что он
находится под твоим дурным влиянием, - совершенно точно, и влияние это
самое... - синонимы ускользали от него, - ...дурное - в этом тоже нет
сомнения, - заключил Тор.
Тоу Рэг отреагировал на его слова, как игуана, которой кто-то только
что пожаловался на вино.
- Я? - возразил он. - Да как я могу оказывать влияние на вашего отца? -
Один - величайший из богов Асгарда, а я лишь его рабски преданный слуга во
всех его делах. Один говорит: "Делай это", - и я делаю. Один говорит:
"Пойди и притащи моего сына из больницы, пока он не натворил еще
каких-нибудь глупостей, и после этого, не знаю, прикрепи его к земле или
что-нибудь в этом роде", - и я в точности исполняю то, что он мне говорит.
Я просто слуга, смиренно выполняющий приказания. Какими бы неприятными или
незначительными ни были поручения, я обязан выполнить их, потому что они
исходят от Одина.
Тор не был тонким знатоком психологии, касалось ли это человека, бога
или гоблина, иначе он доказал бы, что стремление угождать и есть способ
поставить в зависимость, тем более если речь идет об избалованном и
старом, склонном ошибаться боге. Он знал лишь, что все это дурно,
неправильно.
- В таком случае, - вскричал он, - отнеси эту записку обратно моему
отцу Одину. Передай ему, что я, Тор, Бог Грома, требую встречи с ним Но
только не в этой его чертовой клинике! Я не собираюсь терять время,
просматривая газеты и разглядывая фрукт в вазе, пока ему меняют постель.
Передай ему, что Тор, Бог Грома, желает видеть Одина, Повелителя богов
Асгарда, в Час Поединка в Палатах Асгарда!
- Опять? - спросил Тоу Рэг, хитро скосив глаза в направлении автомата
по продаже кока-колы.
- Именно, - подтвердил Тор. - Да! - повторил он в бешенстве. - Опять!
Тоу Рэг вздохнул с видом человека, который вынужден смириться с
необходимостью выполнить поручение неуравновешенного простофили.
- Что ж, я передам. Не уверен, что он будет очень доволен.
- Это не твое дело, будет он доволен или нет! - заорал Тор, еще раз
встряхнув фундамент. - Это касается только меня и моего отца! Ты можешь
сколько угодно считать себя очень умным, а меня...
Тоу Рэг поднял бровь. Он ожидал этого момента. Он молчал, и лишь луч
солнца блеснул в его бегающих глазках. Молчание это было очень
красноречиво.
- Я могу не знать твоих намерений и возможностей, Тоу Рэг, я могу не
знать многое другое. Но одну вещь я знаю наверняка. Я знаю, что я - Тор,
Бог Грома, и что я не позволю дурачить себя какому-то гоблину!
- Ну что ж, - сказал Тоу Рэг с глубокой усмешкой, - когда ты будешь
знать две вещи, ты сразу поумнеешь ровно вдвое. Не забудь одеться перед
тем, как выйти отсюда. - Он указал на стопку одежды и скрылся из виду.
Единственная сложность, с которой приходится сталкиваться в магазине,
специализирующемся на продаже таких товаров, как перочинные ножики и
увеличительные стекла, заключается в том, что там же продаются всякие
прочие соблазнительные штучки - например, совершенно замечательное
устройство, с которым Дирк в конце концов вынырнул из магазина после
долгих и безуспешных попыток остановиться на одном из двух: ножичке с
вмонтированными в него отверткой, зубочисткой и шариковой ручкой или
ножичке с микропилой для хрящей с тринадцатью зубчиками и вмонтированными
в него заклепками.
На короткое время вниманием его владели увеличительные стекла, особенно
одна модель - мощностью в 25 диоптрии, с ручкой, позолоченной оправой и
каким-то специальным напылением, пока в поле зрения Дирка не попал
маленький калькулятор "Ицзин", и тут он попался.
Раньше он никогда даже не подозревал о существовании такой вещи. Но
путь от тотального незнания к страстному желанию узнать, а затем не менее
страстному желанию владеть этой вещью полностью и безраздельно явился для
Дирка чем-то вроде прозрения, и свершился он в голове у него не более чем
за сорок секунд.
Электронный калькулятор "Ицзин" был отвратительного качества. Первый
этап сборки производился, по всей видимости, в одной из стран
Юго-Восточной Азии, торопившейся переправить его в Южную Корею, а та в
свою очередь также спешно стремилась завершить сборку и отправить его в
Японию. Клеевая технология в той стране, видимо, не достигла такого
уровня, который позволял клею держаться долгое время. Так что задняя
крышка уже наполовину отвалилась и требовала немедленного закрепления с
помощью липкой ленты.
С виду это был самый обычный карманный калькулятор, с той только
разницей, что экран был большего размера, чем у обычного калькулятора,
чтобы на каждой из шестидесяти четырех гексаграмм оставалось место для
составленных с сокращениями высказываний короля Вэна и комментариев его
сына принца Чжу. Видеть, как на дисплее появляются эти тексты, было весьма
необычно, тем более что переводились они с китайского через японский и,
по-видимому, претерпели немало интересных приключений на этом пути.
Калькулятор мог производить и обычные функции, но до определенного
предела. Он мог осилить различные варианты подсчетов, но при условии, что
результат не превышал цифру 4.
К примеру, он мог подсчитать, сколько в сумме получалось 1+1 (2), а
также 1+2 (3) или 2+2 (4), вычислить тангенс 74 (3,4874145), но на все,
что превышало цифру 4, ответ был: "Наплыв желтого". Дирк не был уверен,
была ли это ошибка в программе или нечто, что находилось за пределами его
понимания, но так или иначе, калькулятор овладел всеми его помыслами
достаточно сильно, чтобы он уже держал наготове 20 фунтов наличными для
оплаты покупки.
- Спасибо, сэр, - поблагодарил за покупку владелец магазина.
- Это милая вещичка, надеюсь, вам понравится.
- Бдэ.
- Рад слышать это, сэр - сказал владелец. - Вы знаете о том, Что у вас
сломан нос?
Дирк оторвал ласкающий взор от своего приобретения.
- Да, кодечдо, здаю, - ответил он с раздражением.
Мужчина удовлетворенно кивнул.
- Дело в том, что многие из моих покупателей очень часто даже не
подозревают о таких вещах, - пояснил он.
Дирк сдержанно поблагодарил его и быстро направился вместе со своей
покупкой к выходу.
Через несколько минут он уже нашел прибежище в одном из кафе в
Айлингтоне, пристроившись за маленьким столиком в углу, заказал маленькую
чашечку невероятно крепкого кофе и попытался подвести итоги прошедшего
дня. После краткого размышления он пришел к выводу, что ему потребуется
также небольшой бокал пива, но тоже невероятно крепкого, и он сделал
попытку заказать его дополнительно к тому, что уже заказал перед этим.
- Чо? - переспросил официант. У него были темные, обильно смазанные
бриллиантином волосы. Он был высок, спортивен и слишком
равнодушно-нахален, чтобы снисходить до выслушивания клиентов или
затруднять себя произнесением всех звуков.
Дирк повторил свой заказ, но, так как быть услышанным мешали звуки
музыки, сломанный нос и непробиваемый пофигизм официанта, он в конце
концов решил, что проще написать заказ на салфетке огрызком карандаша.
Официант взглянул на нее с отвращением и ушел.
Дирк приветливо кивнул девушке, сидевшей за соседним столиком, иногда
заглядывавшей в лежавшую перед ней книжку и наблюдавшей с сочувствием за
его попытками объясниться с официантом. Потом он принялся раскладывать на
столе все свои приобретения, добытые в этот день: газету, электронный
калькулятор "Ицзин" и конверт, найденный им за золотым диском в ванной
комнате Джеффри Энсти. Затем он некоторое время поприкладывал платок к
носу, осторожно исследуя его, пытаясь определить, насколько сильно он
болит, и оказалось, что болит он как следует. Дирк вздохнул и положил
платок обратно в карман.
Официант появился через несколько секунд, неся омлет с травами и одну
хлебную палочку. Дирк сказал ему, что он этого не заказывал. Официант
пожал плечами и заявил, что он здесь ни при чем.
Дирк совершенно не знал, что на это отвечать. Именно это он и сказал.
Как и прежде, произнесение слов давалось ему с большим трудом. Официант
спросил Дирка, известно ли ему, что у него сломан нос, и Дирк ответил, что
"да, конечдо, бодшое спасибо", он знает. Официант рассказал ему, что его
друг Нейл тоже как-то сломал нос, и Дирк высказал предположение, что ему,
наверное, было чертовски больно, на этом беседа исчерпалась. Официант
забрал омлет и ушел, дав себе обет больше не возвращаться.
Когда сидевшая за соседним столиком девушка ненадолго отвернулась, Дирк
нагнулся к ее столику и взял ее кофе. Он не боялся быть уличенным, так как
был совершенно уверен, что она просто ни за что не поверит, что возможно
так поступить. Он потягивал тепловатый кофе и мысленно прокручивал в
голове события прошедшего дня.
Прежде чем обратиться к электронному калькулятору, Дирк решил для
начала навести порядок в своей собственной голове - собраться с мыслями и
дать им спокойно утрястись.
Сделать это оказалось не так-то просто.
Как бы он ни старался сосредоточиться и спокойно все обдумать, ему не
удавалось освободиться от видения безостановочно вращающейся по кругу
головы господина Джеффри Энсти. Она вращалась с укором и осуждением и,
словно вынося обвинение, пальцем указывала на Дирка. Тот бесспорный факт,
что у головы не было пальца, чтоб указывать им на виновного, казалось,
только ухудшал дело.
Дирк зажмурился и, чтобы вытеснить видение, попытался сосредоточиться
на проблеме таинственного исчезновения мисс Пирс, но никаких стоящих
объяснений этому так и не мог придумать. Когда она только начала работать
у него, случалось, что она куда-то пропадала дня на два или на три, но
газеты тогда не устраивали никакого шума по этому поводу. Правда, следует
признать, в то время в местах, где ей случалось бывать, ничего не
взрывалось, по крайней мере, он ничего об этом не слышал. Она никогда не
рассказывала ему ни о каких взрывах.
Но даже когда он вновь вызвал в памяти ее лицо, увиденное по телевизору
в доме Джеффри Энсти, перед ним вместо этого вставало видение головы,
вращавшейся со скоростью тридцать три и три десятых в минуту на пластинке
тремя этажами ниже. Это отнюдь не способствовало установлению спокойного и
созерцательного настроения, к которому он стремился. Он вздохнул и
посмотрел на электронный калькулятор "Ицзин".
Может быть, для приведения мыслей в порядок следует обратиться к
хронологическому порядку, который нисколько не хуже любого другого. Он
решил мысленно вернуться к началу дня, когда ни одно из этих чудовищных
событий еще не произошло, во всяком случае, он ничего не подозревал об их
существовании.
Сначала был холодильник.
По сравнению с другими проблема холодильника показалась ему настолько
легко разрешимой, что она тут же отошла на задний план. Она все еще
причиняла ему легкое беспокойство, выражавшееся в смешанном чувстве страха
и вины, но к ней можно было отнестись более или менее спокойно.
В прилагавшейся к калькулятору брошюре рекомендовалось просто
"внутренне" сосредоточиться на вопросе, который его "осаждал", записать
его на листке бумаги, поразмышлять над ним, ощутить тишину и, как только
наступит состояние внутренней гармонии и покоя, нажать на красную кнопку.
Красную кнопку он не нашел, была, правда, голубая кнопка, на которой
стояла надпись "красная", и Дирк решил, что это она и есть.
Он некоторое время сосредоточенно поразмышлял над вопросом, потом
поискал в карманах какую-нибудь бумагу, но найти ничего не удалось. В
конце концов он записал свой вопрос на уголке салфетки. Потом он понял,
что если будет ждать наступления состояния внутренней гармонии и покоя, то
может просидеть тут всю ночь, посему он решил сразу приступить к
следующему этапу и нажал на голубую кнопку с пометкой "красная" вне
зависимости от состояния. В уголке экрана появился светящийся символ -
гексаграмма, которая выглядела так:
----- -----
-----------
----- -----
----- -----
----- -----
-----------
3: Чжунь
Потом калькулятор "Ицзин" выдал на крошечный дисплей текст в виде
раскручивающегося свитка:
"ПРЕДСКАЗАНИЕ КОРОЛЯ ВЭНА:
Чжунь означает Трудности Начала, так былинка толкает Камень. Время,
Исполненное Неясного и Непредвиденного; Лучший Установит Меру, как в
Разделении Нитей Утка и Основы. Упорная корректировка в Итоге Принесет
Успех. Начальные Продвижения требуют особой Предусмотрительности.
Благоприятствует назначению феодальных князей.
ИЗМЕНЕНИЯ В 6-Й СТРОКЕ:
КОММЕНТАРИЙ ПРИНЦА ЧЖУ:
Кони и Колесница Вынуждены Отступить.
Прольются потоки кровавых слез".
Некоторое время Дирк обдумывал ответ короля Вэна и по итогам
размышления решил, что он означает благосклонность в отношении
приобретения нового холодильника, обнаружив поразительное совпадение с
тем, к чему и сам Дирк испытывал благосклонность.
В одном из темных углов кафе, где толпились изнывающие от тоски и
безделья официанты, находился телефон-автомат. Пока Дирк пробирался через
них к телефону, он все пытался вспомнить, кого они ему напоминают. В конце
концов решил, что они напоминают ему толпу обнаженных мужчин, стоящих
позади Святого Семейства на картине Микеланджело с одноименным названием,
которых Микеланджело поместил туда, по-видимому, лить по одной причине -
потому что испытывал к ним симпатию.
Дирк позвонил одному своему знакомому по имени Нобби Пакстон, который
занимался левым распределением электробытовых товаров. Дирк сразу же
перешел к делу.
- Добби, бде дужен холодильник.
- Дирк, я как раз приберег один холодильник специально для тебя и ждал,
когда ты у меня его попросишь.
Дирку это показалось почти неправдоподобным.
- Но подимаешь, бде дужен хороший холодильник, Добби.
- Лучше не бывает. Японский, с управляемым микропроцессором.
- Да кой черт холодильнику дужен этот микропроцессор?
- Для поддержания холода, Дирк. Я скажу своим ребятам, чтобы они
доставили его тебе домой прямо сейчас. Мне нужно вывезти его со склада как
можно быстрее по причинам, изложением которых я не буду тебя утомлять.
- Я тебе очень благодарен, Добби, - сказал Дирк. - Но дело в том, что я
сейчас не дома.
- Умение проникнуть в дом в отсутствие владельца - лишь один из
талантов, которыми природа щедро наделила моих ребят. Кстати, если у тебя
что-то пропадет, скажешь мне потом.
- Депребеддо, Добби. Вообще, если уж твоим ребядам захочется что-то
стащить, пусть начдут со старого холодильника. Бде во что бы то ни стало
необходимо от него избавиться.
- Я обязательно об этом позабочусь, Дирк. Последнее время на твоей
улице пару раз что-то пропадало. Ну а теперь скажи мне, ты собираешься
платить за него или, может, тебя сразу вырубить, чтобы сэкономить чужое
время и избавить всех от ненужных сложностей.
Дирку никогда не было ясно на сто процентов, когда Нобби говорил что-то
в шутку, а когда - всерьез но ему совсем не улыбалось устраивать
проверочные тесты по этому поводу. Он заверил его, что заплатит, как
только они встретятся.
- Тогда до самой скорой встречи, Дирк, - сказал Нобби. - Кстати, ты
знаешь, такое впечатление, что кто-то сломал тебе нос.
Возникла пауза.
- Ты меня слышишь, Дирк? - спросил Нобби.
- Да, - ответил Дирк. - Просто я слушаю пластинку.
Горячая картошка, -
вопил голос с пластинки на проигрывателе Hi-Fi, который стоял в кафе.
Ты ее не поднимай, а скорее передай...
Побыстрее передай, передай...
- Я спросил, знаешь ли ты, что разговариваешь так, будто кто-то сломал
тебе нос, - снова повторил Нобби.
Дирк ответил, что знает, поблагодарил Нобби за то, что он сказал ему об
этом, попрощался с ним, пребывал некоторое время в задумчивости, потом
сделал еще пару звонков, а затем опять принялся пробираться через свалку,
устроенную официантами, к девушке, чей кофе он позаимствовал не так давно.
- Привет, - сказала она многозначительно.
Дирк постарался проявить максимум галантности и обходительности, на
какие только был способен.
Он чрезвычайно вежливо поклонился ей, снял шляпу, выигрывая таким
образом одну-две секунды, в течение которых он надеялся сориентироваться в
обстановке, и спросил ее разрешения сесть за столик рядом с ней.
- Ну конечно, садись, - сказала она. - Это же твой столик. -
Великодушным жестом она указала на стул.
Она была небольшого роста, волосы темного цвета были аккуратно
расчесаны, ей было двадцать с чем-то лет, и она вопросительно смотрела на
стоявшую на столе наполовину выпитую чашку кофе.
Дирк уселся напротив и заговорщически наклонился к ней.
- Если не ошибаюсь, вы хотите спросить насчет вашего кофе?
- Естественно, - ответила девушка.
- Он очень вреден для вас.
- Да что вы?
- Вполне серьезно. В нем содержатся кофеин и холестерин.
- Понятно. Так, значит, вы думали о моем здоровье.
- Я думал и о бдогоб другом, - сказал Дирк, стараясь, чтобы это
прозвучало легко и беззаботно.
- Вы увидели меня за соседним столиком и подумали: какая милая девушка
сидит и разрушает свое здоровье. Дай-ка я ее спасу от нее самой.
- Ну, что-то в этом духе.
- Вы знаете, что у вас сломан нос?
- Да, конечно, здаю, - с раздражением ответил Дирк. - Все без конца...
- Давно вы его сломали?
- Мне его слобали примерно двадцать бидут дазад.
- Я так и подумала, - сказала девушка. - Закройте на секунду глаза.
Дирк с подозрением взглянул на нее.
- Зачем?
- Все будет нормально, - сказала она с улыбкой. - Я не сделаю вам
больно. Ну же, закрывайте.
Скорчив, недоуменную гримасу, Дирк на секунду закрыл глаза.
В эту секунду девушка, перегнувшись через стол, ловким точным движением
схватила его за нос и резко повернула его. Дирк чуть с ума не сошел от
боли и так истошно завопил, что ему почти удалось привлечь к себе внимание
официанта.
- Ведьма! - вопил он, чуть не упав со стула от дикой боли и зажав лицо
руками. - Будь ты проклята, ведьма!
- Успокойся и сядь нормально, - сказала она. - Допустим, я сказала тебе
неправду насчет того, что не будет больно, но зато теперь он, по крайней
мере, стал прямым, что избавит тебя от неизбежных хлопот по его
выпрямлению в дальнейшем. Тебе немедленно надо обратиться в какой-нибудь
травмпункт, чтобы наложить шину и побольше ваты. Я работаю медсестрой, так
что кое-что понимаю в этом деле. Во всяком случае, так мне кажется. Ну-ка
посмотрим, что там у тебя.
Пыхтя и лопоча что-то невнятное, Дирк снова занял сидячее положение на
стуле и обхватил ладонями свой нос. Лишь спустя некоторое время, хоть
как-то придя в себя, он стал осторожно ощупывать нос, а после этого дал
посмотреть его девушке.
Она сказала:
- Кстати, меня зовут Салли Миллз. Обычно я стараюсь представиться до
того, как наступает интимная близость, но иногда, - она вздохнула, - на
это не хватает времени.
Дирк постучал легонько пальцами по носу со всех сторон еще раз.
- Мде кажедся, он стал прябее, - сказал он наконец.
- Прямее, - поправила Салли. - Говори слово "прямее" так, как нужно. От
этого ты почувствуешь себя намного лучше.
- Прямее, - повторил Дирк. - Я понял, что ты хочеж зказадь.
- Что?
- Я понял, что ты хочешь сказать.
- Прекрасно, - сказала она, вздохнув с облегчением. - Я рада, что у
меня получилось. Мой гороскоп утверждал, что, что бы я ни делала сегодня,
будет не так.
- Не хочешь ли ты сказать, что веришь всей этой ерунде? - сказал Дирк
настороженно.
- Я - нет, в особенности - гороскопам "Великого Заганзы". А что, ты
тоже их читал?
- Нет. То есть, вернее, да, но совсем по другой причине.
- А я - по просьбе пациента, который попросил почитать ему его гороскоп
сегодня утром - почти перед самой смертью. Ну а что было в твоем?
- М-м, мой был очень запутанным.
- Понятно, - скептически сказала Салли.
А что это у тебя такое?
- Это калькулятор, - ответил Дирк. - Впрочем, не буду тебя больше
задерживать. Я в долгу перед вами, моя прекрасная леди, за вашу
чрезвычайно нежную помощь и за то, что одолжили мне свой кофе, но - увы! -
время неумолимо идет вперед и вас, без сомнения, ожидают тяжелые трудовые
будни в больнице, где потребуется ваша помощь больным с тяжкими телесными
повреждениями.
- Ничего подобного. На сегодня моя работа закончена - я ушла с
дежурства в десять утра, и мне нужно как-то продержаться весь день не
заснув, чтобы потом нормально спать ночью. Так что остается только убивать
время, сидя в кафе и общаясь с незнакомыми людьми. Вам, напротив,
необходимо как можно быстрее обратиться в травмпункт. Но прежде вы должны
оплатить мой счет.
Она нагнулась к столику, за которым сидела перед этим, и взяла оттуда
общий счет, лежавший рядом с ее тарелкой, за все, что она заказывала в
кафе. Она неодобрительно покачали головой, посмотрев счет.
- Мне очень жаль, но здесь пять чашек кофе. Дежурство было очень
тяжелым. Всю ночь не было покоя - без конца требовали то одно, то другое.
На рассвете одного пациента, находящегося в коме, понадобилось переводить
в какую-то частную клинику. Одному Богу известно, почему обязательно надо
это делать именно в такое время суток. Только бы создавать лишние
трудности. На твоем месте я бы не стала платить за второй рожок. Они так и
не принесли его.
Она вручила счет Дирку, который принял его без всякого удовольствия.
- Сумма явно завышена, - сказал Дирк. - Чудовищно завышена. И учитывая
их стиль работы, добавлять 15% за обслуживание равносильно издевательству.
Готов поспорить, что мне не удастся привлечь внимание хотя бы одного из
тех официантов, слоняющихся без дела у ваз с сахаром.
Салли взяла у Дирка калькулятор и сложила оба счета вместе.
- В сумме получается "Наплыв желтого", - сообщила она.
- Спасибо, я разберусь с этим, - зло сказал Дирк обернувшись, забрал у
нее калькулятор и положил к себе в карман. Он вновь стал отчаянно махать
руками в направлении стайки официантов, ужасно напоминающие великое
творение Микеланджело.
- А зачем тебе нужен нож?
- Чтобы открыть вот это, - объяснил Дирк, показав ей большой, крепко
заклеенный лентой конверт.
- Я достану тебе нож, - сказала она. Молодой человек, сидевший за
соседним столиком, в этот момент смотрел в другую сторону, и, наклонившись
к столику, Салли ловко стащила его нож.
- Очень признателен, - поблагодарил Дирк и протянул было руку за
ножиком, но Салли не захотела его отдать.
- Что в этом конверте? - спросила она.
- Вы чересчур любознательная и бесцеремонная юная леди, - вскричал
Дирк.
- А вы очень странный, - возразила Салли.
- Я странен ровно настолько, насколько мне это нужно, - сказал Дирк.
- Гм, - сказала Салли. - Что в конверте? - Она не отдавала ему нож.
- Это не ваш конверт, - заявил Дирк, - и не ваше дело, что в нем.
- Как бы то ни было, он вызывает интерес своим видом. Что в нем?
- Я узнаю это, только когда открою и посмотрю.
Она с подозрением посмотрела на него и выхватила конверт.
- Я требую, чтобы вы... - запротестовал Дирк, но не закончил фразу.
- Ваша фамилия? - спросила Салли.
- Меня зовут Джентли. Дирк Джентли.
- Значит, вы не Джеффри Энсти и ни один из тех, чьи фамилии вычеркнуты?
- Она нахмуренно просматривала указанные на конверте фамилии.
- Нет, - ответил Дирк, - конечно нет.
- Так, значит, конверт адресован не вам?
- Я - дело в то, что...
- Ага! Значит, вы тоже необычайно... как вы говорили?
- Любознателен и бесцеремонен. Я это не отрицаю. Но я - частный
детектив. Мне платят за то, чтобы я был любознательным и бесцеремонным. Не
так часто и щедро, как я бы этого хотел, но все же моя любознательность и
бесцеремонность оправдана профессиональной деятельностью.
- Как печально. Думаю, проявлять любознательность и бесцеремонность
гораздо приятнее, если это хобби. Если вы профессионал, в таком случае я
спортсмен, который имеет статус любителя в олимпийской команде. Вы
непохожи на частного детектива.
- Ни один частный детектив не бывает похож на частного детектива. Это
одно из правил частного сыска.
- Если ни один частный детектив непохож на частного детектива, как
узнать, на кого следует походить? Вот в чем вопрос, как мне кажется.
- Мне бы ваши заботы. Если б то, из-за чего я не сплю по ночам, было
хоть немного похоже на подобные проблемы... Как бы то ни было, я не такой
частный детектив, как другие. Мои методы основаны на философии
целостности, а если сказать точнее - хаоса. Я исхожу из того, что все
происходящее на свете имеет глубочайшую взаимосвязь и взаимозависимость.
Салли Миллз не отрываясь смотрела на него.
- Каждая частичка во Вселенной, - продолжал Дирк, у которого заметно
улучшилось настроение, едва он коснулся своей любимой темы, - влияет на
всякую другую частичку тем или иным образом. Все вещи взаимосвязаны друг с
другом. Хлопание крылышек бабочки в Китае может повлиять на тропический
циклон в Атлантике. Если бы я стал задавать вопросы ножке этого стола в
том направлении, которое меня интересует или интересует ножку стола, то я
мог бы при желании получить от нее ответ на любой вопрос о происходящем во
Вселенной. Я мог бы начать расспрашивать кого угодно и о чем угодно - обо
всем, что только может мне прийти в голову, и их ответы или, наоборот,
нежелание отвечать во многом пролили бы свет на ту проблему, которую я
пытаюсь разрешить. Надо просто уметь правильно истолковывать эти ответы.
Взять хотя бы вас - с кем я познакомился абсолютно случайно: возможно, вы
знаете какие-то вещи, которые могли бы оказаться очень ценными для моего
расследования, надо только, чтоб я знал, о чем вас спросить, чего в данный
момент я еще не знаю, и если бы я захотел дать себе труд это сделать, к
чему тоже не расположен.
Он помолчал некоторое время и сказал:
- Не могли бы вы отдать мне конверт и нож, будьте так добры.
- Вы так просите об этом, будто от него зависит чья-то жизнь.
На мгновение Дирк опустил глаза.
- Я думаю, скорее чья-то жизнь зависела от этого в прошлом, - сказал
он.
От того, как он это сказал, на них словно опустилась какая-то темная
тень.
Салли Миллз смягчилась и согласилась отдать - Дирку нож и конверт.
Нож был слишком тупым, а конверт слишком крепко заклеен липкой лентой.
Дирк сражался с лентой несколько секунд, но так и не смог ее разрезать. Он
устало откинулся на спинку стула.
- Пойду спрошу, нет ли у них чего-нибудь более острого, - сказал Дирк и
поднялся, сжимая конверт.
- Вам быстрее нужно попасть в травмпункт и заняться носом, - тихо
сказала Салли Миллз.
- Спасибо, - поблагодарил Дирк и слегка поклонился. Он захватил счета и
направился посетить выставку официантов, расположенную в дальнем углу
кафе. Поскольку он не выразил горячего желания присовокупить к
обязательным 15% за обслуживание добровольное пожертвование в знак
признательности за исполнение просьбы насчет ножа, ему было сказано, что
все остальные ножи, которые у них есть, - такие же, как этот, а других у
них нет.
Дирк поблагодарил и пошел обратно в зал.
На его стуле, оживленно болтая с Салли Миллз, сидел молодой человек, у
которого она похитила нож. Дирк кивнул ей, но она была настолько поглощена
беседой со своим новым другом, что даже не заметила его.
- ...в коме, - говорила она, - которого понадобилось переводить среди
ночи в частную клинику. Одному Богу известно, зачем нужно это делать в
такое время. Только создавать лишние трудности. Простите меня за
упоминание имени Господа, но ко всему прочему, у пациента был еще личный
автомат по продаже кока-колы и кузнечный молот, и, возможно, в частной
клинике они бы и смотрелись нормально, но в палате с минимальным штатом
сотрудников это уже слишком, да, я знаю, я слишком много говорю, когда
такая уставшая, если в какой-то момент я вдруг свалюсь без чувств, вы мне
скажите, ладно?
Дирк двинулся дальше, как вдруг заметил, что Салли Миллз оставила
книжку, которую читала за своим столом, и что-то в этой книжке привлекло
его внимание.
Это была толстая книга, называлась она "Дьявольская погоня".
Книга была настолько обтрепанная и вдобавок толстая, что походила
больше на слоеный торт, чем на книгу.
Внизу на обложке была изображена женщина-в-вечернем-платье-на-фоне -
ружейного-прицела, а всю верхнюю часть занимала фамилия автора - Говард
Белл, выделявшаяся выпуклыми серебряными буквами.
Дирк не мог сказать, чем конкретно привлекла его внимание книга, но он
знал, что какая-то деталь, связанная с обложкой, напомнила ему о чем-то.
Он бросил настороженный взгляд на девушку, у которой он стащил чашку кофе,
а потом заплатил за выпитые ею пять чашек и два рожка, из которых был
съеден только один, так как второй ей так и не принесли. Она не смотрела
на него, так что он стащил и книжку, сунув ее в карман своего кожаного
пальто.
Дирк вышел на улицу, где на него внезапно налетел появившийся откуда-то
орел и чуть не толкнул его прямо под проезжавшего мимо велосипедиста,
который осыпал его бранью и проклятиями.
В чистом и ухоженном местечке, расположенном на краю деревушки в
окрестностях чистенького и ухоженного Костволдса, показалась более чем
неухоженная машина.
Это был повидавший виды желтый "ситроен-2 CV", поменявший за свою жизнь
четырех хозяев - только один из них относился к ней должным образом,
остальные трое были совершенно безалаберными и безнадежно пропащими
личностями.
"Строен" неохотно полз вдоль подъездной дорожки, и весь его вид словно
говорил о том, что все, чего он желал от жизни, - это чтобы его сбросили в
тихий спокойный кювет на одном из близлежащих лугов и милостиво оставили
там в покое, а вместо этого его заставляли тащиться вверх по гравиевой
дорожке, а потом, естественно, заставят проделать такой же путь назад, а с
какой целью все это делалось - нет, он не в силах понять.
"Строен" уже было дотащился до остановки перед шикарным каменным входом
в главное здание, но покатился назад и долго бы так катился, если бы
хозяйка не догадалась нажать на ручной тормоз - он дернулся, издав от
неожиданности нечто вроде сдавленного "ик", и замер.
Дверца распахнулась, рискованно раскачиваясь на единственной петле, а
затем из машины показалась пара ножек - именно таких ножек, при появлении
которых звукооператоры не могут удержаться от того, чтобы не запустить
одновременно какое-нибудь соло на саксофоне с дымом, по причинам, которые
никому, кроме самих этих звукооператоров, неизвестны. Но в данном
конкретном случае звучание саксофона было бы напрочь заглушено
какой-нибудь дуделкой, которую те же самые звукооператоры почти наверняка
запустили бы по ходу медленного продвижения автомобиля.
Владелица ножек вышла за ними в той же манере, как делала это обычно,
мягко захлопнула дверцу машины и затем направилась к зданию.
Машина осталась ждать у входа.
Некоторое время спустя вышел носильщик, весьма неодобрительно оглядел
ее со всех сторон, а затем, так и не увидев ничего, что потребовало бы
приложения его сил, удалился.
Вскоре Кейт проводили в кабинет мистера Ральфа Стэндиша, главного
психолога-консультанта и одного из членов совета директоров Вудшедской
клиники, который в этот момент заканчивал говорить с кем-то по телефону.
- Да, я не отрицаю, - рассуждал он, - что бывают случаи, когда
необычайно тонко чувствующие и умные дети могут производить впечатление
глупых. Но, миссис Бенсон, глупые дети тоже могут производить впечатление
глупых. Я думаю, это вы должны признать. Я понимаю, что это очень тяжело,
да. Всего доброго, миссис Бенсон.
Он засунул телефон в ящик стола и пару секунд собирался с мыслями,
прежде чем поднять глаза на посетительницу.
- Вы могли бы поставить меня в известность о вашем приходе чуть раньше,
мисс м-м... Шехтер, - обратился он к ней наконец.
На самом деле сначала он сказал:
- Вы могли бы поставить меня в известность о вашем приходе чуть раньше,
мисс м-м... - потом на некоторое время замолчал и стал искать что-то в
другом ящике стола, прежде чем сказать "Шехтер".
Кейт находила весьма странной привычку держать визитные карточки с
именами посетителей в ящиках, а не на столе, но дело в том, что мистер
Стэндиш не выносил беспорядка на своем великолепном столе из ясеня
безупречно строгого дизайна и поэтому на нем не было абсолютно ничего. Он
был совершенно голым, как и все остальные поверхности в его кабинете.
Журнальный столик, который окаймляли по бокам стулья "барселона", тоже был
абсолютно пуст. Точно так же пусты и гладки были поверхности, без сомнения
очень дорогих, шкафов, где хранились папки с документами.
В его кабинете не было ни одной книжной полки - книги, если они вообще
существовали, скорее всего были убраны в большие белые и гладкие
встроенные шкафы, а простую черную рамку для картин, висевшую на стене,
можно было считать всего лишь временным умопомрачением, ведь картина так и
не была в нее вставлена.
Кейт изумленно осматривалась вокруг.
- Неужто у вас совсем нет здесь украшений? - спросила она.
- Нет, кое-что есть, - ответил он, выдвигая следующий ящик.
Из ящика он достал китайский сувенир - котенка, играющего с клубком
шерсти, и положил его на стол прямо перед собой.
- Как психолог, я признаю, что украшения способны оказывать
благоприятное воздействие на внутренний мир человека, - изрек он.
Затем он положил котенка обратно в ящик и плавно, почти бесшумно
задвинул его.
- Слушаю вас.
Он сцепил руки на столе перед собой и вопрошающе посмотрел на Кейт.
- Я очень благодарна, что вы нашли время встретиться со мной, мистер
Стэндиш, несмотря на то, что я не уведомила об этом достаточно
заблаговременно.
- Это мы уже обсудили.
- Без сомнения, вы в курсе того, что печаталось в газетах на первой
полосе.
- Газеты интересуют меня постольку, поскольку я могу найти там то, что
меня интересует, мисс м-м... - Он опять выдвинул ящик. - Мисс Шехтер,
но...
- Я заговорила на эту тему потому, что именно она явилась косвенной
причиной моего визита к вам, - очаровательно солгала Кейт. - Я знаю, что
ваша клиника пострадала в связи с этим от весьма нежелательной для нее
рекламы, и я подумала, что, возможно, вас заинтересует возможность
рассказать с помощью прессы о более прогрессивных аспектах проводимой в
клинике "Вудшед" работы. - Она улыбнулась неотразимо обаятельной улыбкой.
- Только из уважения к моему очень хорошему другу и коллеге, мистеру
м-м...
- Франклину, Алану Франклину, - подсказала Кейт, чтобы избавить
психолога от необходимости выдвигать ящик в очередной раз. Алан Франклин
был психотерапевтом, у которого Кейт прошла несколько сеансов лечения
после трагедии, в результате которой она лишилась Люка, своего мужа. Он
предупреждал ее, что Стэндиш, будучи блестящим специалистом в своей
области, вместе с тем был эксцентричной личностью, и степень этого
качества превышала все допустимые пределы, на которые могла дать скидку
его профессия.
- ...Франклину я согласился встретиться в вами. Хочу сразу предупредить
вас, что если после этого интервью в газетах появятся клеветнические
статейки типа "Нездоровый дух в Вудшедской клинике", то я, я...
Я так вам отомщу...
Еще не знаю сам,
Чем отомщу, но это будет...
- Ужас для всей Земли, - с блеском заключила Кейт.
У Стэндиша сузились глаза.
- "Король Лир", второй акт, сцена четвертая, - изрек он. - И насколько
мне известно, у Шекспира было "ужасы", а не "ужас".
- А знаете что - ведь вы правы, - сказала Кейт.
Она с благодарностью подумала об Алане. Она улыбнулась Стэндишу,
наслаждавшемуся чувством собственного превосходства. Как странно,
размышляла Кейт, что у тех людей, которым так хочется вас запугать, легче
всего найти слабые струнки и играть на них.
- Итак, что именно вам бы хотелось узнать?
- А если предположить, что я вообще ничего не знаю? - сказала Кейт.
Стэндиш улыбнулся, словно давая понять, что предложение о полном
незнании, возможно, будет ему еще более приятно.
- Прекрасно! - сказал он. - Вудшедская клиника -
научно-исследовательский центр. Предметом наших исследований являются
чрезвычайно редкие и до сих пор не изученные случаи в области психологии и
психиатрии человека - случаи эти мы наблюдаем на примере наших пациентов.
Пути создания фондов, из которых финансируются наши исследования, самые
разнообразные. Так, одна из статей дохода - средства от пациентов, которые
поступают в клинику на конфиденциальной основе. Пациенты эти платят за
пребывание в клинике очень большие деньги, которые они счастливы
заплатить, или, во всяком случае, счастливы иметь возможность беспрестанно
жаловаться по поводу того, какая у нас дорогая клиника. Впрочем,
жаловаться им, собственно, не на что. Ведь, поступая к нам, они заранее
знают наши цены и прекрасно знают, за что они платят. За эти деньги они,
конечно же, имеют полное право жаловаться - это одна из привилегий,
которую они приобретают в обмен на свои деньги. В некоторых случаях между
пациентом и клиникой заключается контракт, в соответствии с которым
клиника гарантирует пациенту пожизненный уход за право быть единственным
бенефициарием всей его недвижимости.
- Если я правильно вас поняла, целью является назначение поощрительных
стипендий для больных, страдающих особо выдающимися болезнями?
- Абсолютно точно. Вы нашли прекрасную формулировку для обозначения
нашей деятельности. Цель нашей работы - назначение поощрительных стипендий
для больных, страдающих особо выдающимися болезнями. Я должен записать
это. Мисс Мэгью!
Он выдвинул ящик, в котором, по всей видимости, находился телефон
селекторной связи. После того, как он нажал на какую-то из кнопок, один из
шкафов отворился, неожиданно оказавшись дверью, ведущей в боковой кабинет,
- идея такого дизайна, по-видимому, показалась привлекательной
архитектору, испытывавшему идеологическую ненависть к дверям. Из бокового
офиса с выражением готовности немедленно повиноваться появилась тощая
женщина лет сорока пяти с невзрачным лицом.
- Мисс Мэгью! - обратился к ней Стэндиш. - Нашей целью является
назначение поощрительных стипендий для больных с особо выдающимися
болезнями.
- Очень хорошо, мистер Стэндиш, - сказала мисс Мэгью и попятилась
обратно в боковой офис, закрыв за собой дверь. Кейт подумала, что,
возможно, это все-таки был шкаф.
- И в данный момент у нас как раз есть несколько больных с особо
выдающимися болезнями, - воодушевился психолог. - Может быть, вам
интересно взглянуть на одну или две из наших звезд?
- Конечно, очень даже, мистер Стэндиш, вы очень любезны, - сказала
Кейт.
- На такой работе, как эта, быть любезным - моя обязанность, - ответил
Стэндиш, включив и выключив улыбку.
Кейт изо всех сил старалась ничем не выдать своего нетерпения. Мистер
Стэндиш не вызывал у нее симпатий, ей даже начинало казаться, что в нем
есть что-то зловеще-марсианское. Но сейчас ее волновало только одно:
поступал ли в клинику рано утром новый пациент и если да, то где он и как
ей его увидеть.
До этого она уже пыталась проникнуть в клинику обычным путем, но
дежурный регистратор не пустил ее, так как она не могла назвать имя и
фамилию больного. Когда она стала расспрашивать, не поступал ли к ним
высокого роста, крупный, атлетического сложения блондин, это произвело
какое-то неблагоприятное впечатление на регистратора. Во всяком случае,
так показалось Кейт. Благодаря короткому телефонному разговору с Аланом
Франклином у нее появилась возможность проникнуть в клинику другим, более
хитрым путем.
На лице Стэндиша на одно мгновение промелькнуло выражение беспокойства,
он снова выдвинул ящик с телефоном.
- Мисс Мэгью, вы помните, что я вам сказал, когда вызывал к себе?
- Да, мистер Стэндиш.
- Я полагаю, вы поняли, что это следует записать?
- Нет, мистер Стэндиш, но я буду счастлива сделать это.
- Благодарю вас, - сказал Стэндиш, бросив на нее слегка недовольный
взгляд. - И как следует приберитесь в кабинете. Здесь. - Он хотел было
сказать, что кругом страшный беспорядок, но был несколько сбит с толку
почти стерильным видом комнаты. - Сделайте обычную уборку, - сказал он в
итоге.
- Да, мистер Стэндиш.
Психолог слегка кивнул, смахнул несуществующую пылинку со своего стола,
еще раз включил и выключил улыбку, предназначавшуюся Кейт, а затем
проэскортировал ее в коридор, застеленный идеально пропылесосенными
коврами, которые были настолько наэлектризованы, что это ощущалось каждым,
кто проходил по нему.
- Вот здесь, видите, - сказал Стэндиш, неопределенно махнув в
направлении стены, мимо которой они проходили в этот момент, не уточняя,
что она должна была там увидеть и что подразумевалось понять в увиденном.
- Или здесь, - сказал он и указал, если она правильно поняла его жест,
на дверную петлю. - А, - прибавил он, когда навстречу им распахнулась
дверь.
Кейт была очень недовольна собой, обнаружив, что вздрагивает каждый
раз, когда перед ней открывалась каждая новая дверь в клинике.
Она совсем не ожидала такого от всезнающей и самоуверенной журналистки
из Нью-Йорка, даже если сейчас она и не жила в Нью-Йорке и писала заметки
о туризме для толстых журналов. Все равно с ее стороны было совершенно
неподобающе выискивать глазами высокого атлета-блондина каждый раз, когда
открывалась следующая дверь.
Высокого блондина не было. Перед ней была невысокого роста рыжеволосая
девочка лет десяти, которую катили в кресле на колесиках. У нее был
больной вид, она была очень бледна и, казалось, полностью погружена в
себя. Девочка без остановки беззвучно разговаривала сама с собой. То, о
чем она говорила, да-видимому, причиняло ей беспокойство и приводило в
состояние нервного возбуждения, и она билась в своем кресле, как птица в
клетке, словно пытаясь спастись от бесконечного потока слов, исторгавшихся
из нее. Кейт вдруг почувствовала острую жалость к несчастной девочке, и
под влиянием какого-то импульса она обратилась к няне, которая катила
кресло, и попросила остановить его.
Она присела на корточки и сочувственно-тепло посмотрела девочке в лицо,
что было воспринято няней с большей долей одобрения и, напротив, с гораздо
меньшей долей - Стэндишем.
У Кейт не было намерения завладеть вниманием девочки, просто она
открыто и приветливо улыбнулась ей, чтоб посмотреть, не захочется ли
девочке что-то сказать, но девочка ничего не ответила - то ли потому, что
не было желания, то ли она была не в состоянии это сделать. Ее рот
продолжал неутомимо трудиться, словно он жил какой-то своей, отдельной от
остальной части лица, жизнью.
Теперь, когда Кейт могла лучше ее видеть, лицо девочки показалось ей не
столько погруженным в себя, сколько усталым и изможденным, и на нем было
написано выражение неописуемой тоски и скуки. Она нуждалась в отдыхе,
покое хоть на какое-то время, но рот работал как заведенный.
На какую-то долю секунды ее глаза встретились с глазами Кейт, послав ей
сигнал, который, возможно, должен был означать что-то вроде: "Мне очень
жаль, но вам придется меня извинить, пока продолжается все это". Девочка
сделала глубокий вдох, наполовину прикрыла глаза, словно смирившись со
своей участью, и продолжала дальше свое тихое бормотание.
Кейт наклонилась поближе, в надежде услышать хоть одно членораздельное
слово, но ей не удалось разобрать абсолютно ничего. Она бросила
вопросительный взгляд на Стэндиша.
- Цены на рынке ценных бумаг, - ответил он кратко.
От изумления у Кейт начало вытягиваться лицо.
- К сожалению, вчерашние, - добавил он, как-то странно дернув плечом.
Кейт поразилась тому, насколько искаженно он истолковал ее реакцию, и
поспешно оглянулась назад, на девочку, чтобы скрыть свое замешательство.
- Вы хотите сказать, - решила уточнить она то, что уточнять было уже
излишне, - что она целыми днями сидит и повторяет наизусть вчерашние
биржевые цены?
Девочка проехала мимо Кейт, вращая глазами.
- Да, - сказал Стэндиш. - Нам удалось выяснить это с помощью
специалиста, который умеет читать по губам. В первый момент мы были просто
потрясены, но дальнейшее исследование показало, что эти цены всего лишь
вчерашние, поэтому мы были слегка разочарованы. Так что этот случай нельзя
отнести к особо выдающейся болезни. Аберрантное поведение. Было бы
интересно выяснить, что является побудительным мотивом, но...
- Простите, что я вас прерываю... - Кейт изо всех сил старалась, чтобы
в ее голосе прозвучала заинтересованность, лишь бы не выдать охватившего
ее состояния шока. - Так вы говорите, что она все время повторяет наизусть
- как это? - заключительные котировки курса ценных бумаг на бирже, а потом
начинает все сначала и так снова и снова, или?..
- Не совсем. Все это достаточно интересно. С начала и до конца дня она
совершенно точно воспроизводит колебания цен. Но с опозданием на 24 часа.
- Но ведь это невероятно, не так ли?
- Не более, чем мастерство особого рода.
- Мастерство?
- Как ученый, я считаю, что по причине доступности информации она
получает ее по обычным каналам. Неправильно было бы усматривать в данном
случае сверхъестественный или паранормальный источник. Бритва Оккама.
- Но кто-нибудь видел, как она читала газеты или говорила с кем-то по
телефону?
Кейт посмотрела на няню, но та безмолвно покачала головой.
- Нет, никто никогда не заставал ее ни за одним из этих занятий, -
ответил Стэндиш. - Как я уже сказал, это просто искусство. Уверен, что
любой фокусник может рассказать вам секреты этого искусства.
- Вы уже говорили хотя бы с одним из них?
- Нет. У меня нет ни малейшего желания встречаться с этими людьми.
- Но неужели вы верите, что она может это делать сознательно? - не
отставала Кейт.
- Уверяю вас, если бы вы разбирались в людях так, как я, мисс м-м... вы
бы поверили чему угодно, - безапелляционно-убедительным тоном
профессионала заверил ее Стэндиш.
Кейт проводила долгим взглядом измученное и несчастное лицо девочки и
ничего не сказала.
- Вы должны понять, что мы вынуждены подходить к этому рационально.
Если бы она сообщала завтрашние цены на бирже - это совсем другое дело.
Тогда речь могла идти о неком феномене совершенно исключительного
характера, который потребовал бы от нас самого серьезного и тщательного
изучения, который мы бы, несомненно, нашли способ финансировать. В этом не
было бы никаких проблем.
- Я понимаю, - сказала Кейт, имея в виду то, что сказала.
Она встала, чувствуя некоторую одеревенелость в ногах, затем поправила
юбку, натянув ее пониже.
- Итак, кто же ваш самый свежий пациент? - спросила она и в ту же
минуту ощутила неловкость. - То есть кто же поступил в вашу клинику совсем
недавно? - Ее бросило в дрожь от стыда за несоблюдение элементарных
законов логики в своих вопросах, но она напомнила себе, что исполняет
здесь функции журналистки, а потому, возможно, это и не покажется
странным.
Стэндиш дал знак няне, и кресло со своей несчастной ношей укатило
прочь. Кейт в последний раз оглянулась на девочку и последовала дальше за
Стэндишем через вращающуюся дверь, которая вела в следующий коридор, как
две капли воды похожий на предыдущий.
- Вот видите, - сказал Стэндиш ту же фразу, что и в начале обхода,
показав на этот раз рукой в сторону оконной рамы. - И вот, - показал он на
свет.
Возможно, он не слышал ее вопроса или сознательно игнорировал его. Или
же просто-напросто отнесся к нему с презрением, которое он вполне
заслуживал, решила Кейт.
До нее вдруг дошло, зачем говорились все эти "вот здесь" и "вот
видите". Стэндиш ждал, что она начнет высказывать восхищение
суперсовременным оборудованием клиники.
Окна со скользящими рамами были украшены цветной мозаикой прекрасной
работы; осветительные приборы, отделанные никелем, отливали матовым
блеском - и так далее.
- Очень красиво, - похвалила она, с удивлением обнаружив, что на ее
английском с американским акцентом это звучало как-то вычурно. - Как вы
хорошо все здесь сделали, - добавила она, думая, что ему приятно будет это
услышать.
Ему действительно было приятно. По лицу его скользнула улыбка
удовольствия.
- Мы стараемся, чтобы все способствовало хорошему самочувствию наших
пациентов, в том числе интерьер клиники, - сказал Стэндиш.
- К вам, наверное, стремятся попасть многие, - продолжала Кейт, упорно
возвращаясь к своей любимой теме. - Как часто поступают больные в клинику?
Когда привезли последнего?
Левой рукой она перехватила правую, которая хотела было задушить ее в
этот момент.
Дверь, мимо которой они проходили, была слегка приоткрыта, и Кейт
попыталась тихонько заглянуть в нее.
- Пожалуйста, если хотите, мы можем зайти, - сказал Стэндиш, угадав ее
желание, и распахнул дверь в палату, которая оказалась довольно маленькой.
- Ах да. - Стэндиш вспомнил пациента. Он пригласил Кейт зайти. Пациент
в очередной раз оказался и не крупным, и не высоким, и не блондином. Кейт
начинало казаться, что ее визит превращался в тяжкое испытание для ее
нервной системы, и у нее было предчувствие, что в ближайшее время вряд ли
что-нибудь изменится к лучшему в этом смысле.
Человек, сидевший на стуле возле кровати, в то время как санитар
перестилал ему постель, оказался каким-то в высшей степени растрепанным
существом - во всех смыслах, таких ей никогда не доводилось встречать, - и
растрепанность его как-то неприятно поражала. На самом деле у него были
растрепаны только волосы, но степень их растрепанности была настолько из
ряда вон выходящей, что невольно этот хаос растрепанности переходил и на
лицо.
Казалось, он был вполне доволен сидеть там, где сидел, но в этой его
удовлетворенности чувствовался какой-то налет вакуума - в буквальном
смысле он был доволен ничем, тем, что есть "ничто". В восемнадцати фугах
от его лица было "ничто" - пустое пространство, и если возможно было
вообще определить источник его удовлетворения, то искать его следовало в
разглядывании пустого пространства перед ним.
Кроме того, возникало ощущение, что он находится в ожидании чего-то.
Непонятно, чего он ждал - того ли, что должно вот-вот случиться, или того,
что случится в конце недели, а может быть, того, что случится тогда, когда
ад покроется льдами, а компания "Бритиш телекомп" наладит наконец
телефонную связь, было неясно, так как для него все это было едино.
Случись что-нибудь из этого - он был бы доволен, а если нет - был бы
доволен ничуть не меньше.
Кейт считала, что человек, способный находить в этом удовлетворение,
должен быть самым несчастнейшим существом.
- Что с ним? - спросила она тихо, мгновенно почувствовав неловкость от
того, что говорила в третьем лице о человеке, который находился тут же и,
возможно, мог сам сказать о себе. И действительно он вдруг неожиданно
заговорил.
- А, м-м... привет, - сказал он. - О'кей, да-да, спасибо.
- М-м, здравствуйте, - сказала она в ответ, хотя такой ответ звучал
несколько нелепо. Или, скорее, нелепостью было сказанное мужчиной. Стэндиш
знаком дал понять, что не следует поддерживать разговор с пациентом.
- Э, да, вполне подойдет, - сказал довольный всем человек. Он сказал
это как автомат, без всякого выражения, словно повторяя чужие слова под
диктовку.
- Еще какой-нибудь сок, - добавил он. - О'кей, спасибо.
Тут он замолчал и снова ушел в созерцание пустоты.
- Очень необычный случай, - сказал Стэндиш, - то есть, вернее, мы в
этом убеждены, совершенно уникальный. Я никогда не встречал в своей
практике чего-нибудь, хоть отдаленно напоминающего это заболевание. Было
практически невозможно установить природу этого явления, поэтому мы даже
не стали утруждать себя попытками дать ему какое-то название.
- Следует ли мне помочь господину Элвису занять прежнее положение в
постели? - обратился к Стэндишу санитар. Стэндиш молча кивнул. Он не
собирался тратить слова на каких-то прислужников.
Санитар наклонился к пациенту и сказал, что постель готова.
- Господин Элвис, - начал он.
Господин Элвис, казалось, с трудом выплыл из тумана грез.
- А! Что? - слабо переспросил он.
- Вам помочь лечь в постель?
- Ах да. О да, благодарю вас. Это было бы очень любезно с вашей
стороны.
Несмотря на свой ошарашенный и сбитый с толку вид, господин Элвис
вполне способен был сам, без чьей-либо помощи, лечь в постель.
Единственное, чем мог помочь санитар, - это увещевать и подбодрять
какими-нибудь ласковыми словами. Как только господин Элвис удобно
устроился, санитар вежливо кивнул Стэндишу и сошел со сцены.
Откинувшись на сооружение из множества подушек, господин Элвис вновь
впал в свое обычное трансообразное состояние. Голова его склонилась на
грудь, а взгляд уперся в одну из костлявых коленок, выпиравших из-под
одеяла.
- Соедините меня с Нью-Йорком, - потребовал он.
Кейт взглянула на Стэндиша, ожидая от него каких-нибудь объяснений, но
объяснений не последовало.
- Да, конечно, - подтвердил мистер Элвис, - начинается с 541.
Подождите, пожалуйста, сейчас посмотрю. - Он продиктовал остальные цифры
номера телефона своим неживым, каким-то роботизированным голосом.
- Вы можете мне объяснить, что здесь происходит? - не выдержала наконец
Кейт.
- Нам потребовалось достаточно много времени, чтобы выяснить, в чем тут
дело. Причина была обнаружена совершенно случайно. В тот момент по
телевизору... - он показал на маленький переносной телевизор,
вмонтированный сбоку в кровать, - ...шла какая-то программа, одна из тех,
где без конца болтают, ее передавали непосредственно в прямой эфир.
Чрезвычайно любопытная вещь. В этот момент мистер Элвис сидел и
разглагольствовал на тему о том, как он терпеть не может Би-би-си, - а
может, он имел в виду какую-то другую телекомпанию, сейчас их столько
развелось, что всех не упомнишь, оскорблял почем зря ее ведущего,
сравнивая его с одним местом, которое пониже спины, и говорил, что не
может дождаться, когда наконец кончится эта программа, и что, ладно уж,
так и быть, он сейчас подойдет, - и с этого момента вдруг все, что говорил
господин Элвис, зазвучало чуть ли не синхронно на телевидении.
- Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, - сказала Кейт.
- Я был бы весьма удивлен, если бы вы понимали, - парировал Стэндиш. -
Я имел в виду, что все слова мистера Элвиса через секунду воспроизводились
на экране человеком по имени Дастин Хоффман. Дело в том, что господину
Элвису, по-видимому, было заранее известно все, что скажет Дастин Хоффман,
примерно за секунду или две до того, как он собирался это сделать. Думаю,
господин Хоффман был бы не в восторге, если б узнал об этом. Мы
неоднократно пытались заострить внимание господина Элвиса на этой
проблеме, но тщетно: он никак не мог понять, о чем идет речь.
- Что здесь происходит, черт возьми? - миролюбиво осведомился господин
Элвис.
- По-видимому, в данный момент господин Хоффман снимается в каком-то
фильме, и съемки его проходят где-то на Западном побережье Америки.
Стэндиш посмотрел на часы.
- Вероятно, он только что проснулся в номере гостиницы и собирается
делать утренние звонки, - добавил он.
Кейт в изумлении переводила взгляд со Стэндиша на господина Элвиса.
- И давно это с ним?
- О да, уже лет пять, я думаю. Началось это ни с того ни с сего.
Однажды он сидел и ужинал со своей семьей, как вдруг неожиданно стал
говорить, что ему не нравится его съемочный павильон. Вскоре после этого
он рассказал, как он где-то снимался. Всю ночь не сомкнув глаз он
продолжал эти разговоры, снова и снова повторяя какие-то с виду
бессмысленные фразы, и при этом заявлял, что ему плевать, что написано в
тексте. Можете себе представить, каково было членам его семьи - жить в
доме с таким замечательным актером, даже не подозревая об этом. Сейчас
кажется удивительным, что они так долго не могли разобраться, в чем дело.
Тем более после того случая, когда он разбудил всех чуть не на рассвете,
чтобы выразить благодарность им, режиссеру и продюсеру, за присуждение ему
премии "Оскар".
Кейт, даже не подозревавшая, какие тяжкие испытания готовит ей
следующий день, подумала, что это было самое сильное из всех потрясений,
которые ей суждено было пережить за этот день.
- Бедняга, - еле слышно сказала она. - Какая трагическая судьба! Быть
всего лишь чьей-то тенью.
- Не думаю, чтобы он очень сильно переживал по этому поводу.
Мистер Элвис в этот момент ушел с головой в жаркий спор, вертевшийся
вокруг таких понятий, как "гросс", "прибыль", "очки", "единицы".
- Но ведь скрытые механизмы этого в высшей степени удивительны, не
правда ли? - воскликнула Кейт. - Каким образом он заранее может знать, что
скажет Хоффман?
- Все, чем мы располагаем, - это догадки. Мы можем привести лишь
несколько частных случаев полной корреляции, но дело в том, что у нас нет
возможности заняться более тщательным исследованием явления. Кроме того,
даже упомянутые случаи корреляции документально не подтверждены, и таким
образом их можно считать совпадением. Все остальное вполне может быть
продуктом его неуемной фантазии.
- Но если сравнить этот случай с тем, что мы наблюдали у девочки...
- Ну, этого мы никак не можем делать. Каждый случай мы должны
рассматривать как существующий сам по себе и не имеющий связи с другими, а
значит, требующий индивидуальной оценки.
- Но ведь у них, несомненно, есть общее - их объединяет погруженность в
собственный мир, далекий от реальности.
- Мы привыкли рассматривать все случаи, исходя из степени общественной
значимости, совершенно очевидно, что если бы мистер Элвис
продемонстрировал способность предвосхищать, к примеру, высказывания главы
Советского Союза или, еще лучше, президента Соединенных Штатов, это
непосредственно затрагивало бы интересы обороны и у нас было бы основание
серьезно заняться расследованием того, что есть совпадение и фантазия, а
что нет, но когда речь идет о перевоплощении в обычного киноактера, чья
деятельность к тому же не носит никакой видимой политической окраски, -
тут, мне кажется, мы обязаны придерживаться принципов строго научного
подхода. Таким образом, - сказал он в заключение, собравшись уходить и
уводя за собой Кейт, - я думаю, что в обоих случаях: как мистера Элвиса,
так и - как же ее звали? - очаровательной девочки в кресле-каталке мы не в
состоянии сделать что-то большее, ведь в любой момент нам могут
понадобиться средства и площади для исследований более значительных,
заслуживающих пристального внимания случаев.
Кейт не нашлась что сказать в ответ и молча шла за ним, чувствуя, как
все внутри у нее кипит.
- О, сейчас я вам покажу случай намного интереснее и перспективнее, чем
предыдущие, - сказал Стэндиш, ринувшись открывать еще одни возникшие перед
ними массивные двойные двери.
Кейт пыталась контролировать свои реакции, но, как бы она ни старалась,
любой, даже если бы он был чем-то средним между бесстрастно-холодным
автоматом и марсианином, как мистер Стэндиш, заметил бы, что его не
слушают. В ответ в манере его заметно прибавилось еще больше нетерпения и
резкой бесцеремонности, словно они были присланы кем-то на подмогу
основным силам, и так не покидавшим никогда поля боя.
Некоторое время они шли, не говоря ни слова. Кейт напряженно думала,
как подвести разговор к теме о недавно поступивших в клинику больных, но
так, чтобы это прозвучало как бы ненароком, случайно, но не могла не
признать про себя, что упоминание об одном и том же три раза подряд
неизбежно теряет то качество, которое называют случайностью. Каждый раз,
когда они проходили мимо очередной палаты, она пыталась как можно
незаметнее заглянуть внутрь, но чаще всего двери в палату были плотно
закрыты либо там не было ничего интересного.
Когда они проходили мимо окна, она взглянула в него и увидела, как во
двор въезжает какой-то фургон. Что-то заставило ее обратить на него
внимание - видимо, отсутствие привычной красочной надписи "Хлеб" или
"Стирка". На фургоне не было вообще никаких опознавательных знаков. Откуда
он и для чего - этого он никому не собирался сообщать и именно об этом
четко и ясно говорил весь его вид.
Это был довольно большой фургон, имевший внушительный и солидный вид -
что-то среднее между фургоном и грузовиком; выкрашен он был в серый
униформенный цвет металлического оттенка. Он напомнил Кейт огромные,
серо-стального, как у винтовок, цвета фургоны по перевозке грузов, которые
мчались по трассе из Албании через Болгарию и Югославию, - на них не было
ничего, кроме слова "Албания". Она еще тогда все думала: что же это за
товар, который экспортируется из Албании таким анонимным путем, и однажды,
когда она заглянула в какой-то справочник, чтобы выяснить это, -
оказалось, ничего, кроме электроэнергии, но, насколько она могла судить из
своих скромных познаний по физике, полученных в средней школе, вряд ли
возможно перемещать электроэнергию в грузовиках.
Большой солидно-сурового вида фургон развернулся и стал подъезжать ко
входу в приемное отделение. Какой бы груз на нем ни перевозили, подумала
Кейт, он явно подъехал, либо чтобы что-то выгрузить, либо забрать.
Опомнившись, она бросилась догонять Стэндиша.
Несколько мгновений спустя он остановился у какой-то двери, деликатно в
нее постучал и заглянул внутрь, чтобы выяснить обстановку. Затем он сделал
знак Кейт следовать за ним. За дверью оказалась прихожая, отделенная от
палаты прозрачной стеной. Оба помещения были звукоизолированы друг от
друга, чтобы шум жужжания мониторов и компьютеров в прихожей не был слышен
в палате, где спала женщина.
- Здесь лежит миссис Эльспет Мэй, - сказал Стэндиш, ощущая себя
конферансье, который объясняет гвоздь программы. Палата ее была одной из
лучших в больнице. Везде, где только можно, стояли свежие цветы, а
прикроватный столик, на котором покоилось вязанье миссис Мэй, был из
красного дерева.
Сама миссис Мэй производила впечатление хорошо сохранившейся женщины,
которой слегка за сорок, с несколькими серебряными ниточками в волосах:
она спала, возлежа на горе подушек, одетая в шерстяной кардиган малинового
цвета. Кейт почти сразу же увидела, что, хоть она и спала, но состояние ее
никак нельзя было назвать пассивным. Голова ее с закрытыми глазами
безмятежно покоилась на подушке, в то время как в правой руке она сжимала
ручку, которая неутомимо выводила что-то на стопке бумаги, лежащей рядом.
Ее рука, так же как и рот девочки, которую Кейт не так давно видела, вела
свое собственное, отдельное от остального организма лихорадочное
существование. К вискам миссис Мэй были подсоединены маленькие электроды,
и, как догадалась Кейт, посредством этих электродов на экраны компьютеров,
находящихся в прихожей, выводились какие-то пляшущие тексты, на которые
было устремлено внимание Стэндиша: За установками внимательнейшим образом
следили двое мужчин и одна женщина в белых халатах, кроме того, там была
еще медсестра, которая смотрела в окно. Стэндиш обменялся с ними
несколькими репликами по поводу состояния - и, по общему мнению, состояние
это было таким, что лучше и желать нельзя.
Кейт показалось, что она просто обязана была знать как само собой
разумеющийся факт, кто такая миссис Мэй, но почему-то не знала, поэтому
была вынуждена обратиться за разъяснениями к Стэндишу.
- Эта женщина - медиум, - ответил Стэндиш с ноткой раздражения в
голосе, - о чем, полагаю, вы должны были догадаться. Медиум с
неограниченными возможностями. В данный момент она находится в состоянии
транса и передает поступающую через ее сознание информацию. Она записывает
услышанное под диктовку. Каждое из получаемых ею сообщений бесценно по
своей значимости. Разве вы ничего о ней не слышали?
Кейт вынуждена была признать, что нет.
- Но вы, я думаю, слышали о женщине, которая утверждала, что слышала,
как Моцарт, Бетховен и Шуберт диктовали ей ноты музыки, которую она
писала?
- Да, я действительно о ней слышала. О ней много писали в каком-то
иллюстрированном еженедельнике несколько лет назад.
- Ее заявления были весьма любопытны, если вам интересно, о чем я
говорю. Музыка эта, без сомнения, была гораздо более совместима с тем, что
могли сочинить вышеупомянутые джентльмены в краткий период перед
завтраком, чем с тем, что можно было ожидать от незнакомой с нотной
грамотой домохозяйки средних лет.
Кейт не могла, конечно же, оставить без внимания столь самоуверенное и
неуважительное замечание.
- От вашего высказывания отдает презрительным отношением к
интеллектуальным возможностям женщин, - сказала она.
- Джордж Эллиот тоже была домохозяйкой средних лет.
- Да, возможно, - раздраженно сказал Стэндиш. - Но она не писала музыку
под диктовку покойного Амадея Моцарта. Вот что я хотел сказать. Старайтесь
следить внимательно за моей логической аргументацией и не впутывайте сюда
то, что не имеет отношения к теме. Если бы я почувствовал, что пример с
Джордж Эллиот мог пролить какой-то свет на интересующую проблему, можете
быть уверены, я бы и сам не преминул вспомнить о ней. На чем я
остановился? Мейбл. Дорис, кажется? Так ее звали, если не ошибаюсь? Будем
называть ее Мейбл. Решить проблему с Мейбл легче всего было следующим
образом: просто закрыть на нее глаза. Ведь никакой особенной пользы из нее
нельзя было извлечь. Несколько концертов. Второсортный материал. Но в
данном случае мы имеем дело с явлением совершенно другого масштаба.
Последнюю фразу он сказал, понизив голос, и повернулся посмотреть, что
показывали экраны мониторов. На них в это время появилось изображение
руки, принадлежавшей миссис Мэй, которая сновала туда-сюда по стопке
бумаги. Рука почти полностью заслоняла экран, но, судя по всему, там были
какие-то математические выкладки.
- Миссис Мэй - во всяком случае, так она утверждает - слышит голоса
величайших физиков и записывает под диктовку то, что они говорят. Речь
идет об Эйнштейне, Гейзенберге и Планке. Утверждение достаточно трудно
оспорить или опровергнуть, потому что даже невооруженным глазом видно, что
эти записи, хоть они и сделаны рукой... так сказать, необразованной
женщины, отражают высочайший уровень знания физики как науки.
Из последних работ Эйнштейна мы получаем все больше описаний того, как
пространство и время проявляются на макроскопическом уровне, а из работ
позднего Гейзенберга и Планка все больше узнаем о фундаментальных
структурах материи на квантовом уровне. И эта информация, несомненно,
подводит нас все ближе к конечной цели единой теории поля.
Данная ситуация ставит наших ученых в весьма затруднительное, чтобы не
сказать двусмысленное, положение в связи с тем, что сама информация и
способ ее получения противоречат друг другу.
- Как в анекдоте про дядю Генри, - вырвалось у Кейт. - Дяде Генри
показалось, что он стал курицей, - пояснила она.
Стэндиш с еще большим изумлением посмотрел на нее.
- Вы, наверное, слышали этот анекдот, - сказала Кейт. - "Нас очень
беспокоит состояние дяди Генри. Он утверждает, что он - курица". - "Ну так
покажите его врачу". - "Мы бы показали, но дело в том, что нам нужны его
яйца".
Стэндиш посмотрел на нее так, словно у нее на переносице в этот момент
нежданно-негаданно выросло самбуковое дерево.
- Как вы сказали? - переспросил он тихо, не в силах справиться с
полученным потрясением.
- Вы хотите, чтобы я повторила все сначала?
- Да, будьте добры.
Кейт встала, уперев руки в боки, подражая живой манере и выговору южан,
еще раз рассказала анекдот.
- Потрясающе, - выдохнул Стэндиш, как только она закончила.
- Но вы должны были слышать его раньше, - удивленно сказала Кейт. - Это
очень старый анекдот.
- Нет, никогда не слышал, - ответил Стэндиш. - Нам нужны его _яйца_.
Нам _нужны_ его яйца. Мы не можем показать его врачу, потому что _нам
нужны его яйца_. Потрясающее проникновение в глубинные парадоксы
человеческой психики и в наше неустанное стремление выстраивать
адаптационное логическое обоснование, чтобы объяснить эти парадоксы. Боже
правый!
Кейт в ответ пожала плечами.
- Так вы утверждаете, что это анекдот? - недоверчиво спросил Стэндиш.
- Да, конечно, причем очень старый.
- И что, все они вроде этого? Никогда бы не подумал.
- Ну...
- Я сражен, - сказал Стэндиш. - Сражен наповал. Я думал, что анекдоты -
это что-то типа того, что рассказывают по телевидению всякие жирные
комики. И я их никогда не слушал. У меня такое ощущение, что все время от
меня что-то скрывали. Сестра!
Медсестра, которая все это время напряженно следила за поведением
миссис Мэй через прозрачную стеклянную стену, вздрогнула от неожиданности,
услышав этот рявк.
- А?! Да, мистер Стэндиш? - отозвалась она. Он ее явно напугал.
- Почему вы никогда не рассказывали мне никаких анекдотов?
Медсестра уставилась на него, вся трясясь от того, что понятия не
имела, даже предположительно, как нужно было и что ответить на этот
вопрос.
- М-м, видите ли...
- Не будете ли вы так добры записать это? Я требую, чтобы вы и весь
остальной персонал клиники рассказывали мне абсолютно все анекдоты,
которые вам известны, это ясно?
- Э... да, мистер Стэндиш.
Стэндиш посмотрел на нее взглядом, полным сомнения и подозрительности.
- Вы ведь знаете какие-нибудь анекдоты, не так ли, сестра? - с вызовом
спросил он.
- Да, мистер Стэндиш, думаю, что да.
- Тогда расскажите мне один из них.
- Как, м-м... прямо сейчас, мистер Стэндиш?
- Сию секунду.
- Э... ну, в общем, есть один анекдот про больного, который просыпается
у себя в палате после того, как ему, то есть после операции он
просыпается, и - вообще-то это не очень хороший анекдот, ну ладно, - в
общем, он просыпается у себя в палате после операции и спрашивает своего
врача: "Доктор, доктор, что со мной случилось - я не могу нащупать свои
ноги". А доктор ему говорит "Видите ли, я очень сожалею, но мы вынуждены
были ампутировать вам обе руки". Так оно и было на самом деле. Э... м-м...
поэтому больной и не мог нащупать ног, понимаете?
Одну-две минуты Стэндиш смотрел на нее так, словно прицеливался.
- Вы у меня на заметке, сестра. - Он снова повернулся к Кейт. - А есть
какой-нибудь анекдот про цыпленка, который переходит дорогу, или что-то в
этом роде?
- Да, есть, - немного неуверенно сказала Кейт. Она почувствовала, что
оказывается втянутой в какую-то неловкую ситуацию.
- И как он выглядит?
- Ну, - сказала Кейт, - он выглядит так; "Зачем курица переходила через
дорогу?"
- А дальше?
- Ответ: "Чтобы попасть на другую сторону".
- Понятно. - Стэндиш обдумывал некоторое время.
- А что делает курица, как только оказывается на другой стороне?
- Об этом там ничего не говорится, - ответила Кейт.
- Я думаю, это выходит за пределы анекдота, который сводится к рассказу
о путешествии курицы по дороге и о целях этого путешествия. В этом смысле
он напоминает японское хайку.
Кейт неожиданно поймала себя на том, что вовсю веселится. Она незаметно
подмигнула медсестре, которая вообще перестала соображать, что делать и
как реагировать на происходящее.
- Понятно, - снова произнес Стэндиш и насупился. - А требуют ли эти...
м-м... анекдоты предварительного употребления каких-либо искусственных
возбуждающих средств?
- Это зависит от анекдота и от человека, которому его рассказывают.
- Гм, видите ли, должен сказать, вы, без сомнения, открыли для меня
абсолютно новый пласт, мисс... Мне кажется, немедленное и тщательное
исследование сферы юмора может сказаться на ней самым благоприятным
образом. Несомненно, потребуется провести четкое разграничение между
анекдотами, представляющими подлинную психологическую ценность, и теми,
которые побуждают к злоупотреблению наркотических средств и потому должны
прекратить свое существование.
Он повернулся к научному сотруднику в белом халате, чье внимание было
обращено на телемонитор, на котором выводились каракули миссис Мэй.
- Что-нибудь новое и ценное от Эйнштейна? - спросил он.
Научный сотрудник продолжал смотреть на экран. Он ответил:
- Идет запись следующего содержания: "Какие яйца вы предпочитаете?
Вкрутую или пашот?"
Стэндиш помолчал.
- Интересно, - сказал он. - Очень интересно. Продолжайте вести
тщательное наблюдение за всем, что она пишет. Пойдемте.
Последнее относилось к Кейт, и, сказав это, он вышел из комнаты.
- Физики - очень странные люди, - сказал Стэндиш, как только они вновь
оказались в коридоре. - Все, кого мне пришлось узнать, если и не умерли,
то определенно нездоровы. Но уже ивы наверняка спешите к себе, чтобы сесть
за написание вашей статьи, мисс э... Да и меня ждет немало срочных дел и
пациентов, которым я должен уделить внимание. Если у вас больше нет
вопросов...
- Один-единственный, мистер Стэндиш. - Кейт решилась разом со всем
покончить. - В статье необходимо сделать упор на то, что речь идет о самой
последней информации. Если у вас найдется еще пара минут, не будете ли вы
так добры показать мне самого последнего пациента, поступившего в вашу
клинику.
- Думаю, это будет не так просто. Последним пациентом была женщина,
поступившая к нам около месяца назад, и спустя две недели после
поступления она умерла.
- А-а. Тогда, возможно, не стоит упоминать о ней. Так. А никто не
поступал за последние два дня? Не было ли одного человека чрезвычайно
высокого роста, крупного и светловолосого, скандинавского типа, возможно,
в меховой шубе или с кувалдой? К примеру, скажем, - внезапно к ней пришло
озарение, - было какое-нибудь повторное поступление?
Стэндиш посмотрел на нее со все возрастающим подозрением.
- Мисс э...
- Шехтер.
- Мисс Шехтер, у меня начинает появляться ощущение, что целью вашего
пребывания в клинике является совсем не...
Он не успел закончить, так как дверь в этот момент позади них
распахнулась. Стэндиш оглянулся посмотреть, кто там, и как только он понял
это, манера его полностью изменилась.
Он жестом показал Кейт, чтоб она отошла в сторону, как только в дверях
показалась широкая каталка, которую вез санитар. Следом шли медсестра и
няня в качестве дополнительного обслуживающего персонала, и со стороны они
напоминали скорее участников некой процессии, чем просто медперсонал,
занятый своим обычным делом.
На каталке лежал благородно дряхлый старик, кожа которого была похожа
на старинный пергамент.
Задняя стенка каталки была слегка приподнята, чтобы старик мог
обозревать мир, окружающий его, и он его обозревал с выражением
снисходительного презрения. Рот его был слегка приоткрыт, а голова лежала
на подушке несколько расслабленно, так что когда каталка проезжала по чуть
менее ровной поверхности, голова откатывалась в одну или другую сторону.
Несмотря на свое апатичное состояние, он излучал тихую и спокойную
уверенность человека, которому принадлежит все.
Все это можно было прочесть посредством его единственного глаза. На чем
бы он ни задерживался - будь то вид из окна, или медсестра, которая
придерживала дверь, чтобы каталка могла беспрепятственно проходить в нее,
или мистер Стэндиш, ставший вдруг до подобострастия предупредительным, -
все эти вещи собирались воедино в сферу контроля, осуществляемого его
глазом.
Кейт на минуту задумалась, как может быть, чтобы глаза передавали такое
несметное количество информации о своих владельцах. Ведь они представляют
собой всего лишь стекловидное тело. Что нового могло появиться в них с
возрастом, если не считать покраснения и слезливости. Радужная оболочка то
открывалась, то закрывалась - вот и все. Как могли они отражать такой
поток информации, в особенности если речь шла о человеке, у которого этот
орган был в единственном экземпляре, а на месте второго находилась лишь
вялая складка кожи?
Ход ее мыслей был прерван тем, что как раз в этот момент вышеупомянутый
глаз переключился со Стэндиша на нее. Цепкая сила его приводила в такую
жуть, что Кейт чуть не закричала.
Едва заметным, почти призрачным жестом старик дал понять санитару,
который вез каталку, чтоб он остановился. Как только она была остановлена
и звуков от колес не стало слышно, воцарилась тишина, которую нарушал лишь
отдаленный шум работающего лифта.
Но вот затих даже лифт.
Кейт ответила на его взгляд, изобразив недоумение, словно хотела
спросить "Простите, мы знакомы?", а потом этот же вопрос задала и себе. В
его лице ей почудилось сходство с кем-то, но до конца она так и не
уловила. Она не могла не заметить, что хоть это и была обычная каталка, но
белье, в котором утопали его руки, было белоснежным и только что
отутюженным.
Мистер Стэндиш деликатно кашлянул и сказал:
- Мисс э... это пациент, которым мы больше всего гордимся и дорожим,
мистер...
- Вам удобно, мистер Одвин? - поспешила прийти ему на помощь старшая
сестра. Но это было излишне. Единственное имя, которое Стэндиш помнил
всегда, было как раз имя этого пациента.
Одвин предупредил ее расспросы самым невесомым жестом.
- Мистер Одвин, - обратился к нему Стэндиш, - это мисс э... - Кейт
собралась в который уже раз подсказать ему свое имя, как вдруг произошло
невероятное.
- Я прекрасно знаю, кто это, - сказал Одвин тихим, но отчетливым
голосом, посмотрев на нее своим единственным глазом так же
многозначительно, как аэрозоль посмотрел бы на осу.
Кейт постаралась говорить официально и в" английской манере.
- Боюсь, - сказала она холодно-чопорно, - у вас есть передо мной
преимущество.
- Да, - подтвердил Одвин.
Он сделал знак санитару, и процессия возобновила свое неторопливое
шествие по коридору. Стэндиш и старшая сестра переглянулись, и вдруг Кейт
обнаружила с изумлением, что в коридоре кроме них было еще одну существо.
В его внезапном появлении не было, по всей видимости, ничего
сверхъестественного. Все это время он находился за каталкой, а поскольку
его рост, вернее, недостаток роста, делал его невидимым, она не заметила
его раньше, пока каталка не сдвинулась.
До его появления мир был намного лучше.
Есть люди, к которым вы проникаетесь симпатией с первого взгляда,
другие начинают вам нравиться с течением времени, а есть и такие, которых
хочется оттолкнуть от себя подальше какой-нибудь палкой с острым концом.
Кейт сразу стало ясно, в какую из этих категорий попадал Тоу Рэг. Он
ухмыльнулся и уставился на нее или, скорее, на воображаемую муху, которая
кружилась около ее головы.
Он подскочил к ней, схватил ее руку, прежде чем она смогла этому
помешать, и дернул ее изо всех сил вверх и вниз.
- У меня тоже есть перед вами преимущество, мисс Шехтер, - сказал он и
в каком-то диком веселье побежал вприпрыжку по коридору.
Большой, респектабельно-важного вида фургон плавно проехал вниз по
подъездной аллее, показался в выложенных из камня воротах и так же плавно
и степенно свернул с гравия аллеи на основную дорогу. Это была деревенская
дорога с односторонним движением, окаймленная с двух сторон рядами
застывших деревьев - дубов без единого листочка и мертвых вязов. Высоко в
небе серые тучи громоздились друг на друга подобно подушкам. Некоторое
время еще можно было видеть величественное продвижение фургона по дороге,
но вскоре он затерялся в ее бесчисленных изгибах и поворотах.
Несколько минут спустя в воротах с гораздо менее степенным видом
показался желтый "строен". Неуклюже выбравшись на дорогу, вихляя в разные
стороны, он медленным аллюром двинулся в том же направлении.
Кейт была совершенно выбита из колеи.
Последние минуты были не из приятных. Нельзя сказать, что и перед этим
Стэндиш был особенно любезен, но уж после их встречи с пациентом по имени
Одвин он уже не скрывал своего откровенно враждебного отношения.
Враждебность его была пугающей враждебностью человека, который сам чего-то
боится. Но чего, Кейт не знала.
Ему наверняка не давал покоя вопрос: кто она такая? Как ей удалось
заполучить рекомендацию самого Алана Франклина, одного из самых известных
и уважаемых специалистов в его области. Что ей надо? И - этот вопрос,
пожалуй, волновал его больше всего - чем она могла вызвать неудовольствие
мистера Одвина?
Тяжелее всего ей приходилось на поворотах, когда машину страшным
образом заносило, и чуть легче, но ненамного, когда она проезжала прямые
участки. Однажды эта машина стала причиной вызова ее в суд - когда одно из
передних колес отвалилось и решило совершить небольшую прогулку в своей
собственной компании, что чуть не явилось причиной аварии на дороге.
Полицейский - свидетель происшествия в речи на суде именовал ее не иначе,
как "обвиняемая машина", и впоследствии это имя за ней закрепилось. Кейт
души не чаяла в обвиняемой машине по многим причинам. Если, например,
какая-нибудь дверца отваливалась, она спокойно могла сама без посторонней
помощи поставить ее на место, что вряд ли было бы возможно, если б это
был, скажем, какой-нибудь "БМВ".
Ей было бы очень интересно узнать, совпадало ли то, что она ощущала, с
тем, как она выглядела, если да, то лицо ее должно быть бледным и
измученным, но зеркальце заднего вида валялось где-то под сиденьем, так
что ей не суждено было удовлетворить свое любопытство.
Стэндиш прямо весь побелел и затрясся от одной только мысли, что кто-то
мог осмелиться рассердить мистера Одвина. Он тут же отверг все попытки
Кейт отрицать, что ей что-либо о нем известно. Если это правда, то почему,
спрашивал он ее, мистер Одвин ясно дал понять, что знает ее? Она хотела
уличить мистера Одвина во лжи? В таком случае ей несдобровать.
Кейт не знала, что ему ответить. Встреча с мистером Одвином была для
нее какой-то сплошной загадкой. Но одно она должна была признать: от него
исходили какая-то мощь и энергия.
Он хотел смотреть на тебя - и ты никак не мог противодействовать, не
мог не повиноваться его желанию. Но за этой его неприятной способностью
смотреть остановившимся взглядом скрывалось, подобно подводным течениям,
что-то еще неприятно-тревожащее. Этими подводными течениями были слабость
и страх.
Что касается второго существа...
Несомненно, именно оно было причиной появления в последнее время
многочисленных статеек в бульварной прессе, в тех разделах, где обычно
печатали о самых гнусных и темных вещах под заголовком "Нечто гадкое в
"Вудшеде". Все эти статейки, конечно, носили оскорбительный характер, и
почти никто в стране не обращал на них никакого внимания, кроме
всего-навсего нескольких миллионов, которые обожали оскорбительные и
жестокие вещи.
Во всех этих историях утверждалось, что жителей окрестностей Вудшеда
"терроризировало" какое-то ужасно уродливое, гнусное существо, "похожее на
гоблина", которое регулярно покидало пределы Вудшедской клиники и
устраивало такие безобразия, описать которые язык не поворачивается. Кейт,
как и большинство, считала, что на самом деле все было гораздо проще -
просто какой-то бестолковый псих во время прогулки по окрестностям
заблудился и до смерти напугал двух старушек, проходивших мимо, а
остальное сочинили дебильные слюнявые репортеришки с Воппинг-стрит.
Она не успокоилась, а, наоборот, еще больше разнервничалась. Он - оно?
- знал, как ее зовут. И что из этого следует? Из этого последовало то, что
она повернула не туда, куда нужно. Занятая своими мыслями, она проскочила
поворот на главную дорогу, которая вела в Лондон, и теперь нужно было
думать, как выходить из положения. Можно было сделать тройной поворот и
вернуться обратно, но она очень давно уже не практиковала задний ход и не
была уверена, чем все кончится, если попробовать проделать это сейчас.
Она решила повернуть два раза направо и посмотреть, что из этого
выйдет, - авось снова попадет на нужную дорогу, но слабая надежда на
успех, естественно, не оправдалась. Она проехала еще две-три мили вперед,
и хоть дорога была не та, судя, по расположению посветлевшего серого пятна
в серых облаках, направление в целом было правильным.
Через некоторое время она уже чувствовала себя на ней достаточно
уверенно. Из попавшихся на пути нескольких дорожных знаков она поняла, что
это дорога В, которая вела прямо в Лондон, и это устраивало ее во всех
отношениях. Если бы она знала о ней раньше, то выбрала бы именно ее, а не
перегруженную трассу, по которой обычно ездила.
Итак, поездка оказалась крайне неудачной - лучше бы она осталась дома и
целый день отмокала в ванне. Столько всего пережить, изнервничаться - и в
результате так и не добиться цели. Цель, правда, была весьма абстрактной и
не особо понятной ей самой, и уже одно это было достаточно неприятно.
Ощущение тщеты, бесполезности и жуткой усталости навалилось на нее, не
менее пасмурным было состояние неба, затянутого облаками.
Уж не начинала ли она понемногу сходить с ума, спрашивала себя Кейт. В
последние несколько дней жизнь словно вышла из-под ее контроля, ей было
жутко осознавать, насколько все хрупко и как мало зависит от нее, если
какой-то удар грома или метеорит может разом все разрушить.
Выражение "удар грома" вошло в ее раздумья без предупреждения; и
совершенно не зная, что с ним делать, она оставила его лежать на дне
сознания, так же как оставила полотенце на полу, в ванной, не потрудившись
его поднять.
Как же она тосковала по солнечному свету! Внизу колеса ее машины
перемалывали милю за милей, сверху давили тучи, и она все больше и больше
оказывалась во власти пингвинов. В конце концов она почувствовала, что не
в силах больше этого выносить, и решила, что вывести ее из этого состояния
сможет только пешая прогулка на свежем воздухе.
Кейт поставила машину на обочине, и не успела она это сделать, как в
нее тут же врезался старый разбитый автомобиль марки "ягуар", который
непрерывно ехал за ней уже семнадцать миль.
Ощутив порыв благородного негодования, Кейт, вся кипя, выскочила из
машины и бросилась к водителю другой машины с намерением высказать ему
все, что она о нем думала, водитель же в этот момент вылезал из своей
машины, чтобы то же самое высказать Кейт.
- Вы что, не видите, куда едете? - заорала она на него.
Это был мужчина довольно пухлого телосложения, одетый в длиннющее
кожаное пальто и достаточно уродливую красную шляпу - не самая удобная для
вождения одежда. Последнее пробудило сочувствие Кейт.
- Почему это я не смотрю, куда еду? - ответил он возбужденно. - А вы
разве не смотрите в свое зеркальце заднего вида?
- Нет, - вызывающе сказала Кейт, воинственно подбоченясь.
- Ах вот как, - изумился ее противник. - И можно узнать почему?
- Потому что оно лежит под сиденьем.
- Понятно, - усмехнулся он. - Спасибо за откровенность. У вас есть
адвокат?
- Обычно да, - ответила Кейт. Это было сказано с надменным и вызывающим
видом.
- Стоящий адвокат? - спросил мужчина в шляпе. - Мне он понадобится.
Моего адвоката на время засадили в тюрьму.
- Но вы никак не можете пользоваться услугами моего адвоката.
- Почему же?
- Не стройте из себя идиота. Речь идет о столкновении противоположных
интересов.
Ее противник скрестил руки на груди и облокотился на кожух своей
машины. Некоторое время он обозревал окрестности. Узкая дорога становилась
все менее различимой по мере того, как на местность опускались зимние
сумерки. На секунду он влез в машину, чтобы включить подфарники и
предупреждающие задние огни. Мерцая янтарным светом, задние огни уютно
осветили чахлую траву на обочине. Передние фары не было видно, так как они
были погребены в фарах "ситроена", принадлежащего Кейт, так что мигать они
были просто не в состоянии.
После этого он вновь занял прежнее положение и оценивающим взглядом
принялся рассматривать Кейт.
- Вы водитель, - начал он, - причем я употребляю это слово в наиболее
условном смысле, подразумевая под ним того человека, кто занимает сиденье
у руля в том, что я буду именовать - используя данный термин без всякого
заднего смысла - машиной, в тот момент, когда она передвигается по дороге,
который справляется с этой функцией потрясающе, можно сказать - невероятно
отвратительно, не обладая ни малейшими представлениями, как это нужно
делать. Вы улавливаете ход моих рассуждений?
- Нет.
- Я хотел сказать, что вы плохо водите машину. Знаете ли вы, что уже на
протяжении более чем семнадцати миль вы занимали чуть не всю дорогу?
- Семнадцать миль! - вскричала Кейт. - Вы что, все это время ехали за
мной?
- Лишь до какого-то момента, - ответил Дирк. - Я пытался придерживаться
этой стороны дороги.
- Понятно. Ну что ж, я также очень вам благодарна за откровенность. То,
что вы делали, должна сказать, просто возмутительно. Я бы посоветовала вам
найти очень квалифицированного адвоката, потому что ему не избежать ударов
раскаленными и острыми шпагами, которые вонзит в него мой адвокат.
- Тогда, может быть, мне лучше найти себе кебаб вместо адвоката?
- В вас у самого такой вид, как будто вы запихали в себя трудно
определимое количество этих кебабов. Могу я узнать, с какой целью вы
преследовали меня на протяжении стольких миль?
- У вас был вид человека, который знает, куда едет. Во всяком случае,
поначалу. Первые сто ярдов или около того.
- Какое вам дело до того, куда я еду?
- Это имеет прямое отношение к технике моей навигации.
Кейт сощурила глаза.
Она уже собиралась было потребовать от него полных и исчерпывающих
объяснений по поводу этой ремарки, но тут около них притормозил
проезжавший белый "форд-сьерра". Из окна показалась голова водителя.
- У вас что, авария? - выкрикнул он, обращаясь к ним.
- Да.
- Ха! - сказал он и поехал дальше.
Через пару секунд возле них остановился "пежо".
- Кто это был? - осведомился водитель, имея в виду водителя предыдущей
машины, которая останавливалась.
- Не знаю, - ответил Дирк.
- Не знаете? - сказал водитель. - Кстати, у вас такой вид, как будто вы
попали в аварию.
- Да, - ответил Дирк.
- Я так и подумал, - сказал водитель и поехал дальше.
- Ну и водители стали в наше время, раньше они были не такие, правда? -
сказал Дирк Кейт.
- А те, что наезжают сзади, - тоже порядочные скоты, - парировала Кейт.
- Так почему все-таки вы меня преследовали? Вы, наверное, догадываетесь,
что после всего этого мне трудно составить о вас хорошее мнение.
- Все объясняется очень просто, - сказал Дирк. - Обычно я всегда
пристраиваюсь за какой-нибудь машиной. Но на этот раз я сделал это не
специально - просто заблудился и пытался увернуться от летевшего навстречу
грузовика, который занял все пространство дороги. Единственный способ это
сделать - съехать на боковую дорожку, где невозможно было повернуть в
обратную сторону. Проехав по ней некоторое расстояние вперед, я совершенно
заблудился. Одна школа философской мысли считает, что в таких случаях
следует свериться с картой, но мне так и хочется им возразить по этому
поводу: "Ха! А если нет карты? Что, если у вас есть карта, но только
Дордони?" У меня есть своя собственная стратегия на этот счет - найти
машину или ее аналог, которая едет достаточно уверенно, и пристроиться за
ней. Я не всегда попадаю таким образом туда, куда собирался ехать, зато
иногда туда, куда, оказывалось, нужно попасть. Так что вы скажете по этому
поводу?
- Маразм.
- Четкий и ясный ответ. Поздравляю.
- Я хотела сказать, кроме того, что сама иногда делала то же самое, но
не дошла пока до того, чтобы позволять такое другим.
- Мудрое решение, - одобрил Дирк. - Не стоит особенно об этом
распространяться каждому встречному. Оставляйте над этим завесу загадки -
мой вам совет.
- Я не нуждаюсь в ваших советах. Куда вы направлялись до того, как
решили, что путешествие длиной в семнадцать миль в обратном направлении
приведет вас к желанной цели?
- В местечко под названием "Вудшед".
- А, в психушку.
- А вы что, знаете ее?
- Уже семнадцать миль, как я еду прочь от этого места, и хотела бы быть
от нее еще дальше. В какой палате вас должны положить? Мне нужно знать,
куда высылать счет за ремонт машины.
- Там нет никаких палат, - возразил Дирк, - а кроме того, они бы очень
сильно огорчились, если бы услышали, что вы называете их клинику
психушкой.
- Если их это огорчит, я могу только радоваться.
Дирк посмотрел вокруг.
- Какой прекрасный вечер! - сказал он.
- Ничего подобного.
- Понятно, - сказал Дирк. - У вас, если можно так выразиться, вид
человека, для которого прошедший день не был источником радости или
духовного обновления.
- Это уж точно, будь он проклят, - ответила Кейт. - У меня был такой
день, после которого даже святой Франциск Ассизский мог отлупить невинных
детей. Особенно если объединить этот день вместе со вторником - последним
днем перед тем, как я потеряла сознание. А теперь еще эта неприятность с
машиной. Единственный положительный момент во всей этой истории, что я, по
крайней мере, нахожусь не в Осло.
- Могу представить себе, как вас радует этот факт.
- Я не сказала, что он меня радует. Просто это единственное, что
удерживает меня от того, чтобы застрелиться. Но так или иначе благодаря
вам можно было избавить себя от хлопот подобного рода, поскольку вы как
раз собирались мне в этом помочь.
- Вы и сами были в этом моим помощником, Шехтер.
- Прекратите!
- Прекратить что?
- Произносить мое имя! Все люди, которых я вижу впервые в жизни, знают,
как меня зовут. Нельзя ли хоть на секунду прекратить знать мое имя? Как
может в девушке оставаться что-то загадочное при таких условиях?
Единственный человек, который не знал моего имени, был как раз тот, кому я
представилась. Ну хорошо, - сказала она, направив на Дирка обличающий
перст, - поскольку вы не какое-то сверхъестественное существо, объясните
мне, откуда вам известно мое имя. Я не выпущу из рук галстук, пока вы мне
не расскажете.
- Для этого надо его держать.
- Уже держу, негодяй.
- Отпустите его!
- С какой целью вы все время ехали за мной? - не отступала Кейт. -
Откуда вы знаете, как меня зовут?
- Я действительно ехал за вами по той причине, которую уже сообщил. Что
касается вашего имени, так вы, можно сказать, сами мне его сказали.
- Я его не говорила.
- Уверяю вас, говорили.
- Ваш галстук по-прежнему у меня.
- Если вы собирались лететь в Осло, но начиная со вторника были без
сознания, значит, в момент взрыва вы находились, по всей вероятности, у
той самой стойки регистрации пассажиров в аэропорту Хитроу, которая
взорвалась столь необъяснимым образом. Обо всем этом писали в газетах.
Если все эти сообщения прошли мимо вас, то, по-видимому, потому, что вы
находились в те дни в бессознательном состоянии. Я упустил их по причине
сильнейшей апатии, в которую был погружен, но события сегодняшнего дня не
могли не заставить меня обратить внимание на этот случай.
Кейт нехотя отпустила его галстук, но продолжала смотреть на него с
подозрением.
- Ах вот как? - сказала она. - И что это за события?
- Весьма тревожные, - сказал Дирк, приводя в порядок свою одежду. -
Если даже вы рассказали о себе, то факт посещения вами клиники "Вудшед"
устранил оставшиеся сомнения. Могу догадаться по вашему настрою -
одновременно воинственному и полному уныния, - что того человека, которого
вы искали, там не оказалось.
- Что?
- Можете забрать его - пожалуйста, - сказал Дирк, быстро сдернув с себя
галстук и протянув его Кейт. - Сегодня, перед тем как встретить вас, я
случайно познакомился с медсестрой из больницы, где вы лежали.
Первоначальное общение с ней вызывало у меня по разным причинам сильнейшее
желание резко и как можно быстрее покончить с ним. И только когда я уже
вышел на улицу, где мне пришлось отражать нападение одного из
представителей дикой природы и фауны, одно из ее слов, смутно долетевших
до меня, поразило меня как гром среди ясного неба. У меня возникла идея,
которая могла показаться фантастически неправдоподобной. Но, как и
большинство фантастически, дико неправдоподобных идей, она заслуживала
рассмотрения ничуть не меньше, чем более земная и правдоподобная, под
которую с огромным усилием требовалось подгонять факты.
Я вернулся, чтобы расспросить ее поподробнее, и она рассказала, что
рано утром одного весьма необычного пациента переводили в другую больницу
под названием "Вудшед".
Кроме того, она призналась, что одна из пациенток проявляла почти
неприличное любопытство, пытаясь вытянуть всевозможные сведения о нем.
Этой пациенткой была мисс Кейт Шехтер, и, я думаю, вы согласитесь, мисс
Шехтер, что мои методы навигации имеют свои преимущества. Я могу не
оказаться там, куда я намеревался попасть, зато, мне кажется, я оказался
там, где нужно.
Примерно полчаса спустя подъехал здоровенный верзила из местной
автомастерской - на пикапе, с буксирным тросом и сыном. Вникнув в
ситуацию, он отправил сына вместе с пикапом в какое-то другое место, где у
него был еще один заказ, прицепил трос к машине Кейт и сам оттащил ее к
гаражу.
Минуту или две Кейт сохраняла спокойствие, а потом сказала:
- Он сделал это только потому, что я американка.
Механик порекомендовал им местный небольшой пивной бар, сказав, что он
зайдет за ними туда, как только разберется, что с машиной. Поскольку
ущерб, нанесенный "ягуару" Дирка, состоял только в потере правой передней
фары, а Дирк утверждал, что направо ему случается поворачивать крайне
редко, они поехали на нем в бар, тем более что это было недалеко. Как
только Кейт, весьма неохотно, забралась в машину Дирка, она заметила там
книжку Говарда Белла, которую он стащил у Салли Миллз в кафе, и сразу же
набросилась на нее. Несколько минут спустя, когда они входили в бар, она
так и не могла понять, читала она ее раньше или нет.
Атмосферу, царившую в нем, отличали не традиционные черты, которые
столь характерны для английского паба - кишение народа как в муравейнике,
грубые, непристойные шутки и простота. Долетавшие из другого зала звуки
песен Майкла Джексона в сочетании с монотонным гудением моечной машины
создавали именно тот акустический фон, который идеально соответствовал
тускло-выцветшей окраске стен.
Дирк заказал себе и Кейт по коктейлю, а затем пошел к выбранному ею
маленькому столику в уголке - пожалуй, это было единственное место, где
можно было укрыться от угрюмо-тупой враждебности бара.
- Я читала эту книгу, - сказала Кейт, пролистав вдоль и поперек почти
всю "Дьявольскую погоню". - Во всяком случае, я начинала ее читать и
осилила первые две главы. Это было месяца два назад. Даже не знаю, почему
я все еще читаю его книги. Нет никаких сомнений, что его редактор их не
читает. - Она подняла глаза на Дирка. - Никогда бы не подумала, что вам
могут нравиться такого рода книги. Если судить по тому немногому, что я о
вас знаю.
- Абсолютно не нравятся, - подтвердил Дирк.
- Все так говорят, - отозвалась Кейт. - Вообще когда-то он писал
неплохие вещи, - добавила она. - На любителя, конечно. Мой брат, который
занят в издательском бизнесе в Нью-Йорке, говорит, что в последнее время
он стал просто неузнаваем. У меня такое ощущение, что они его слегка
побаиваются, а ему это даже нравится. Конечно, ни у кого из них не хватает
мужества сказать ему, чтобы он убрал из книги с десятой по двадцать
седьмую главы включительно. И все, что связано с козлом. Существует
теория, что причина, по которой его книги расходятся многомиллионными
тиражами, состоит в том, что на самом деле никто их не читает. Если бы
каждый человек, купивший его книгу, прочитал ее, он никогда бы не купил ни
одной из его следующих книг и его карьера, таким образом, была бы
окончена.
Она отодвинула книгу в сторону.
- Итак, - сказала она, - вы совершенно точно угадали, что я делала в
"Вудшеде"; но вы не рассказали мне, что вы сами собирались там делать.
Дирк пожал плечами.
- Посмотреть, что это за место, - ответил он уклончиво.
- Вот как? В таком случае я могу вас избавить от этой заботы. Место
совершенно отвратительное.
- Опишите его. Вообще начните лучше с аэропорта.
Кейт сделала изрядный глоток своей "Кровавой Мери" и на мгновение, пока
водка прокладывала себе путь в глубь ее организма, задумалась.
- Вы хотите, чтоб я рассказала и про аэропорт? - проговорила она
наконец.
- Да.
Кейт допила оставшееся в бокале содержимое.
- Тогда мне не обойтись без второго, - сказала она и пододвинула к нему
пустой бокал.
Дирк храбро встретил взгляд бармена с глазами навыкате и через пару
минут вернулся к Кейт с пополнением.
- О'кей, - сказала Кейт. - Я начну с кошки.
- Какой кошки?
- За которой я хотела попросить присмотреть мою соседку.
- Какую соседку?
- Ту, которая умерла.
- Понятно, - сказал Дирк. - Знаете, что я думаю - почему бы мне не
умолкнуть совсем и не выслушать вас?
- Да, - согласилась Кейт. - Так будет лучше всего.
Кейт подробно изложила события последних дней - по крайней мере тех,
когда она была в сознании, а потом перешла к описанию вудшедских
впечатлений.
Несмотря на отвращение, сквозившее в ее описании, Дирк мгновенно
почувствовал, что это именно то место, куда он с удовольствием удалился бы
на отдых хоть с завтрашнего дня. Кроме возможности посвятить себя познанию
необъяснимого - пороку, преследовавшему его подобно наваждению (он не мог
относиться к нему иначе как к пороку, и порой он обрушивался на него с
яростным безумием одержимого), он мог погрузиться в блаженную негу
праздности, что в свою очередь тоже было пороком, к которому он всей душой
хотел бы стремиться, если бы мог позволить себе это.
Когда Кейт завершила свой монолог описанием встречи с мистером Одвином
и его омерзительным доверенным лицом, Дирк на некоторое время под
впечатлением его погрузился в неодобрительно-хмурое молчание. Какая-то
часть этого времени ушла на борьбу с самим собой - уступить или нет
желанию закурить. Недавно он дал себе обет покончить с этой дурной
привычкой, и после этого ему неизменно приходилось бороться с собой и
неизменно проигрывать, порой он этого даже не замечал.
С победоносным чувством он решил, что не будет курить, но, несмотря на
это, вытащил сигарету. Когда он полез в свой просторный карман за
зажигалкой, заодно пришлось вытащить и конверт, который он похитил из
ванной комнаты Джеффри Энсти. Он положил его на столик рядом с книгой и
зажег сигарету.
- Служащая авиалиний за стойкой регистрации... - изрек он наконец.
- Она меня просто из себя выводила, - вырвалось у Кейт. - У нее были
такие жесты и реакции, словно она не человеческое существо, а тупой,
бездушный автомат. Казалось, она не хотела слушать, думать. Не
представляю, где только отыскивают таких, как она.
- Какое-то время она была моей секретаршей, - сказал Дирк. - Судя по
всему, сейчас тоже никто не представляет, где ее можно отыскать.
- О простите меня, - поспешила сказать Кейт, а затем на мгновение
задумалась.
- Наверное, вы хотите сказать, что она совсем не такая в
действительности, - продолжала она. - Что ж, вполне возможно. Думаю, ее
поведение было просто защитной реакцией от нервных издержек ее работы,
работа в аэропорту делает человека нечувствительным к тому, что происходит
вокруг. Мне кажется, я бы даже посочувствовала ей, если бы у меня самой
нервы не были уже на пределе. Извините, я не знала. Так, значит, вы
пытаетесь выяснить, что с ней?
Дирк неопределенно кивнул.
- В том числе, - ответил он. - Я частный детектив.
- Да? - удивилась Кейт, вид у нее стал озадаченным.
- Вам это причиняет какое-то беспокойство?
- Да нет, просто у меня есть друг, который играет на контрабасе.
- Понятно, - сказал Дирк.
- Каждый раз, когда он знакомится с людьми и они видят, как он мается
со своим инструментом, он слышит одну и ту же фразу, и это просто сводит
его с ума. Вот что они говорят: "Бьюсь об заклад, вы бы предпочли играть
на флейте-пикколо". Никому даже в голову не приходит, что то же самое ему
говорят все. Я просто пыталась догадаться, что говорят детективу после
того, как узнают, что он детектив, чтобы самой не сказать этого.
- Да ничего не говорят. В первый момент у всех на лице появляется
обалделое выражение - что в точности случилось и с вами.
- Понятно, - сказала Кейт разочарованно. - Ну и как, у вас есть
какие-нибудь версии, идеи по поводу случившегося с вашей секретаршей?
- Нет, - ответил Дирк, - ни единой. Просто какой-то расплывчатый образ,
с которым я совершенно не знаю что делать. - Он в задумчивости повертел в
руках сигарету, потом его взгляд, побродив по поверхности стола,
остановился на книге.
Он взял ее в руки, пролистал, недоумевая, что за импульс заставил его
тогда, в кафе, прихватить эту книгу.
- На самом деле я ничего не знаю о Говарде Белле, - сказал он.
Кейт поразилась тому, как неожиданно он переменил тему, но одновременно
почувствовала некоторое облегчение.
- Единственное, что мне известно, - продолжал Дирк, - это что его книги
хорошо продаются и что все они выглядят примерно как эта. Больше ничего.
- Вообще о нем существует несколько очень странных историй.
- Например?
- Например то, что он живет в разных гостиницах по всей Америке в
номерах люкс. Подробностей, конечно, никто не знает - они просто получают
его счета доплачивают их, так как не любят задавать вопросов. Им
спокойнее, если они вообще ничего не будут знать. В особенности о
цыплятах.
- О цыплятах? - переспросил Дирк. - О каких цыплятах?
- Дело в том, - понизив голос, сказала Кейт, наклонившись к нему, - что
он всегда заказывает в номер живых цыплят.
Дирк нахмурил брови.
- Зачем они ему? - спросил он.
- Никто не знает. Никто не знает также, что он с ними делает. Никто
никогда не видел их после этого. - Она еще больше придвинулась к нему, еще
больше понизив голос: - Ни единого перышка.
Дирк спрашивал себя - может, он безнадежно наивен и глуп.
- И что же, по мнению этих людей, он с ними делает? - спросил он.
- Никто не имеет об этом ни малейшего представления, - сказала Кейт. -
Более того, они не хотят иметь об этом какое-либо, хотя бы самое малейшее
представление. Просто не знают.
Она пожала плечами и вновь взяла в руки книгу.
- Еще Дэвид - это мой брат - говорит, что у него идеальное для
бестселлера имя.
- Правда? - удивился Дирк. - Как это понять?
- Дэвид говорит, что имя и фамилия - это первое, что интересует
издателя, когда решается судьба нового автора. Он не спросит: "Хорошая
книга?" - или: "Если убрать из нее все прилагательные, может, она будет
ничего?" - зато обязательно спросит: "Как выглядят имя и фамилия автора -
фамилия красивая и короткая, а имя несколько длиннее?" Теперь понятно?
"Белл" большими серебряными буквами, а "Говард" буквами помельче прямо над
фамилией через всю обложку. Получился торговый знак. Секрет издательского
дела. Если у вас подобное имя, хороши ваши произведения или посредственны
- дело десятое. Последнее оказалось очень кстати в нынешнем положении
Говарда Белла. Но то же самое имя становится самым заурядным, если его
написать как обычно - ну, скажем, как здесь, видите?
- Что? - вскричал Дирк.
- Да вот же, у вас на конверте.
- Где? Покажите!
- Вот здесь. Это же его фамилия, не так ли? Одна из тех, которые
вычеркнуты.
- Господи, так и есть, - сказал Дирк, не отрывая взгляда от конверта. -
Думаю, я не узнал его без свойственной ему формы торгового знака.
- Значит, то, что находится в этом конверте, имеет к нему какое-то
отношение? - спросила Кейт, рассматривая конверт.
- Я точно не знаю, что в конверте, - ответил Дирк. - Что-то связанное с
каким-то контрактом и, возможно, с пластинкой.
- Сразу могу сказать, что с пластинкой это связано наверняка.
- Из чего вы можете это заключить? - настороженно спросил Дирк.
- Ну как же, вот здесь стоит Денис Хатч, видите?
- Ах да. Да, конечно, сейчас вижу, - ответил Дирк, внимательно изучая
написанное. - Я мог слышать это имя?
- Ну, - медленно произнесла Кейт, - это зависит от того, находитесь вы
в живых или нет. Так зовут главу "Ариес Райзинг Рекорд Труп". Он не так
известен, как Папа Римский, но... полагаю, вы слышали о папе?
- Да-да, - нетерпеливо сказал Дирк. - Такой седой тип.
- Это он. Пожалуй, он единственный из известных людей, кому этот
конверт не был адресован в свое время. Здесь есть Стэн Дубчек, шеф Дубчека
- Датой, Хайделгер, Дрейкот. Я знаю, что счет "АРРГХ" контролируется ими.
- Какой?
- "АРРГХ" - "Ариес Райзинг Рекорд Труп Холдинге". Став одним из
участников счета, агентство нажило себе состояние. - Кейт посмотрела на
Дирка. - Вы выглядите как человек, который очень плохо разбирается в
музыкальном и рекламном бизнесе, - заключила она.
- Имею честь быть этим человекам, - сказал Дирк, изящно наклонив
голову.
- Так что вы собираетесь в итоге делать с этим конвертом?
- Я узнаю это, как только мне удастся его вскрыть, - ответил Дирк. - У
вас случайно нет с собой ножичка?
Кейт отрицательно покачала-головой.
- Кто же тогда Джеффри Энсти? - спросила она. - Единственный человек,
чья фамилия не вычеркнута. Он ваш друг?
Дирк слегка побледнел и ничего не отвечал. Потом он сказал:
- Тот странный тип, о котором вы мне рассказывали, - существо,
явившееся причиной газетных публикаций "Нечто гадкое в "Вудшеде".
Повторите, что он вам сказал.
- Он сказал: "У меня есть перед вами преимущество - я вас знаю, а вы
меня нет, мисс Шехтер". - Кейт попробовала пожать плечами.
Дирк мучительно над чем-то раздумывал.
- Я думаю, что вам угрожает опасность, - сказал он наконец.
- Вроде той, что в меня может врезаться какая-нибудь машина,
управляемая свихнувшимся водителем? Такого рода опасность вы имели в виду?
- Возможно, что-нибудь и похуже.
- Что, серьезно?
- Да.
- И что же заставляет вас так думать?
- Пока мне это до конца не ясно, - ответил Дирк, помрачнев. - Большая
часть мыслей, приходящих мне сейчас в голову, имеют отношение к сфере
невозможного, поэтому я пока поостерегусь раскрывать их. Других мыслей,
однако, у меня пока не возникло.
- Я бы выбрала иной путь, - сказала Кейт. - Какой принцип был у Шерлока
Холмса? "То, что у вас остается после отбрасывания невозможного, должно
быть правдой, какой бы невероятной она ли была".
- Я полностью отвергаю этот принцип, - сказал Дирк. - Невозможное часто
обладает качеством целостности, то есть тем качеством, которого недостает
неправдоподобному. Сколько раз вам приходилось сталкиваться с тем, как
какому-то явлению находили вполне рациональное объяснение, на которое
трудно что-либо возразить, кроме того, что оно безнадежно неправдоподобно.
У вас готово сорваться с губ: "Да, но он или она ни за что бы не стали
этого делать".
- Что-то подобное я испытала сегодня, - сказала Кейт.
- Ну точно, - вскричал Дирк, хлопнул по столу, так что бокалы
подскочили, - девочка в кресле-каталке, о которой вы мне рассказали, -
прекрасный пример для иллюстрации моих слов. Предположение, что она берет
вчерашние биржевые цены прямо из воздуха, - просто невозможно, и именно
поэтому оно _будет_ единственным объяснением, потому что предположение о
том, что она ломает комедию, выражающуюся в добровольном самоистязании,
без всякой выгоды для себя, - безнадежно неправдоподобно. Первое
предположение предполагает, что речь идет о неизвестном нам явлении - Бог
знает, сколько их еще. Вторая связана, напротив, со сферой хорошо
известного нам и находится в полном противоречии со всеми фундаментальными
и человеческими законами. Именно поэтому мы должны относиться к ней с
величайшим сомнением, к ней и к ее кажущейся рациональности.
- Но вы так и не раскрыли своих мыслей.
- И не подумаю.
- Почему?
- Они покажутся вам нелепыми. Но основная мысль связана с тем, что вам
угрожает опасность. Возможно, даже очень серьезная.
- Потрясающе. И что вы предлагаете делать в связи с этим? - спросила
Кейт, отхлебнув из бокала с новым коктейлем, к которому до этого почти не
притрагивалась.
- Я предлагаю вам вернуться в Лондон и переночевать в моем доме.
Кейт охватил жуткий приступ смеха - в результате пришлось лезть за
носовым платком, чтобы вытереть томатный сок, забрызгавший все лицо.
- Извините, что такого необычного в моем предложении? - спросил Дирк,
слегка ошарашенный такой реакцией.
- Просто я никогда в своей жизни не слышала о таком удивительно
незатейливом способе снимать девушек. - Она насмешливо посмотрела на него.
- Боюсь, ответом будет громогласное "нет".
Он достаточно оригинален, неглуп, в нем есть что-то забавное, с налетом
эксцентричного, думала Кейт, но вместе с тем она находила его абсолютно
непривлекательным.
Дирк почувствовал себя очень неловко.
- Мне кажется, произошло какое-то жуткое недоразумение, - сказал он. -
Я вам сейчас все объясню...
Закончить фразу ему помешало появление механика из гаража, подошедшего
к ним, якобы чтобы сообщить новости о машине Кейт.
- Машина готова, - сказал он. - Полетел бампер - все остальное в
порядке. То есть я хочу сказать, ничего нового мы не нашли. Странный шум,
о котором вы говорили, - от двигателя. Но с ним все будет нормально.
Просто, когда трогаетесь, надо будет по сильнее давить на газ, включить
сцепление, а потом подождать чуть дольше, чем вы обычно это делали.
Кейт холодно поблагодарила его за этот совет, а затем предоставила
Дирку платить причитавшиеся за ремонт 25 фунтов.
Когда они были на автомобильной стоянке, Дирк повторил свою
настоятельную просьбу о том, что Кейт необходимо поехать вместе с ним, но
Кейт была непреклонна, утверждая, что все, что ей сейчас необходимо, - это
как следует выспаться ночью и что утром все прояснится, встанет на свои
места и не будет казаться столь мрачным и непреодолимым.
Дирк настаивал на том, что им нужно хотя бы обменяться телефонами. Кейт
согласилась на это при условии, что Дирк выберет какую-нибудь другую
дорогу, которая ведет в Лондон, и не будет садиться ей на хвост.
- Будьте крайне осторожны, - крикнул ей Дирк вдогонку, когда ее машина
выезжала на шоссе.
- Хорошо, - крикнула ему в ответ Кейт, - и если произойдет что-то
невозможное, вы будете первым, кому я это сообщу.
На краткий миг тусклый свет, проникавший через окна бара, осветил
желтый силуэт волнообразно двигавшейся машины, который четко выделялся на
фоне наплывающей темноты ночного неба, прежде чем она совсем поглотила
его.
Дирк хотел поехать за ней, но машина не заводилась.
Завеса из облаков становилась все плотнее, очертания их начинали
походить на угрюмые башни, когда Дирк под действием внезапно овладевшего
им приступа тревоги снова вызвал механика. В этот раз его пришлось ждать
несколько дольше, а когда он наконец объявился, оказался в изрядно
подвыпившем состоянии.
Плачевная ситуация Дирка вызвала у него взрыв неумеренного хохота, а
после того, как с трудом нашарил капот его машины, он принялся молоть
всякий вздор о коллекторах, насосах, генераторах и скворцах, обходя
молчанием лишь одну тему: сможет ли он устранить неисправность в машине
так, чтобы с наступлением ночи она была в состоянии ехать.
Дирк не мог добиться от него никакого сколько-нибудь осмысленного
ответа или, во всяком случае, такого ответа, который сделал бы понятным
ему следующие вещи: почему возникал шум в генераторе, что было не в
порядке с бензонасосом, что за неисправность в стартере и почему барахлило
зажигание.
Наконец он уловил что-то о том, что когда-то в одной из жизненно важных
секций двигателя семья скворцов свила себе гнездо, в результате все
скворцы погибли в страшных мучениях, а вместе с ними жизненно важная
секция мотора. На этом месте ему стало ясно, что надо срочно что-то
предпринимать. Заметив, что у пикапа, на котором подъехал механик, не был
отключен двигатель, Дирк немедленно решил угнать его. Поскольку он был
чуть менее неуклюж и бегал чуть быстрее, чем механик, ему удалось
осуществить этот план без особых трудностей.
Он вырулил на дорогу и, проехав километра три, остановился. Оставив
включенными фары и спустив шины, он спрятался за дерево. Минут через
десять показался его "ягуар", который, мчась на всех парах, пронесся мимо,
потом круто затормозил, бешено дал задний ход. Дверь распахнулась, из нее
выпрыгнул механик, спеша потребовать обратно свою собственность, тем самым
дав возможность Дирку, рванувшему из-за дерева, сделать то же самое.
Он изо всех сил, явно работая на публику, завертел колесами и тронулся,
испытывая что-то вроде злорадного ликования, правда, по-прежнему
преследуемый тревогами и беспокойствами, которые не имели в его сознании
ни формы, ни названия.
А тем временем машина Кейт влилась в тускло светящуюся вереницу
автомобилей, двигавшихся по дороге, которая через западные предместья
Эктон и Илинг вела прямо в центр Лондона. Она перебралась через путепровод
Вэст-Вэй и вскоре после этого повернула на север, к Примроуз-Хилл и домой.
Она неизменно получала удовольствие, когда ей случалось проезжать мимо
парка, темные ночные силуэты деревьев действовали на нее успокаивающе,
делая еще слаще мечту о своей теплой и уютной постели.
Она нашла свободное место, находившееся ближе всех, в тридцати ярдах от
дома. Выйдя из машины, она намеренно не стала ее запирать. Кейт никогда не
оставляла там ничего ценного, считая, что она только выиграет от того,
что, когда воры будут обследовать машину в поисках несуществующих
ценностей, им не придется ничего ломать. Ее угоняли дважды, но оба раза
бросали всего в 20 ярдах от места", с которого угоняли.
Она пошла в противоположном от дома направлении, так как перед тем, как
пойти домой, решила зайти в маленький магазинчик на углу, чтобы купить
молока и прокладку для мусорного ведра. Она согласилась с хозяином
магазинчика, пакистанцем со славным, добрым лицом, который сказал ей, что
у нее очень уставший вид и ей лучше лечь спать пораньше, но, выйдя из
магазина, опять сделала небольшой крюк, направившись к парку, чтобы
постоять немного у его ограды и подышать холодным ночным воздухом. Наконец
она решила взять курс на свое жилище. Она свернула на улицу, которая вела
к дому, и, когда она поравнялась с уличным фонарем - первым, который
встретился на ее пути, он мигнул и погас, оставив ее на островке темноты.
От таких вещей обычно становится не по себе.
Считается, что в закономерности, которая состоит в том, что человек,
вспомнивший о ком-то, о ком не вспоминал годами, на следующий день
обнаруживает, что тот, о ком он подумал, совсем недавно скончался, нет
ничего удивительного. Со множеством людей случается, что, как только они
вспомнили о людях, о которых не вспоминали годами, множество этих людей
тут же оказываются покойниками. Если взять страну с таким населением, как
Америка, то, по закону среднего арифметического, подобное совпадение
должно происходить по меньшей мере по десять раз на дню, но тому, с кем
оно происходит, не становится от этого менее жутко.
Подобную аналогию можно провести в отношении уличных фонарей - время от
времени случается, что лампочки в них перегорают, но достаточно редки
случаи, когда они перегорают прямо на ваших глазах, и тот, с кем это
происходит, испытывает весьма неприятные ощущения, особенно если то же
повторяется, когда он оказывается поблизости от следующего фонаря.
Кейт стояла, точно пригвожденная к месту.
Если возможно одно совпадение, почему бы не может быть и второго,
говорила она себе. А то, что - после первого совпадения происходит второе,
само по себе является совпадением. Нет никаких оснований тревожиться из-за
того, что пара фонарей гаснет при ее приближении. Улица, по которой она
идет, - вполне дружелюбная, и во всех домах, стоящих на ней, горит свет.
Она посмотрела на ближайший к ней дом, и, на ее несчастье, как раз в
этот момент окно перестало светиться. Возможно, хозяева просто погасили
свет, уходя из комнаты, но хоть это лишний раз подтверждало, каким
удивительным может быть совпадение, Кейт от этого не становилось легче на
душе.
Вся улица по-прежнему была освещена, и лишь в нескольких футах от нее
каждый раз внезапно возникала кромешная темнота. Следующий островок света
был буквально в нескольких шагах от нее. Сделав глубокий вдох и набравшись
мужества, она устремилась к нему, и он тоже погас, как только она
приблизилась.
В двух домах, встретившихся ей по пути, их обитателям понадобилось
выйти в другую комнату тоже именно тогда, когда она проходила мимо, так же
как в двух домах напротив.
Возможно, в этот момент закончилось какое-нибудь популярное телешоу.
Только и всего. Все одновременно встали, чтобы выключить телевизоры и
свет, и от возникшей в результате энергетической волны могли перегореть
лампочки в уличных фонарях. Что-то в этом роде. По всей видимости, сердце
колотилось по причине все той же электроволны. Она двинулась дальше,
пытаясь сохранять спокойствие. Когда она придет домой, надо будет
посмотреть в газете, что это за программа, из-за которой перегорели целых
три уличных фонаря.
Четыре.
Кейт остановилась у только что погасшего фонаря и стояла там не
двигаясь. Еще в нескольких домах погас свет. Больше всего ее тревожило то,
что они гасли в тот момент, когда она на них смотрела.
Взгляд - хлоп.
Она попробовала еще раз.
Взгляд - хлоп.
Свет гас каждый раз, когда она смотрела.
Взгляд - хлоп.
В охватившем ее внезапно приступе страха ей стало ясно, что надо
прекратить смотреть на те окна, которые еще пока горели. Все логические
или разумные доводы и объяснения, которые она пыталась выстроить в своей
голове до этого, метались там, пронзительно вереща, умоляя выпустить их на
волю, и она выпустила их. Она старалась не поднимать глаз от земли, боясь
потушить свет на всей улице, но не могла удержаться от того, чтобы время
от времени не посматривать, проверяя, подействует или нет.
Взгляд - хлоп.
Теперь она уже совсем не отрывала глаз от узкой дорожки, лежавшей перед
ней. Большая часть улицы была погружена в темноту.
Между ней и входом в подъезд ее дома оставалось три фонаря. Хоть глаза
ее и были все так же прикованы к земле, боковым зрением она заметила, что
в квартире под ней горел свет.
Это была квартира Нейла. Она никак не могла запомнить его фамилию и
знала лишь, что он музыкант и иногда подрабатывает игрой на контрабасе, а
кроме того, торгует антиквариатом, время от времени он лез к ней с
советами о том, как лучше украсить комнату, в которых она совершенно не
нуждалась, и подворовывал у нее молоко - так что отношения их не были
особенно теплыми. Но в тот момент она молила Бога, чтоб он оказался дома,
сказал ей, что ему не нравится в ее софе, и чтобы свет в его окнах не
погас, пока она не преодолеет последний отрезок пути, где на равном
расстоянии друг от друга находились три последних островка света.
Она решила на одно мгновение оглянуться назад и окинула взглядом
пройденный путь. Там была сплошная темнота, переходившая затем в черноту
парка, который не казался ей, как раньше, умиротворяющим, а наоборот,
угрожающим, наводя ужас возникающими в воображении картинами толстых,
узловатых корней и полных коварства поваленных деревьев.
Вновь повернувшись, она опустила глаза вниз.
Три островка света.
Теперь фонари гасли после того, как она проходила мимо них. Она изо
всех сил зажмурилась, мысленно представила себе, где должен стоять
следующий фонарь, потом подняла голову вверх и осторожно открыла глаза,
пристально глядя на оранжевый свет, струившийся из-за толстого стекла.
Свет не гас.
Она с таким напряжением неотрывно смотрела на него, что он чуть не
прожег ее сетчатку, при этом она продолжала шаг за шагом идти вперед,
направив всю свою волю на то, чтобы заставить свет не гаснуть при ее
приближении. Свет продолжал гореть.
Она сделала шаг вперед. Свет продолжал гореть. Еще один шаг - свет не
гас. Теперь она была почти под самым фонарем, ей пришлось вытянуть шею,
чтобы не выпускать его из поля зрения.
Сделав еще несколько шагов, она увидела, как нить в лампе затрепетала и
замерла совсем, а ее световой образ плясал как бешеный в глазах Кейт.
Она снова опустила глаза, стараясь смотреть только прямо перед собой,
но ей чудилось, что ее окружают со всех сторон тени всяких чудовищ, и она
чувствовала, что мужество покидает ее. К следующему фонарю она устремилась
бегом, но, едва она добежала, он тоже погас. Она остановилась, щурясь и
тяжело дыша, стараясь вернуть себе спокойствие, и... Посмотрев туда, где
был последний фонарь, она увидела, как ей показалось, какую-то фигуру,
стоявшую под ним. Фигура была гигантских размеров, она четко выделялась на
фоне пляшущих оранжевых отсветов. На голове ее были огромные рога.
Кейт всматривалась, напрягая зрение, в кромешную темноту вокруг себя и,
не выдержав, крикнула:
- Кто вы?
После паузы глубокий низкий голос произнес:
- У вас нет ничего такого, чтобы можно было отлепить щепки у меня на
спине?
Снова возникла пауза, но несколько иного качества, так как на сей раз
она выражала ошеломленную растерянность.
Пауза длилась достаточно долго. Нервно повиснув в воздухе, она
напряженно ждала, кто первым нарушит ее. Улица приняла бесстрастный вид,
словно была здесь ни при чем.
- Что? - снова не выдержав, крикнула наконец Кейт. - Я спросила... что?
Гигантская фигура пошевелилась. Кейт все еще не могла рассмотреть
отблески от ослепившего ее недавно света фонаря.
- Я был приклеен к полу, - ответила фигура. - Мой отец...
- Это вы сделали... _вы_, - Кейт вся дрожала от негодования. - Вы
устроили... все _это_! - она повернулась, разгневанно указав рукой на
находившуюся позади них улицу как свидетельство только что пережитого ею
кошмара.
- Вам необходимо узнать, кто я.
- В самом деле? - сказала Кейт. - Что ж, давайте выясним прямо сейчас,
чтобы я могла сразу же пойти в полицию и заявить на вас за нарушения
разного рода, умышленные или нет. Запугивание. Причинение ущерба.
- Я Тор. Я Бог Грома. Бог Дождя. Бог Высоко парящих Облаков. Бог
Молнии. Бог Океанских течений. Бог Частиц. Бог Созидающих и Связующих сил.
Бог Ветра. Бог Урожаев. Бог Молота Мьелнир.
- В самом деле? - кипела Кейт. - Что ж, если б вы выбрали более
спокойный момент, чтобы сказать все это, не сомневаюсь, я проявила бы к
этому интерес, но сейчас вы можете только еще больше разозлить меня этим.
Включите снова этот проклятый свет!
- Я...
- Я сказала, включите свет!
Сконфуженно вспыхнув, все фонари вновь зажглись, появился свет в окнах
домов. Фонарь, возле которого стояла Кейт, почти сразу же погас. Она
бросила на великана предостерегающий взгляд.
- Там была очень старая лампа, - пояснил он.
Кейт продолжала пристально и свирепо смотреть на него.
- Послушайте, у меня есть ваш адрес, - сказал он. Он показал ей листок
бумаги, который она дала ему в аэропорту, как будто это могло все
объяснить и расставить на свои места.
- Я...
- Назад! - закричал он, прикрывая лицо руками.
- Что?
Вместе с сильным порывом ветра откуда ни возьмись появился из ночного
неба орел с выпущенными когтями, готовыми вонзиться в его тело, ринулся к
Тору. Пытаясь отбиться от орла, Тор изо всех сил колотил его, пока он не
взлетел снова, потом, повертевшись, чуть не упал на землю, потом снова
взмыл вверх и опустился на верхушку фонаря. Цепляясь за него когтями, он
наконец нашел устойчивое положение и оставался там, заставляя фонарь
слегка покачиваться под его тяжестью.
- Убирайся! - кричал ему Тор.
Орел сидел на верхушке фонаря и наблюдал оттуда за Тором. Чудовищная
тварь казалась ему чудовищнее теперь, когда ее освещал яркий желтый свет
лампы, на которую она взгромоздилась, а ее колышущаяся тень падала на
стоявшие рядом дома, на крыльях были заметны странные кольцеобразные
отметины. Кейт спрашивала себя, где она могла видеть эти отметины, не
иначе как в каком-то страшном сне, но кто поручится, что происходящее
сейчас - это не страшный сон.
У нее больше не оставалось сомнений, что это тот самый человек,
которого она разыскивала. То же богатырское сложение, такие же ледяные
глаза, тот же взгляд, одновременно рассерженно-надменный и плохо
соображающий, только в этот раз на нем еще громадные кожаные сапоги, а с
плеч свисают длинные меховые шкуры, ремни и плети, на голове стальной шлем
с рогами, а ярость его обрушивается вместо служащей авиакомпании на
огромного орла, который сидит на верхушке фонаря посреди Примроуз-Хилл.
- Убирайся, - снова заорал Тор. - Не в моей власти разрешить твой
вопрос! Все, что я мог сделать, я уже сделал! Твоя семья полностью
обеспечена. Я ничего больше не могу для тебя сделать! Я сам болен и слаб.
Внезапно Кейт была потрясена зрелищем глубоких ран на левом предплечье
великана, распоротом орлом, когда он вонзал в него свои когти. Кровь
капала оттуда наружу, как тесто из формы для выпечки.
- Убирайся, - снова закричал он ему. Собрав ребром правой руки кровь,
он швырнул ее тяжелые капли в орла, который отпрянул, хлопая крыльями, но
удержался на своем насесте. Великан вдруг прыгнул высоко в воздух и
ухватился за верхушку фонаря, который сильно покачнулся под двойной
тяжестью. Громко вереща, орел принялся злобно клевать его, пока Тор
пытался правой рукой сбросить птицу с насеста.
В это время открылась дверь. Это была дверь дома, где жила Кейт, оттуда
показался мужчина в очках с серой оправой и аккуратно подстриженными
усиками. Это был Нейл, сосед Кейт из квартиры ниже этажом, явно в плохом
настроении.
- Послушайте, я все-таки думаю... - начал он. Однако вскоре стало ясно,
что он просто не знал, что думать, поэтому удалился обратно в дом, забирая
свое дурное настроение, так и не удовлетворенное, туда же.
Великан напряг все свои силы, сделал невероятно высокий прыжок в воздух
и опустился, чуть покачнувшись, но удержавшись на нем, на другой фонарь,
который прогнулся слегка под его тяжестью. Он сжался, готовясь к прыжку,
не-сводя пристального взгляда с орла, который смотрел на него не менее
свирепо.
- Убирайся! - опять закричал он, угрожающе размахивая руками в его
сторону.
- Гаарх! - раздалось в ответ зловещее клекотание.
Быстрым движением Тор вытащил из-под меховых шкур огромный кузнечный
молот и многозначительно стал перебрасывать его из одной руки в другую.
Верхняя часть молота представляла собой грубо отлитый кусок железа, по
форме и размеру напоминающий пинту пива в большой стеклянной кружке, а
держак, толщиной с запястье, был обломком старого дуба, связанным на конце
ремнем.
- Гаарррх! - проскрежетал опять орел, но с некоторым подозрением и
опаской посмотрел на кувалду. Когда Тор начал медленно перекидывать ее,
орел беспокойно переминался с одной лапы на другую в одном ритме с
движениями Тора.
- Убирайся! - повторил Тор уже тише, но с большей угрозой. Он встал во
весь рост и все убыстрял ритм круговых движений молотом. Неожиданно он
швырнул молот прямо в орла. В ту же секунду возник сильнейший
электрический разряд, от которого орел с дикими криками взлетел с фонаря в
воздух. Молот беспечно проплыл под фонарем, взмыл вверх, пролетев затем
над погруженным в темноту парком, в то время как Тор, став немного легче
по весу без своего молота, балансировал на верхушке фонаря, пока ему не
удалось наконец обрести равновесие. Бешено размахивая огромными крыльями,
орел, тоже успев оправиться от атаки Тора, взлетел повыше и оттуда в
последний раз кинулся на Тора, которому, чтобы увернуться от него,
пришлось спрыгнуть с фонаря, после этого он вновь взлетел вверх, в ночное
небо, и вскоре превратился в маленькую точку, а потом и вовсе скрылся из
вида.
Молот, подпрыгивая, вновь появился откуда-то сверху, спустился к
мостовой, высек из камней несколько искр, перевернулся два раза в воздухе,
а потом приземлился возле Кейт, мягко прислонившись древком к ее ноге.
Пожилая леди, которая все это время находилась под фонарем со своей
собакой и терпеливо ждала, наблюдая за происходящим, поняла, и совершенно
правильно, что представление окончено, медленно продефилировала мимо них.
Тор вежливо дождался, пока они пройдут, и после этого подошел к Кейт,
которая стояла, скрестив руки на груди, и наблюдала за ним. В первые
две-три минуты после развязки он, казалось, находился в полной
растерянности, не имея ни малейшего понятия о том, что сказать, и какой-то
момент молчал, глядя задумчиво в пространство перед собой.
Кейт совершенно четко поняла, что процесс мышления был для него
занятием, существующим отдельно от всего остального, задачей, которая
требовала своего времени и пространства. Сочетать мышление с другими
видами деятельности - такими, как ходьба, разговор, покупка авиабилета -
было чрезвычайно тяжело.
- Надо заняться вашей рукой, - сказала Кейт и пошла вперед, к подъезду
своего дома. Тор послушно последовал за ней.
Открыв входную дверь, она увидела Нейла, который стоял, прислонившись к
стене, с подчеркнутым вниманием недовольно разглядывал автомат по продаже
кока-колы, стоявший у стены напротив, занимая собой почти весь проход в
холле.
- Просто не знаю, что нам с этим делать, ну то есть совершенно, - изрек
он.
- Что здесь делает этот агрегат? - спросила Кейт.
- Вообще-то я сам хотел узнать у вас, - сказал Нейл. - Не представляю,
как вам удастся затащить его наверх. Откровенно говоря, даже не знаю, как
это можно сделать. И, если посмотреть проблеме прямо в лицо, не думаю, что
вам понравится его присутствие в вашей квартире. Я понимаю, это что-то
очень современное и американское, но сами подумайте - у вас там стоит
прелестный французский столик из вишневого дерева, софа, которая выглядела
бы гораздо выигрышнее, если б вы сняли с нее этот ужасающий плед, о чем я
говорил вам уже много раз, но вы не хотели слушать, и я просто ума не
приложу, как эта штука может вписаться туда, как ни крути. И кроме того, я
скорее всего буду против того, чтобы его поднимали, поскольку это чересчур
тяжелый предмет, а полы в доме сами знаете какие, об этом я уже говорил
вам раньше. Ну ладно, на эту тему я еще подумаю.
- Да, Нейл, как он здесь очутился?
- Его, так сказать, доставил сюда ваш друг около часа назад. Не знаю,
где ему удалось достигнуть таких успехов в своем физическом развитии, но я
был бы не прочь посмотреть на гимнастический зал, где он тренируется. Я
пытался объяснить ему, насколько сомнительным мне кажется все мероприятие,
но он настаивал, и мне пришлось даже помочь ему. Но я должен сказать, нам
необходимо как следует подумать обо всем этом. Я спросил вашего друга,
любит ли он Вагнера, но он ответил что-то непонятное. Короче говоря, мне
хотелось бы знать, что вы собираетесь с этим делать.
Кейт перевела дыхание. Она сказала своему гостю-великану, чтоб он
поднимался по лестнице, а она догонит его буквально через секунду. Тор
неуклюже и с грохотом двинулся к лестнице, и его фигура, в тот момент,
когда он поднимался, выглядела как гротеск.
Нейл пытался угадать по глазам Кейт ключ к разгадке происходящего, но
они были абсолютно непроницаемы.
- Я очень сожалею, Нейл, - сказала она сухо. - Автомат отсюда уберут.
Случилось какое-то недоразумение. Завтра я разберусь и все улажу.
- Да, все это замечательно, - сказал Нейл. - Ну а как же я? То есть я
хочу сказать, вы понимаете всю сложность моего положения?
- Нет, Нейл, не понимаю.
- Ну как же, у меня тут стоит эта... штука, у вас - этот... человек, и
все вместе - тотальный хаос и беспорядок.
- Могу ли я сделать что-то, что может хоть как-то способствовать
изменению ситуации к лучшему?
- Видите ли, все это гораздо сложнее. Я хочу сказать, мне кажется, что
нужно немного подумать об этом, вот и все. Я имею в виду вообще обо всем.
Вы сказали мне, что уезжаете. Но сегодня днем я слышал, как в ванной идет
вода. Что я должен был думать? А та ваша выходка с кошкой, вы понимаете, я
не могу выносить все связанное с кошками.
- Я знаю, Нейл. Именно поэтому я попросила миссис Грей в квартире рядом
присмотреть за ней.
- Вот именно, и что случилось после этого, вам известно. Она умерла от
сердечного приступа. Мистер Грей очень огорчен.
- Не понимаю, какая тут связь с моей просьбой присмотреть за кошкой.
- Все, что я могу сказать, это что он очень огорчен.
- Это естественно, Нейл. Это же его жена.
- В общем, я ничего не хочу сказать. Я просто говорю, что вам следует
подумать об этом. И что нам делать в конце концов со всем этим? - добавил
он, переключив свое внимание на автомат по продаже кока-колы.
- Я же сказала, что займусь этим утром и позабочусь, чтобы его убрали,
- сказала Кейт. - Если вы считаете, что это может помочь, я с
удовольствием буду и дальше стоять здесь и кричать, но...
- Ну что вы, дорогая, я просто хотел обратить ваше внимание. Надеюсь,
вы постараетесь не очень шуметь в своей квартире, потому что сегодня
вечером мне нужно позаниматься музыкой, а чтобы сосредоточиться, мне, как
вы знаете, необходима тишина. - Он бросил на Кейт многозначительный взгляд
из-за своих очков и удалился к себе.
Кейт не переставая мысленно считала от одного до десяти, потом
решительно направилась наверх по лестнице вслед за Богом Грома, чувствуя,
что ей не до грома, равно как и не до теологии. Дом задрожал от звуков
главной темы "Валькирии", исполнявшейся на контрабасе фирмы "Фендер
пресижн".
Дирк медленно продвигался по Юстон-роуд, где была страшная пробка,
начавшаяся еще в конце семидесятых и которой не видно было конца вплоть до
настоящего момента, то есть около десяти вечера в четверг, как вдруг ему
показалось, что он мельком увидел что-то знакомое.
Об этом его известило подсознание - та несносно капризная часть
человеческого мозга, которая никогда не отвечает на вопрос прямо, лишь
подсовывает какие-то многозначительные намеки, а потом снова погружается в
себя, тихонько что-то жужжа, и не говорит ничего членораздельного.
"Ну да, я действительно увидел что-то знакомое, - мысленно ответил он
своему подсознанию. - Я двадцать раз в месяц проезжаю по этой оживленной
улице в вечернее время. Мне здесь знакома каждая спичка, которая валяется
в канаве. Нельзя ли выражаться поточнее?" Но подсознание его было трудно
запугать, и оно продолжало хранить молчание. Ему нечего было добавить. И
потом в городе полно фургонов серого цвета. Ничего особенного.
"Где? - настойчиво вопрошал Дирк себя, весь искрутившись на сиденье. -
Где я видел серый фургон?"
Никакого ответа.
Он был так зажат автомобилями, что не мог двинуться вообще ни в какую
сторону, а уж тем более вперед. Он вылез из своей машины и стал
протискиваться назад, выныривая то здесь, то там из-за нагромождений
автомобилей, пытаясь вспомнить и отыскать глазами то место, где он мог
видеть фургон. Если он и видел его раньше, то теперь фургон упорно
ускользал от него. Его подсознание не подавало голоса.
Машины по-прежнему стояли на месте, Дирк попробовал продолжить путь, но
дорогу ему преградил мотокурьер, пытавшийся ехать вперед на своем
огромном, покрытом грязью "кавасаки". Дирк решил устроить краткое
выяснение отношений с курьером, но ему не удалось это сделать, так как
курьер не слышал ни одного из доводов Дирка; в конце концов он обнаружил,
что все вокруг зашевелилось и стало расползаться во все стороны и
направления, исключая то, в котором находилась его машина, стоявшая без
движения и без водителя, вызывая негодующее гудение всех остальных.
Неожиданно пронзительные звуки гудков привели его в прекрасное
расположение духа; пробираясь между клубками автомобилей, он почувствовал,
что напоминает себе сумасшедших на улицах Нью-Йорка, которые выбегали на
дорогу, чтобы рассказать о дне Страшного Суда, надвигавшихся военных
вмешательствах и о некомпетентности и коррупции Пентагона. Он поднял руки
над головой и принялся громко кричать:
- Боги пришли на Землю! Боги идут по Земле!
Последнее еще больше подстегнуло эмоции тех, кто изо всех сил гудел на
стоявшую без движения машину, и в результате разразилась ужасная
какофония, становившаяся все громче, и над всем - голос Дирка.
- Боги идут по Земле! Боги идут по Земле! - вопил он. - Боги идут по
Земле! Спасибо! - добавил он и, нырнув в свою машину, нажал на газ и
тронулся с места, дав наконец возможность сбившейся в кучу массе
прорваться вперед.
Он спрашивал себя, откуда у него могла взяться эта уверенность.
Стихийное бедствие. Небрежная, легкомысленная формулировка, очень удобная
для тех случаев, когда речь идет о каком-то непонятном явлении, которому
никто не может найти какого-либо разумного объяснения. Но именно поэтому
она и привлекла его внимание. Слова, произносимые бездумно, словно они не
заключали в себе ничего по-настоящему серьезного, давали возможность
просочиться истинным вещам, которые в ином случае никак не смогли бы дать
о себе знать.
Необъяснимое исчезновение. Осло и кузнечный молот: мельчайшее, едва
уловимое совпадение задевало одну маленькую нотку. Тем не менее эта нотка
явственно выделялась из всего остального шума и гвалта повседневности, и в
том же тоне, на той же высоте звучали еще несколько ноток. Стихийное
бедствие, Осло, молот. Человек с кузнечным молотом, пытающийся улететь в
Норвегию, ему мешают это сделать, он выходит из себя, и как следствие -
"стихийное бедствие".
"Если какое-то существо обладает бессмертием, значит, оно должно
существовать по сей день. А как же иначе?" - думал Дирк.
А откуда у бессмертного существа паспорт?
Действительно, откуда? Дирк попробовал представить сцену, которая могла
разыграться в паспортном отделе, если бы туда пришел, к примеру, Тор - бог
из норвежской мифологии - вместе со своим кузнечным молотом и стал бы
объяснять, кто он и почему у него нет свидетельства о рождении. Ни у кого
из служащих это не вызывало бы ни шока, ни ужаса, ни изумленных
восклицаний - единственной реакцией была бы обычная тупая бюрократическая
непробиваемость. И дело не в том, что ему поверили бы или нет, - от него
просто потребовали бы показать свидетельство о рождении. Он мог пребывать
там хоть целый день, негодуя и возмущаясь, сколько ему влезет, но если
свидетельства о рождении так и не нашлось бы, то к моменту, когда контора
должна закрываться, его просто попросили бы освободить помещение.
Еще кредитные карточки. Если в соответствии с той же произвольно
принятой гипотезой Тор при этом попадет в Англию, он окажется, пожалуй,
единственным человеком в стране, которого не забрасывают шквалом
приглашений обратиться за карточкой "Америкэн экспресс", а после грубыми
угрозами отобрать ее у него, которому не присылают роскошно оформленных
каталогов со всякой никому не нужной мурой.
У Дирка захватило дух от этой мысли.
Но если исходить из той же самой гипотезы, он не может быть
единственным богом, оказавшимся в сегодняшнем мире.
Теперь представим на одну минуту, что он пытается уехать в другую
страну, не имея при себе ни паспорта, ни кредитной карточки - ничего,
кроме способности вызывать молнии и тому подобные вещи. И единственным из
возможных вариантов, которые возникнут в вас в голове по этому поводу,
будет именно тот, который имел место в аэропорту Хитроу.
Но зачем богу из норвежской мифологии непременно нужно лететь на
рейсовом самолете? Неужели нет других способов? Насколько Дирк помнил из
книг по мифологии, все боги были наделены способностью летать сами по
себе, чем они и занимались постоянно. Но нигде ни разу он не встречал
упоминаний о каком-нибудь боге, который сшивался в очереди к стойке
регистрации пассажиров, жуя на ходу сдобную булочку. Правда, следует
признать, что в те времена мир не был до такой степени наводнен служащими,
осуществлявшими контроль за авиаперевозками, не было такого неимоверного
количества радаров, систем ракетной тревоги и тому подобных вещей. И все
же быстрый перелет через Северное море не должен быть такой уж проблемой
для бога, в особенности, если речь идет о таком боге, как Тор, который сам
может устраивать нужную погоду. Разве не так?
Еще одна нотка зазвенела где-то в глубине сознания Дирка, но потом
потерялась в шуме суматохи.
На мгновение он попытался представить себе, что должны ощущать киты.
Сейчас был очень подходящий момент для проникновения в суть этой проблемы,
хотя киты, наверное, были более приспособлены к плавному лавированию среди
голубых океанических вод, чем он к тому, чтобы сражаться с дорожным
движением на Пентонвиль-роуд в своем потрепанном "ягуаре", - но гораздо
больше мысли его занимала способность китов издавать звуковые сигналы.
Когда-то они разносились по всему океаническому пространству благодаря
способности звука передаваться на большие расстояния под водой. А в
настоящее время по той же самой причине в океане не осталось ни одного
места, которое бы не вибрировало от шума судовых двигателей, и этот
непрекращающийся гул лишил их возможности общаться друг с другом.
Ну и что из этого - таково примерно отношение людей к этой проблеме, и
их можно понять, думал Дирк. В самом деле, кому интересно слушать, как
стада рыб или млекопитающих верещат что-то друг другу?
Но на мгновение Дирк ощутил какое-то щемящее чувство потери и
бесконечной грусти оттого, что среди всего неистового информационного
шума, ежедневно обрушивающегося на головы людей, он мог, как ему
показалось, расслышать несколько ноток, которые выдавали следы присутствия
богов.
Когда он повернул на север, к Айлингтону, где вдоль дороги шли
бесконечной вереницей рестораны-пиццерии и агентства недвижимости, ему
стало даже не по себе при мысли о том, какой могла быть их жизнь сейчас.
Тонкие зигзаги молнии пробились сквозь тяжелую изнанку облаков, своей
формой напоминавшую отвисший живот. Последовавший после этого ворчливый
удар грома исторг из них противные, мелкие капли моросящего дождика.
Под самым небом виднелись очертания самых разных башенок причудливой
формы, искривленных шпилей, остроконечных скал, которые тыкали, кололи и
раздражали его до такой степени, что, казалось, он вот-вот не выдержит и
лопнет, превратив все в один сплошной поток воды, где будут плавать
разлагающиеся обломки.
Высоко в мерцающем сумраке, прикрывшись продолговатыми щитами, стояли
на страже безмолвные фигуры, свернувшиеся в клубок драконы изумленно
таращились на разгневанное небо, когда Один, прародитель всех богов
Асгарда, приблизился к большим железным воротам, за которыми начинались
его владения, а в глубине их располагались сводчатые палаты Вальгаллы.
Воздух наполняли беззвучные завывания крылатых псов, приветствовавших
своего хозяина на пути к трону. В пространстве между башнями и шпилями
сверкала молния.
Великий, древний и бессмертный Бог Асгарда возвращался в свои
царственные чертоги в той манере, которая вызвала бы удивление у него
самого даже во времена расцвета, много веков назад, - ведь даже в жизни
богов бывает весна, когда энергия бьет через край и они полны сил,
позволяющих им одновременно питать мир смертных и властвовать над ними,
ведь именно потребность смертных вызвала их появление на свет. Он
возвращался в большом сером фургоне марки "мерседес", на котором не было
ни единой надписи.
Фургон затормозил в укромном месте.
Дверь кабины распахнулась, и оттуда вылез мужчина с бесцветным, ничего
не выражающим лицом, в униформе без знаков различия.
Ту работу, которую он выполнял всю жизнь, ему поручали потому, что он
обладал свойством никогда не задавать вопросов - отнюдь не в силу
врожденной деликатности, а просто потому, что ему и в голову не приходило,
что можно задавать какие-нибудь вопросы. Двигаясь медленно, вразвалку, как
большая ложка для помешивания каши, он подошел к задним дверям фургона,
открыл их - процесс открывания оказался делом непростым, так как включал
согласованные манипуляции с разными рычагами и задвижками.
В конце концов двери распахнулись, и, если бы Кейт присутствовала при
этом, больше всего ее потрясло бы открытие, что в итоге в фургоне
действительно перевозили албанское электричество. Хиллоу - так звали
мужчину - встретило световое пятно, но он не нашел в этом ничего
странного. Световое пятно было именно тем, что он ожидал увидеть каждый
раз, когда открывал дверь фургона. Когда он открывал ее в самый первый
раз, он просто подумал про себя: "Смотри-ка. Пятно света. Вот те раз", -
но этим и ограничился, обеспечив себе тем самым гарантированное рабочее
место на всю оставшуюся жизнь - а уж сколько ее оставалось, зависело от
него самого.
Световое пятно постепенно рассеялось, преобразовавшись в фигуры
древнего старика, лежавшего на больничной каталке, и его низкорослого
сопровождающего, который показался бы Хиллоу самым гнусным существом из
тех, кого ему приходилось встречать в жизни, если б у него возникло
желание перебирать в памяти всех по очереди, проводя сравнение. Однако это
было тяжелым занятием. Главной его заботой в настоящий момент было помочь
карлику вытащить каталку из фургона и поставить ее на землю.
С этой задачей они справились достаточно легко. Ножки и колесики
каталки оказались чудом стальной технологии. Они размыкались, катились и
поворачивались так дружно и слаженно, что преодоление препятствий в виде
ступенек и прочих неровностей прошло гладко и незаметно.
Справа от места, где остановился фургон, был вход в большую прихожую,
отделанную резным деревом очень тонкой работы, с мраморными подставками
для факелов, установленных в стенах и придававших помещению
величественно-торжественный вид. Прихожая, в свою очередь, вела в большой
сводчатый зал. А слева был вход в царственные покои Одина, где ему
предстояло подготовиться к судилищу, которое он должен свершить этой
ночью.
Как же он ненавидел все это! Поднять из постели, ворчал он про себя,
хотя в действительности постель оставалась при нем, вынудить его опять
слушать всякий вздор в свое оправдание от сына-недоумка, устраивавшего шум
и разрушения, который не мог принять, вернее, у него просто ума не хватало
принять реалии жизни. Если он не желал принимать эти новые реалии, он
должен подвергнуться уничтожению, и этой ночью Асгард будет свидетелем
того, как бессмертный бог будет уничтожен. Все это слишком много для
человека в его возрасте, думал Один...
Все, что он хотел, - всегда оставаться в клинике, которую он любил.
Благословен был тот день и сама идея устройства в эту клинику, хоть и
потребовала ощутимых затрат, но затраты эти стоили того, и с ними просто
нужно было смириться - вот и все. Речь шла о новых жизненных реалиях - а
он умел с ними считаться. Те, кто не хотел этого делать, должны были нести
наказание. Ничего не проходит даром даже для бога.
После того как он исполнит свой долг этой ночью, он сможет наконец
навсегда вернуться в Вудшедскую клинику, а это так прекрасно. Он поделился
этим с Хиллоу.
- Чистые белые простыни, - сказал он Хиллоу, который просто кивнул в
ответ с тупым безразличием. - Льняные простыни. Каждый день свежие.
Хиллоу умелым маневром обогнул ступеньку, а потом плавно перенес
каталку через нее.
- В жизни бога, Хиллоу, - продолжал Один, - в жизни бога, как бы тебе
объяснить, не хватало чистоты, тебе понятно, о чем я говорю? Никто не
занимался моим постельным бельем. Я имею в виду по-настоящему. Можешь себе
это представить? Отец всех богов! И при этом никто, ни одна душа, ни разу
не подошел ко мне и не сказал: "Мистер Одвин..." - Он хихикнул. - Они
называют меня там "мистер Одвин", понимаешь. Они не знают, с кем имеют
дело. Я даже не уверен, было ли это доступно их пониманию, как ты
считаешь, Хиллоу? Так вот никто никогда за все то время не подошел и не
сказал: "Мистер Одвин, я поменял вам постель и застелил новые простыни".
Ни один. Без конца только и шел разговор о том, что надо что-то рубить,
крушить, разносить вдребезги, обращать в рабство, что одни должны
выполнять волю других, но проблеме белья, насколько я могу судить об этом
сейчас, не уделялось практически никакого внимания. Могу привести тебе
один пример...
Его реминисценции были на мгновение прерваны, однако, тем, что его
транспортное средство подкатило к дверному проему громадных размеров,
перед которым стояло на страже, раскачиваясь и уперев руки в бока,
пятнообразное расплывчато-грязное существо, прямо у них на дороге. Тоу
Рэг, который в течение всего пути, невидимый за каталкой, хранил молчание,
устремился вперед и что-то быстро сказал влажно-расплывчатому существу,
которому, чтобы расслышать его, пришлось наклониться так низко, что
физиономия его даже побагровела. Тотчас после этого потное существо
отпрыгнуло, скрючившись в раболепной позе, в свою желтую берлогу, и
тележка со священным грузом покатила вперед в высоченные залы, палаты и
коридоры, из глубины которых доносились звуки грохочущих раскатов и
отвратительные зловонные запахи.
- Могу привести тебе один пример, Хиллоу, - продолжал Один. - Возьми, к
примеру, вот это место. Или Вальгаллу...
Обычно стоило ему повернуть на север, как вещи начинали представать в
успокаивающе ясном и четком свете, но на этот раз, наоборот, Дирка
преследовали всякие дурные предчувствия.
Неожиданно пошел дождик, который в другое время способствовал бы
улучшению настроения, но в таком виде, как сейчас, мелкий, жалкий и
отвратительный, падавший с мрачного, темного неба, он еще больше усиливал
ощущение заброшенности и тоскливой безысходности. Дирк включил дворники,
которые заработали с глухим скрежетом, так как влаги на ветровом стекле
было слишком мало для того, чтобы они могли нормально функционировать,
поэтому он решил их выключить в конце концов. Стекло мгновенно покрылось
каплями дождя.
Дирк снова включил дворники, но они, все так же отказываясь
воспринимать целесообразность своих функций, пищали и скрипели, выражая
протест. Дорога стала предательски скользкой.
Дирк покачал головой. Как ему могла прийти в голову такая чушь, говорил
он себе, нельзя представить ничего более нелепого. Он дал своей фантазии
разыграться так, что ему было даже неудобно за себя. Как мог он построить
свои абсурдные, совершенно фантастические версии, основываясь только лишь
на шатких - он с трудом мог назвать их уликами - догадках и
предположениях.
Взрыв в аэропорту. Возможно самое простое объяснение.
Мужчина с кузнечным молотом. Ну и-что?
Серый фургон, который видела Кейт Шехтер во дворе клиники, Но что здесь
необычного? В какой-то момент он ухватился за этот факт, но сейчас он
представлялся ему совершенно обыденным.
Автомат по продаже кока-колы - раньше он вообще не принимал его в
расчет.
Как можно было связать его со всем тем, что ему было известно о
древнескандинавских богах? Единственная идея, имевшаяся у него на этот
счет, была слишком нелепой, чтобы быть высказанной вслух, так что он решил
вообще ее не рассматривать.
Тут Дирк заметил, что проезжает мимо дома, где не далее как сегодня
утром он встретился со своим клиентом, чью отрубленную голову водрузило на
крутившуюся пластинку дьявольское существо с зелеными глазами, которое
размахивало косой и подписанным кровью контрактом, а потом растворилось в
воздухе.
Он внимательно посмотрел на дом, когда проезжал мимо, - в этот момент
откуда-то сбоку выскочил и оказался прямо перед ним большой темно-синий
"БМВ", и Дирк, естественно, тут же налетел на него, и уже второй раз за
день ему приходилось с криком выскакивать из машины.
- Какого черта, вы что, не видите, куда едете? - заорал он в надежде
прорвать с самого начала оборонительные рубежи противника. - Совсем
идиоты! - продолжал он, даже не переводя дыхания. - Несутся как бешеные.
Не соблюдают никаких правил! Нагло плюют на окружающих!
Главное - сбить с толку противника, считал он. К примеру, вы звоните
кому-то и, когда вам ответят, говорите "Да? Алло?" очень раздраженным
тоном - это был один из излюбленных методов Дирка, с помощью которых он
убивал время в долгие жаркие летние дни. Он наклонился и внимательно
изучил достаточно ощутимую, значительных размеров вмятину в задней части
"БМВ". Черт бы ее побрал, подумал Дирк.
- Полюбуйтесь, что вы наделали с моим бампером! - вскричал он. -
Надеюсь, у вас есть хороший адвокат!
- Я и сам хороший адвокат, - негромкий ответ, потом тихий щелчок.
В испуге Дирк поднял голову. Но тихий звук щелчка был связан
всего-навсего с закрыванием двери.
На мужчине был костюм итальянского производства, такой же тихий и
сдержанный, как его хозяин. Он носил очки в спокойной оправе, стрижка тоже
была скромной, лишенной вычурности, и хоть галстук-бабочка уже по своей
природе не может быть чем-то скромным, но тем не менее даже он являл собой
пример того, каким скромным можно сделать и этот аксессуар. Он вытащил из
кармана изящный бумажник и не менее изящный серебряный карандаш. Он не
спеша подошел к машине Дирка и записал ее регистрационный номер.
- У вас есть визитная карточка? - осведомился он, пока записывал номер,
даже не подняв головы и не посмотрев на Дирка. - Вот моя карточка, -
добавил он, вытащив ее из бумажника. На обороте он что-то приписал. - Это
мой регистрационный номер и название моей страховой фирмы. Может быть, вы
будете так любезны сообщить мне название вашей. Бели вы не сможете сделать
это прямо сейчас, я поручу своей секретарше позвонить вам.
Дирк вздохнул и решил, что продолжать атаку в данном конкретном случае
- занятие бессмысленное. Он вытащил свой бумажник и принялся перебирать
визитные карточки, скопившиеся там в изрядном количестве, причем как-то
незаметно. Какой-то момент он раздумывал, не представиться ли ему неким
Весли Арлиоттом, консультантом в области яхтовой навигации по океанам из
Арканзаса, но решил отказаться от этого намерения. Так или иначе, этот
человек уже записал его регистрационный номер, и, хотя Дирк точно не
помнил, платил ли он за страховку последний раз, но и в то же время не
помнил, чтобы не платил, это уже являлось хорошим знаком. Он протянул
мужчине настоящую визитную карточку, поморщившись. Тот взглянул на нее.
- Мистер Джентли, - прочел он. - Частный детектив. Простите, частный
детектив, использующий методы холизма. Прекрасно.
Он положил карточку куда-то к себе, не проявляя к ней более никакого
интереса.
Никогда в жизни Дирку не приходилось сталкиваться с таким
снисходительным отношением к себе. Тут послышался еще один щелчок. Дирк
увидел, как из машины вышла женщина, на ней были очки в красной оправе, и
она смотрела на него, улыбаясь ледяной полуулыбкой. Это была та самая
женщина, с которой он разговаривал утром через изгородь сада Джеффри
Энсти, а мужчина, предположил Дирк, скорее всего ее муж. Секунду он
колебался - может быть, следовало повалить их на землю и допросить по всей
форме, не проявляя жалости и снисхождения, но внезапно он почувствовал
страшную усталость и обессиленность.
Он ответил на приветствие женщины в красных очках кивком головы.
- Все в порядке, Синтия, - сказал мужчина, посмотрев на нее с улыбкой,
которая в следующую секунду уже выключилась. - Все, что нужно, я сделал.
Она слабо кивнула, после чего они забрались в свой "БМВ", и через пару
секунд машина неспешно тронулась и вскоре исчезла из вида. Дирк взглянул
на визитку, которую держал в руках. Клив Дрейкот. Адвокат из одной
солидной фирмы. Дирк сунул визитку в свой бумажник, уныло забрался в
машину и поехал домой, где его ждал на ступеньках перед входом золотой
орел огромных размеров.
Когда они наконец оказались в квартире Кейт и она, как ей казалось,
могла быть уверена, что Нейл не выбрался из своей квартиры, чтобы
подслушивать с неодобрительным видом, затаившись на лестнице, о чем они
говорят, она сразу же набросилась на своего гостя, едва за ними закрылась
дверь. Оглушительные звуки контрабаса по крайней мере гарантировали тайну
ее личной жизни.
- Итак, - негодовала она, - что означает вся эта история с орлом? Что
означает это безобразие с уличными фонарями? А?
Скандинавский Бог-Громовержец посмотрел на нее с некоторой неловкостью.
Ему пришлось снять свой шлем с рогами, так как он задевал потолок и
оставлял царапины на штукатурке. Он сунул его под мышку.
- Что это за история с автоматом по продаже кока-колы? - продолжала
Кейт. - Что за кувалда? Короче говоря, что все это значит? А?
Тор молчал. Секунду лицо его хранило надменно-раздраженное выражение,
сменившееся затем чем-то вроде замешательства, а потом он просто стоял и
истекал кровью.
Несколько мгновений она пыталась еще удерживать в себе гневный пыл,
который постепенно угасал, но потом поняла, что скоро от него в любом
случае ничего не останется, так что можно было бросить это бесполезное
занятие.
- Ну ладно, - проворчала она, - давайте продезинфицируем вашу рану. Я
пойду поищу какой-нибудь антисептик.
Она пошла на кухню, открыла шкафчик с лекарствами и вернулась оттуда с
пузырьком, увидев который, Тор тут же заявил:
- Нет.
- Что нет? - рассерженно спросила Кейт, бросив на стол пузырек.
- Это, - сказал Тор и пододвинул пузырек обратно к ней. - Нет.
- Чем он вам не нравится?
Тор в ответ лишь пожал плечами и угрюмо уставился в пол в углу комнаты.
Там явно не было ничего хоть сколько-нибудь интересного, так что
совершенно очевидно, что он просто выражал таким образом свое
недовольство.
- Послушай, мужик, - обратилась к нему Кейт, - если, конечно, я могу
называть тебя "мужик", как...
- Тор, - сказал Тор, - Бог...
- Да, я уже слышала все твои титулы, - сказала Кейт. - Сейчас я пытаюсь
как-то продезинфицировать рану.
- Седра, - сказал Тор, вытянув кровоточащую руку в то же время стараясь
держать ее подальше от Кейт. Он с беспокойством разглядывал ее.
- Что?
- Растолченные листья седры. Масло из ядра абрикоса. Настой горьких
цветов апельсинового дерева. Миндальное масло. Шалфей и окопник. Но только
не это.
Он сбросил пузырек с антисептиком со стола и снова погрузился в свое
угрюмо-насупленное состояние.
- Прекрасно! - вскричала Кейт, подняла пузырек и швырнула его в Тора.
Он угодил ему прямо в лицо, оставив красный след на щеке. Тор в
бешенстве подался вперед, но Кейт это надуть не испугало, и, не отступив
ни на шаг со своего места, она указывала оттуда пальцем на Тора.
- Стой там и не двигайся, мужик! - потребовала она, и он подчинился. -
Может быть, тебе требуется что-то особенное для этого?
Минуту Тор выглядел озадаченным.
- Вот этого! - сказала Кейт, показав на проступивший на щеке синяк.
- Месть, - сказал Тор.
- Я пойду посмотрю, что у меня есть, - сказала Кейт. Она повернулась на
каблуках и удалилась из комнаты.
Она вернулась минуты через две, сопровождаемая облачками пара,
по-видимому, закончив какие-то невидимые приготовления.
- Все в порядке, пойдем со мной, - сказала она.
Она привела его в ванную комнату. Он следовал за ней, всем своим видом
давая понять, что ему страшно не хочется это делать, но тем не менее
продолжал идти. Облачка пара Кейт принесла из ванной - она вся была
окутана им. Сама ванна до краев была заполнена пузырьками и противной
клейкой субстанцией.
На полке над ванной стояла целая батарея флаконов и пузырьков,
практически пустых. Кейт по очереди доставала их оттуда и показывала Тору.
- Масло абрикосового ядра, - пояснила она и перевернула флакон, чтобы
продемонстрировать, что там ничего не осталось. - Все уже там, - добавила
она, показав на ванну, полную пены.
- Масло нероли, - продолжала она, достав с полки еще один флакон. -
Выдавлено из цветков апельсинового дерева. Содержимое там.
Она достала следующий пузырек.
- Апельсиновый крем для ванн. Содержит миндальное масло. Весь там.
Потом пошли баночки.
- Шалфей и окопник, - сказала она про одну из них, - и масло седры. В
первом случае - крем для рук, во втором - ополаскиватель для волос, тоже
все в ванне, там же содержимое тюбика с кремом алое для губ, несколько
пузырьков с огуречным очищающим молочком, пчелиный воск, грязи для ванн
"Рассуль", березовый шампунь и шампунь с морскими водорослями, баночка,
где был ночной крем с витамином Е, и огромное количество баночек,
содержавших масло печени трески. Боюсь, нет ничего под названием "Месть",
зато есть "Наваждение" фирмы "Келвин Клайн".
Она сдернула колпачок с флакона, в котором был одеколон, и вылила все в
ванну.
- Я буду ждать в комнате.
С этими словами Кейт удалилась, хлопнув дверью. Ожидая в комнате, пока
он окончит процедуры, она пыталась читать какую-то книжку.
Не решаясь пошевелиться, Дирк сидел в машине не более чем в нескольких
ярдах от собственной двери. Так, ну и что дальше? Уж во всяком случае - не
делать резких движений. Двигаться можно, но только мягко и незаметно,
размышлял Дирк. Самое главное - не вспугнуть орла.
Дирк напряженно следил за противником. Орел восседал на ступенях его
собственного дома с наглой величавостью, крепко вцепившись когтями в край
ступеньки. Да, похоже, он никуда не торопится. Орел встряхнулся, расправил
крылья, переступил с лапы на лапу, устраиваясь поудобнее, и стал неспешно
чистить перья. Приведя себя в порядок, он вытянул шею, хищным взором
окинул улицу и беспокойно поскреб когтем по камню ступеней. Великолепное
зрелище. Дирк просто не мог не восхищаться этим созданием - его размерами,
оперением и превосходными летными качествами. Но, честно спросив себя,
нравится ли ему, как отблески света уличного фонаря зловеще вспыхивают в
желтых стеклянных глазах птицы и отражаются от гигантского загнутого
клюва, он столь же честно был вынужден ответить - нет, ему это совсем не
нравится.
Да, такой клюв мог повергнуть к ужас любого представителя животного
царства, даже закончившего свой земной путь и пребывающего в виде
консервов. Ведь такими когтями не то что консервную банку, а и небольшой
"вольно" можно запросто вскрыть. Такое вот милейшее существо выжидающе
устроилось на ступенях у Дирка и многозначительно осматривало окрестности.
А интересно, что, если просто-напросто развернуться и уехать вообще из
страны? Паспорт с собой? Нет. Паспорт дома. Дверь дома охраняет орел, а
паспорт валяется в каком-нибудь ящике, или - что более вероятно - вообще
давно утерян.
А еще можно избавиться от самого дома. Здесь количество агентов
недвижимости стремительно приближается к реальному числу домов. Вполне
найдется - из такого-то множества - кому прийти и заняться домом. Хватит,
с него вполне достаточно и холодильников, и дикой фауны, и посланий
"Америкэн экспресс".
Вот пойду сейчас и узнаю, чего он хочет, этот орел, подумал Дирк с
легкой дрожью. Почему бы и нет в самом деле? Положим, крысу, ну или
парочку сусликов... Но, насколько он помнил, дома у него нет ничего, кроме
пакетика чипсов и засохшей булки - и то, и другое навряд ли устроит сего
повелителя воздушной стихии. Дирку померещилась свежая кровь на когтях
орла, но он твердо приказал себе не быть смешным.
Все, хватит. Он немедля подойдет к этой тварюге и объяснит, что крыс у
него нет, а там уж будь что будет.
Тихо, бесконечно тихо. Дирк приоткрыл дверцу машины и, пригнувшись,
выскользнул наружу. Спрятался за капотом и посмотрел на орла. Орел сидел
на месте. Так сказать, находился на посту. И по-прежнему озирал
окрестности, только, пожалуй, более настороженно. Дирк, право же, не знал,
в каком горном гнезде сего орла обучили различать скрип дверцы "ягуара",
но этот звук явно не остался незамеченным.
Дирк осторожно пробирался за шеренгой машин, которые и помешали ему
припарковаться поближе к собственному дому. И вот между ним и орлом только
синий "рено".
А дальше?
Дальше он выпрямится в полный рост, и встанет, и гордо так скажет: "Я
здесь. Делай со мной что хочешь". Дирк, конечно же, не знал, что
воспоследует, но, возможно, "рено" примет на себя основной удар.
Вовсе не исключена, например, возможность, что орел ему обрадуется.
Может, он просто хочет подружиться? Может, орел потому на него и
наскакивал, что хотел познакомиться и немножко поиграть. Разумеется, если
предположить, что это тот же самый орел. Почему бы и нет? Все возможно.
Маловероятно, что в Северном Лондоне в один день появились два разных
орла.
Или орел просто присел отдохнуть на ступенях его дома совершенно
случайно, наслаждаясь короткой передышкой перед броском в небо, в погоню
за чем-нибудь - ну, я не знаю, за чем там орлы обычно бросаются в погоню.
Как бы там ни было, Дирк понял, что настало время для решительных
действий. Он расхрабрился, глубоко вздохнул и восстал из-за капота "рено"
как призрак из бездны.
Но орел как раз смотрел в другую сторону, и прошла еще секунда или даже
больше, прежде чем он повернул голову и заметил Дирка. Затем
воспоследовало нечто столь неожиданное, что Дирк просто растерялся, - орел
дико заверещал и отступил на пару шагов к двери. Потом орел поморгал
глазищами, но быстро оправился и глянул на Дирка столь бойко и весело, что
тот уж вовсе не имел ни малейшего представления, что предпринять.
Дирк немного подождал, пока все не успокоилось, и предпринял новою
попытку обойти "рено" спереди. Послышались тихие, неуверенные каркающие
звуки. Мгновение спустя Дирк с ужасом понял, что он сам каркает, и
заставил себя немедленно прекратить. Это орел, а не грабитель.
И вот тут-то Дирк допустил ошибку.
Он так глубоко погрузился в размышления об орлах, их скрытых
намерениях, о разнице между орлами и котятами, что не смог сосредоточиться
на том, что он, собственно, делает, переходя улицу. Итак, в думах об орлах
он ступил одной ногой на мокрый после дождичка тротуар, зацепился другой
ногой за бампер машины, поскользнулся и затем совершил то, что никогда не
следует допускать в отношениях с таким большим орлом со столь неустойчивым
характером - Дирк полетел прямо на орла, головой вперед, с раскинутыми
руками.
Орел отреагировал незамедлительно.
Ни секунды не колеблясь, орел отпрыгнул в сторону, освободив Дирку
достаточно места, чтобы тот мог беспрепятственно обрушиться всей тяжестью
на ступени собственного крыльца. После чего орел воззрился на него с
непередаваемым презрением.
Дирк застонал.
Он ударился виском о край ступеньки и отчетливо понял, что спокойно бы
обошелся в этот вечер и без битья головой о камни. Дирк полежал немного,
хватая ртом воздух, потом тяжело откатился, прижимая одну руку к виску, а
другую - к носу, и посмотрел на орда, горестно размышляя: вот ведь в каких
тяжелых условиях приходится работать!
Орел недоуменно на него глянул и опять растерянно заморгал, Дирку стало
ясно, что пока бояться вроде нечего, и он сел, а затем медленно поднялся
на ноги, стряхивая пыль с пальто. Затем выудил из кармана ключи и отпер
входную дверь, которая почему-то немного разболталась. Он с нетерпением
ждал, что же орел дальше собирается делать.
Орел легко взмахнул крыльями, залетел в холл и огляделся по сторонам с
плохо скрытым отвращением, Дирк не имел ни малейшего представления, что,
собственно, орел ожидал увидеть, но подобным же образом на обстановку в
холле реагировали не только орлы. Беспорядок, в общем-то, не столь уж и
значителен, но орел, очевидно, наравне в прочими посетителями не смог
противостоять тому зловещему мраку, который плотной завесой опускался на
каждого входящего.
Дирк поднял с коврика конверт, заглянул внутрь, чтобы найти там именно
то, что и ожидалось, а затем обнаружил исчезновение картины. И вовсе это
не была какая-то особенная замечательная картина, а просто маленький
японский эстамп, купленный когда-то по случаю, но Дирку он нравился, и вот
теперь он исчез. На стене торчал одинокий крюк. А еще исчез стул.
Потрясенный внезапной догадкой, Дирк поспешил на кухню. Ну вот, теперь
совершенно ясно, что он лишился не только стула и любимого эстампа. Набор
новейших ножей, кухонный комбайн, двухкассетник исчезли, но зато теперь у
него новый холодильник. Очевидно, холодильник доставили ребята Нобби
Пакстона, и теперь Дирк просто составит небольшой списочек - вот и все,
ничего страшного.
Зато теперь у него новый холодильник. Даже на кухне сразу как-то легче
дышится и напряженность исчезла. А появилось ощущение легкости и весенней
свежести, к которому не остались равнодушны даже коробки из-под пиццы -
они уже вовсе не столь уныло громоздятся на окне.
Дирк весело распахнул дверцу нового холодильника и восхитился,
обнаружив полную и совершенную пустоту. Внутренний свет озарял безупречную
чистоту бело-голубых стенок и сверкал на хромированных полках. Дирку так
это все понравилось, что он тотчас принял решение сохранить все в
первозданной чистоте. Он никогда туда ничего не положит.
Прекрасно. Он захлопнул дверцу.
Верещание и шелест крыльев за спиной напомнили, что орел вознамерился и
дальше развлекать его своим присутствием. Дирк обернулся и обнаружил, что
орел уселся на кухонный стол и вызывающе на него смотрит.
Теперь он уже начинал понемногу привыкать, и орел перестал казаться
столь опасным, тем более что постоянно ожидаемого предательского нападения
орел до сих пор так и не совершил. Конечно, орла не следовало совсем уж не
принимать в расчет, но все обстоит не столь безнадежно, как казалось
вначале. Дирк немного расслабился, снял шляпу, скинул пальто и швырнул на
стул.
Орел, видимо, учуял, что у Дирка складывается о нем совершенно
превратное представление, и протянул ему когтистую лапу. И Дирк опять
поддался внезапной панике, совершенно отчетливо увидев, что когти орла
испачканы чем-то уж слишком похожим на запекшуюся кровь. Он в ужасе
отшатнулся. Орел привстал, расправил крылья - все шире и шире, -
наклонился вперед и стал перебирать лапами, пытаясь сохранить равновесие.
Дирк совершил то единственно возможное, что могло ему прийти в голову при
подобных обстоятельствах, - он молниеносно выпрыгнул из кухни, захлопнул
дверь и забаррикадировал ее столом.
За дверью тут же поднялась ужасающая какофония скрежета, стука и
возмущенного верещания. Дирк сидел, привалившись спиной к столу, пыхтя как
паровоз и пытаясь отдышаться. Немного погодя он уже начал беспокоиться:
что же там может выделывать эта птица?
Ему показалось, что орел действительно бьется в дверь. Каждые несколько
секунд повторялось одно и то же - сначала мощное биение крыльев, затем
бросок - и ужасный шум падения. Дирк не думал, что орлу удастся вышибить
дверь, но он вдруг забеспокоился, а вдруг орел так и будет биться в дверь,
пока не свалится замертво. Птица явно безумствовала, но вот отчего - Дирк
не имел ни малейшего представления. Он попытался успокоиться и понять, что
делать дальше.
Он позвонит Кейт и убедится, что у нее все в порядке.
Взжиии... ба-бах!!!
Он наконец-таки откроет конверт, который таскает целый день напролет, и
посмотрит, что в нем такое.
Для этого ему нужен острый нож.
Три достаточно труднопреодолимые мысли вдруг потрясли его, промелькнув
в быстрой последовательности.
Взжиии... ба-бах!
Первое - острые ножи здесь имеются только на кухне, еслщголько ребята
Нобби ему вообще что-либо оставили.
Ну, это, положим, не так уж и важно. Он всегда может найти что-нибудь
другое вместо ножа.
Вжиик... та-та-там-бам-бам!
Второе - сам конверт остался в кармане пальто, а пальто на кухне, на
спинке стула.
Вжиик... бамс!
Третье очень похоже на второе и касается местонахождения клочка бумаги
с телефоном Кейт.
Ба-бах!!!
О Боже!
Бу-бумс...
Дирк вдруг почувствовал себя очень, очень усталым от всего
перенесенного сегодня. Его беспокоило глубокое осознание неминучей беды,
но он все еще не мог предугадать, что именно лежит в основе.
Ну ладно, он знает, что сейчас делать.
Взжиииии... ба-бах!
...поэтому не стоит медлить. И он быстренько оттащил стол от двери.
Взж...
Он пригнулся и распахнул дверь, удачно проскочив под орлом на кухню, а
орел пулей вылетел в холл и шмякнулся о противоположную стенку. Дирк
захлопнул за собой дверь, сдернул пальто со стула и придвинул стул к
двери.
Ба-бах!
Ущерб, нанесенный двери со стороны кухни, был одновременно и
значительным, и впечатляющим, и Дирк не на шутку обеспокоился, что
подобное поведение малоутешительно с точки зрения состояния рассудка птицы
или во что превратится это самое состояние рассудка, если подобное
поведение продлится чуть подольше.
По-видимому, та же самая мысль посетила и птицу, так как царапание и
верещание прекратилось, сменившись злобненьким молчанием, которое,
продлившись всего минуту, уже вызвало у Дирка не меньшие опасения, чем
предшествующее битье головой в дверь.
Дирк терялся в догадках, что случилось.
Он осмотрительно приблизился к двери и очень, очень осторожно немного
отодвинул стул, так, чтобы можно было заглянуть в замочную скважину. Он
присел на корточки и посмотрел. Поначалу ему показалось, что вообще
ничегошеньки не видно - должно быть, ее что-нибудь загораживает. Затем
слабое мерцание и блеск с той стороны внезапно открыли ему потрясающую
правду - орел тоже припал к замочной скважине и наблюдал. Дирка почти
опрокинуло назад от потрясения, и он отскочил от двери в легком ужасе и
смятении чувств.
Какой разумный орел! Ну надо же! Что же это такое творится? Где это
видано, чтобы орлы вели себя подобным-образом! Так, главное - спокойствие.
Попробуем все выяснить. Нечего и думать связаться по телефону с
каким-нибудь орнитологом - экспертом по орлам. Все справочники валяются в
комнатах, а он вовсе не уверен, что сможет предпринять еще одну вылазку,
нет, конечно, у него ничего не выйдет - все бесполезно, когда имеешь дело
с орлом, догадавшимся подсматривать в замочную скважину.
Дирк подошел к раковине и нашел кухонное полотенце, скомкал его,
намочил и приложил сначала к кровоточащему виску, который продолжал
распухать, а потом к носу, тоже распухшему и ужасно болезненному. Может,
орел не просто орел, а создание, необычайно тонко чувствующее, и лицо
Дирка - в его нынешнем состоянии - просто оскорбило орла в его лучших
чувствах, да притом оскорбило столь глубоко, что несчастная птица лишилась
рассудка. Дирк безнадежно вздохнул и опустился на стул.
Он попытался позвонить Кейт, но ему удалось поговорить только с
автоответчиком, который голосом Кейт любезно попросил оставить сообщение
после сигнала, столь же любезно предуведомив, что она едва ли когда-нибудь
прослушает сообщение и что намного лучше поговорить с ней лично, но сейчас
это, к сожалению, невозможно, так как ее нет дома, и поэтому пусть
перезвонит потом.
Премного благодарен, подумал Дирк и положил трубку.
Наконец-то до него дошло, что на самом деле с ним происходит, - он
просто всячески оттягивает момент вскрытия письма, испытывая вполне
обоснованное беспокойство относительно его содержимого. И страшила,
собственно, не сама затея, хотя, конечно, пугает, когда человек продает
душу зеленоглазому монстру с косой, и как ни трудно подобное предположить,
а именно это, учитывая все обстоятельства, в данном случае и произошло. В
уныние повергает то, что человек продал душу зеленоглазому монстру с косой
в обмен на долю прибыли от хита.
Если смотреть правде в глаза, то все именно так и произошло. Как это ни
печально.
Для начала Дирк решил вскрыть другой конверт, тот, что валялся на
коврике у двери. Этот конверт принес курьер большого книжного магазина,
где у Дирка был открыт счет. В конверте он нашел листок с текстом песни
"Горячая картошка", авторы: Колин Пейгатон, Фил Малвил и Джеф Энсди.
Текст песни очень примитивный, постоянный повтор фраз, четкий ритм,
простое чувство опасности, бодрая бессердечность, хорошо схвачено
настроение ушедшего лета.
Горячая картошка,
Ты не тронь ее, не тронь, тронь, тронь.
Если взял, другому брось, брось, брось, брось.
Чтоб тебя с ней не застал, не застал никто.
Кинь ее - другой поймает. Кто поймает? Кто?
Да любой поймает, только передай скорей,
Лучше с ней не попадайся, когда босс придет,
Перекинь ее любому, когда босс придет.
Говорю тебе, картошка слишком горяча...
Ну и так далее. Повторяющиеся фразы перекидывают туда-сюда два члены
группы, ударник тяжело отбивает ритм, все громче и быстрее - вот,
собственно, и все.
Все, что ожидалось. Да. Чудесный дом на Лаптон-роуд, начищенные полы и
распавшийся брак.
Вот уж действительно, как все измельчало по сравнению с той великой
эпохой Фауста и Мефистофеля, когда человек мог приобрести все знание
"мира, достичь всех чаяний ума и наслаждений плоти в обмен на душу. А
сейчас - часть дохода от продажи пластинки, немного мебели, украшение для
стенки ванной комнаты, и вот уже хоп - и голова покатилась с плеч долой.
Итак, в чем заключалась сделка? Что такое этот самый "картофельный"
контракт? Кто и что получал, а главное, почему?
Дирк поискал в ящике хлебный нож, опять сел на стул, доехал из кармана
конверт, заклеенный липкой лентой, и вскрыл.
Из конверта выпала связка бумаг.
Именно в тот самый момент, когда зазвонил телефон, дверь в гостиную
распахнулась, и перед Кейт предстал Бог-Громовержец. Он тщательно отмок в
предложенном ему целебном составе, потом вылез из ванной, разодрал ночную
рубашку Кейт и перевязал боевые раны. Отмокшие дубовые щепки он небрежно
бросил в угол. Кейт приняла решение до поры до времени просто игнорировать
как провокационные действия Тора, так и настырный телефонный звонок. С
первым она еще успеет разобраться, а вторым займется автоответчик.
- Читала я о тебе, - обратилась Кейт к Громовержцу. - Ну и где твоя
борода?
Тор взял у нее том энциклопедии, посмотрел и пренебрежительно
отодвинул.
- Ха, да я ее сбрил. Еще в Уэльсе, - сказал он и нахмурился от
неприятных воспоминаний.
- Господи помилуй, что же ты делал в Уэльсе?
- Камни считал.
Тор пожал плечами и уставился в окно.
В его грубости чувствовалась огромная, неизбывная тоска. Внезапно Кейт
почти испугалась - уж не погода ли так на него действует? С некоторыми это
бывает. Впрочем, нет, у бога, наверное, все по-другому. Кто на кого влиял
- неизвестно, но небо за окном тоже беспокойно хмурилось и явно пребывало
в плохом настроении.
Кейт неожиданно смутилась.
- Простите за столь глупый вопрос, мне, знаете ли, никогда еще не
доводилось проводить вечер в обществе бога, но все-таки - какие именно
камни вы считали в Уэльсе?
- Все, - пророкотал Тор. - Все - от вот таких... - Он показал размер
где-то в четверть дюйма. - ...до вот таких. - Он широко раскинул руки.
Кейт уставилась на него, перестав вообще что-либо понимать.
- А... а сколько их?
Тор оглянулся в гневе.
- Вот сами и сосчитайте, если вам так интересно! - заорал он. - Я
потратил годы и годы... И только я один знаю - сколько их. И никто больше
никогда не узнает! Так вы что - хотите, чтобы я вот так просто взял и
сказал первому встречному? Как бы не так. И не надейтесь.
Он опять отвернулся к окну.
- Вообще-то я не совсем уверен... Иногда мне кажется, что я сбился со
счета где-то посреди Глэморгана. Нет, я не буду! - прокричал он. - Я не
буду опять их считать!
- Ну ладно, ладно... Затем вообще вы занимались столь странным делом?
- Это бремя взвалил на меня отец. Наказание. Епитимья. - Тор
нахмурился.
- Ваш отец? То есть Один?
- Отец Всех Богов Асгарда.
- Так он жив?
Тор посмотрел на нее как на дурочку.
- Мы бессмертны, - просто сказал он.
Внизу Нейл как раз завершил громоподобное выступление на контрабасе, и
стало пугающе тихо.
- Бессмертны - ведь именно этого вы и хотели. Вы сами сделали нас
бессмертными. Это жестоко. Вы хотели, чтобы мы были вечно, и стало так.
Потом вы нас забыли. Но мы все еще вечные боги. И только теперь - наконец
- многие мертвы, многие умирают. - И еще он добавил совсем тихо: - Только
это не так-то просто - умереть.
- Я ничего не могу понять. Так вы говорите, что я, то есть все мы...
- Нет, вы должны понять, - гневно сказал Тор. - Именно поэтому я к вам
и пришел. А вам известно, что большинство меня вообще не видят? Просто не
замечают. И вовсе не потому, что мы прячемся. Мы здесь. Мы среди вас -
моего народа. Мы ваши боги. Вы дали нам жизнь. Вы сделали нас тем, чем не
рискнули стать сами. И вы нас не признали. Когда я иду по улице в этом...
мире, в мире, созданном вами без нас, никто даже не глянет в мою сторону.
- Даже в этом шлеме?
- Да, особенно в этом шлеме!
- Правда?
- Да вы что, смеетесь надо мной! - взревел Тор.
- Все это слишком сложно для бедной девушки...
Внезапно комната содрогнулась и затаила дыхание. Кейт тряхнуло, как при
землетрясении, и все стихло. И этой жуткой тишине синяя китайская
настольная лампа опрокинулась, свалилась на пол, закатилась в темный угол,
преспокойно там уселась, распушила шерсть и жалобно мяукнула.
Кейт уставилась в угол, тщетно пытаясь сохранять спокойствие, чувствуя,
как по спине стекают противные струйки холодного пота.
- Что это? - еле вымолвила она дрожащим голосом.
Казалось, Тор слегка растерялся.
- Не стоит меня злить, - пробормотал он. - Вам еще здорово повезло.
- Что все это значит?
- Я хочу взять вас с собой.
- Нет, что это? - Она указала на маленького котенка, испуганно
забившегося под стол, котенка, который только что был синей китайской
настольной лампой.
- Я уже ничего не могу изменить.
Кейт вдруг почувствовала себя такой усталой, растерянной и напуганной,
что чуть не расплакалась. Она прикусила губу, из последних сил сдерживая
подступающие слезы, и постаралась изобразить праведный гнев.
- Вот как? - сурово сказала она. - Я уж было подумала, что вы и вправду
бог. Надеюсь, у вас не было намерения вторгаться в мой дом, выдавая себя
за другого. Я... - Она вдруг замолчала на полуслове и продолжила свою речь
уже совсем в другом тоне. - Так значит, - сказала она еле слышно, - вы
были здесь, в этом мире, все это время?
- Да. Здесь и в Асгарде, - спокойно ответил Тор.
- Асгард. Это дом богов?
Тор молчал. Молчал мрачно и обеспокоенно.
- А где Асгард?
Тор молчал. Он вообще немногословен. Когда он наконец заговорил, было
совершенно непонятно - то ли он все это время думал, то ли просто так
стоял.
- Асгард тоже здесь. Все миры здесь.
Он вытащил из-под шкур огромный молот и углубился в его изучение со
странным любопытством. Кейт показалось, что она где-то уже это видела, и
ей инстинктивно захотелось пригнуться. Она отступила на несколько шагов и
настороженно наблюдала за Тором.
Когда Тор поднял голову, в глазах его были сосредоточенность и мощь,
как будто он приготовился к схватке.
- Этой ночью я должен быть в Асгарде. Там, в Вальгалле, в Великом Зале,
отец мой Один за все ответит.
- То есть за то, что заставил вас считать булыжники в Уэльсе?
- Нет! За то, что Уэльса камни теперь считать не стоит.
Кейт безнадежно покачала головой.
- Даже не знаю, что и сказать. Наверное, я просто слишком устала.
Приходите завтра. Утром. Тогда все и расскажете.
- Нет. Вот увидите все собственными глазами и поймете. Вы должны
увидеть все сегодня ночью.
Тор схватил ее за руку.
- Я не хочу в Асгард. Я не имею привычки посещать мифические места с
незнакомцами. Сами идите туда. Зайдете утром и расскажете, как там и что.
Да, и дайте ему хорошую взбучку за булыжники.
Кейт высвободила руку. Совершенно очевидно, что ей удалось вырваться
только потому, что он сам ей это дозволил.
- А сейчас, пожалуйста, уходите и дайте мне поспать! - разъярилась она.
И вдруг дом сотрясли оглушительные звуки контрабаса - это Нейл
приступил к исполнению песни Зигфрида в переложении для контрабаса. Акт
первый, "Гибель Богов" - более чем уместное музыкальное сопровождение
данной сцены. Сотрясались стены, стекла дребезжали. Из-под стола
доносилось патетическое и жалостливое мяуканье настольной лампы.
Кейт постаралась сохранить яростное неистовство, но оказалось, что
совершенно невозможно яриться достаточно долго в такой-то обстановке.
- Ну хорошо, - в итоге сказала она, - как мы туда отправимся?
- Туда ведет столько же дорог, сколько в мире этих малюсеньких
частичек.
- Простите, что?
- Малюсенькие частички. - Он показал большим и указательным пальцем
нечто очень маленькое. - Молекулы, - добавил он, кажется, испытывая
некоторое неудобство от этого слова. - Но для начала давайте уйдем отсюда.
- Мне пальто в Асгарде понадобится?
- Как хотите.
- Ладно, лучше возьму. Подождите минутку.
Кейт пришла к выводу, что наиболее правильное решение, когда имеешь
дело с таким удивительным вздором, который в последнее время определяет ее
жизнь, - подходить к этому по-деловому. Она нашла пальто, причесалась,
оставила на автоответчике новое послание и поставила под стол блюдечко с
молоком.
- Прекрасно, - сказала она и направилась к выходу из квартиры,
тщательно заперла дверь и зашикала на Тора, когда они проходили мимо двери
Нейла. За всем тем ужасающим шумом, который он сейчас производил, Нейл
почти наверняка смог бы расслышать легчайшие звуки и выскочить, чтобы
опять жаловаться на автомат кока-колы, позднее время, человеческую
бесчеловечность, погоду, шум, цвет пальто Кейт, которое, к несчастью, было
именно синего цвета, а этот цвет - по не известным никому причинам - Нейл
просто не выносил. Они благополучно спустились по лестнице и осторожно
закрыли за собой дверь подъезда.
Листки плотной бумага высыпались на кухонный стол Дирка; листки были
сложены вместе и, если судить по их виду, немало попутешествовали из рук в
руки.
Дирк отделял листок от листка, тщательно разглаживал каждый в
отдельности и раскладывал на столе, расчищая необходимое пространство
среди старых газет, пепельниц и грязных чашек, которые Элен всегда
оставляла именно там, где они и были, заявляя, если ее заставляли
объясняться, что она, дескать, думала, что Дирк поставил их там
специально.
Несколько минут он рассматривал содержимое конверта, двигаясь от листка
к листку, сравнивая их между собой, тщательно изучая - страницу за
страницей, пункт за пунктом, строчку за строчкой.
Он не мог понять ни единого слова.
Вообще-то можно было и раньше догадаться, честно признался Дирк, что
зеленоглазое, лохматое, машущее косой чудище вполне может от него
отличаться не только общим обликом и личными повадками, но и тем, какой
алфавит оно предпочитает.
Дирк разочарованно откинулся на спинку стула и потянулся за сигаретами,
но пачка была пуста. Он взял карандаш, повертел в пальцах, но это не
произвело должного эффекта.
Через пару минут его вдруг посетило пренеприятное подозрение: что, если
орел все еще наблюдает за ним в замочную скважину? И он понял, что
сосредоточиться на интересующей его проблеме в столь тяжелых условиях
практически не представляется возможным, особенно без сигарет. Дирк
рассердился на себя. Он знал - там, наверху у кровати, еще оставалась одна
пачка, но он счел себя недостаточно компетентным орнитологом, чтобы
отправиться за ней в спальню.
Он попробовал еще немного поизучать бумаги. Мелкие, неразборчивые буквы
рунического письма еще вдобавок все съехали влево. Справа же практически
ничего не было, кроме нескольких значков, образующих вертикальный столбец.
Все это для Дирка было полной абракадаброй, но почему-то само расположение
рун на листе вызывало неуловимо легкое и весьма неопределенное чувство
узнавания.
Дирк опять переключился на конверт и решил повнимательней исследовать
вычеркнутые имена.
Говард Белл - чрезвычайно процветающий автор бестселлеров, пишущий
плохие книги, которые расходятся в невероятных количествах, несмотря на то
- а может, именно потому, - что их никто не читает.
Денис Хатч - магнат музыкального бизнеса. В контексте известных теперь
Дирку фактов, он понял, что прекрасно знает это имя. "Ариес Райзинг Рекорд
Труп" была основана на идеалах 60-х или, по крайней мере, на том, что
тогда понималось под идеалами. В 70-е она заметно выросла и, вобрав затем
материализм 80-х, ничего при этом не потеряв, превратилась в мощную фирму
развлекательного бизнеса по обе стороны Атлантики. Денис Хатч занял
верхнее место, когда основатель умер, приняв летальную дозу кирпичной
стены при помощи "феррари" и бутылки текилы. Диск "Горячая картошка" был
тоже выпущен со знаком "АРРГХ".
Стэн Дубчек - старший партнер рекламной фирмы с дебильным названием,
владеющей ныне большей частью рекламных компаний как в Англии, так и в
Америке, с названиями куда более пристойными.
И тут-то внезапно еще одно имя стало узнаваемым, так как теперь Дирк
уже знал, имена какого сорта он ищет. Родерик Мерсер - величайший издатель
мира самых низкопробных газетенок. Сначала Дирк не смог распознать это имя
из-за непривычного окончания "...ерик", после "Род...". Так, так, так...
Так вот здесь люди, внезапно надумал Дирк, которые действительно что-то
приобрели. И безусловно, они приобрели нечто большее, чем чудесный
маленький домик на Лаптон-роуд и несколько засушенных цветов. И столь же
очевидно, что у них было еще одно огромное преимущество - их головы
остались на плечах, если только Дирк не пропустил ничего в криминальной
хронике. Ну и что все это значит? Что это за контракт? Как получилось, что
все, в чьих руках он побывал, потрясающе преуспели, кроме одного - Джеффри
Энсти? Каждому, через чьи руки он прошел, контракт принес прибыль,
каждому, но только не тому, кто получил его последним. И у кого он
остался.
Это была горячая картошка...
Лучше с ней не попадайся, когда босс придет.
Дирку вдруг открылось, что именно Джеф Энсти и услышал разговор о
горячей картошке, о том, что от нее надо поскорее избавиться и передать
дальше. Если Дирк сейчас правильно помнит интервью с Пейном, тот вроде не
говорил, что он сам слышал этот разговор.
Лучше с ней не попадайся, когда босс придет.
Его открытие было ужасно, и если попытаться это сформулировать, то
получится примерно следующее: "Джеф Энсти потрясающе наивен". Он услышал
этот разговор, вот только между кем... - Дирк взял конверт и пробежал
список имен, - и Джеф подумал, что в нем есть отличный танцевальный ритм.
Он ни на мгновение не осознал, что, собственно, он услышал. Да, похоже,
Джефф так и не понял, что этот разговор приведет его к смерти. Он сделал
хит, а когда ему действительно протянули реальную горячую картошку, он ее
преспокойненько взял.
Ты не тронь ее, не тронь...
И вместо того, чтобы последовать совету, он написал песню на эти
слова...
Побыстрее передай ее другому...
...а он вместо этого засунул конверт за золотой диск, болтающийся на
стенке в ванной.
Лучше с ней не попадайся, когда босс придет.
Дирк нахмурился и медленно, вдумчиво затянулся карандашом.
Это просто смешно.
Нужно раздобыть сигареты, если он намерен все обдумать хотя бы с
некоторой интеллектуальной строгостью. Он натянул пальто, нахлобучил шляпу
и направился к окну.
Окно не открывалось уже... Ну конечно, оно не открывалось ни разу за
все время его владения этим домом, и теперь оно отчаянно сопротивлялось
неожиданному посягательству на свою независимость. После
непродолжительной, но напряженной борьбы Дирк одержал победу и выбрался на
карниз, волоча за собой полы кожаного пальто. Отсюда не слишком удобно
прыгать на мостовую, так как как раз под ним оказались ступени,
огороженные железными перилами, ведущие вниз - в подвал дома. Итак, все
это надо перепрыгнуть.
Без малейших колебаний, со всей присущей ему решимостью Дирк прыгнул, и
уже в полете до него вдруг дошло, что ключи от машины остались на кухонном
столе.
Он летел и думал, стоит иди нет исполнять дикий танец в воздухе,
отчаянно пытаясь ухватиться за карниз в тщетной надежде удержаться, и по
зрелом размышлении пришел к выводу, что нет, не стоит - ведь малейшая
ошибка при осуществлении подобного маневра может только - предположительно
- убить его, в то время как прогулка может только - вероятно - быть
полезна.
Дирк тяжело приземлился по другую сторону перил, но пальто зацепилось,
он стал тянуть и порвал подкладку. Как только колени перестали дрожать и
он немного пришел в себя, так сразу и понял, что сейчас уже около
двенадцати и все пабы, должно быть, закрыты, и возможно, ему придется
совершить за сигаретами более долгую прогулку, чем ожидалось.
Дирк соображал, что делать.
Виды на будущее и состояние рассудка орла - вот главные факторы,
которые необходимо учесть при выработке правильной стратегии. На настоящий
момент единственный путь к ключам от машины - назад через парадную дверь в
полоненный орлом холл.
Двигаясь с превеликой осторожностью, на цыпочках, он поднялся по
ступеням к двери, присел на корточки и, надеясь, что проклятая тварюга не
собирается верещать, тихонько приподнял заслонку почтового ящика и
заглянул.
В сей же миг в руку впился коготь, а клюв чуть-чуть промахнулся и не
угодил в глаз, но зато оцарапал его многострадальный нос.
Дирк взвыл от боли и отскочил, правда, недалеко - ведь коготь крепко
вцепился в руку. Он отчаянно отбивался и ударил по когтю, но стало еще
хуже, коготь впился глубже, а за дверью орел яростно бился, и малейшее его
движение отдавалось в руке Дирка нестерпимой болью.
Дирк ухватился за огромную лапу свободной рукой и попытался выдернуть
коготь. Наконец он высвободил израненную руку и бережно прижал к себе.
Орел резко втянул лапу обратно, и Дирк слышал, как он хлопал крыльями,
вопил и верещал, а потом заметался по холлу, царапая стены.
Дирк обыграл идею поджечь дом, но, как только боль немного утихла, он
остыл и попробовал, если сможет, посмотреть на вещи с точки зрения орла.
Он не смог.
Он не имел ни малейшего представления, какими вещи представляются орлу
вообще, что уж тут говорить о данной особи с явными отклонениями психики.
С минуту или чуть дольше он нянчил руку, но потом любопытство и
уверенность, что орел перелетел в дальний конец холла, победили, и он
приподнял заслонку карандашом и оглядел холл с безопасного расстояния в
несколько дюймов.
Орел был прекрасно виден - он угнездился на перилах и смотрел обиженно.
Дирк просто ошалел от подобной наглости - только что сам напал на него, а
теперь сидит с оскорбленным видом!
Орел же, похоже, был страшно доволен, что ему удалось привлечь внимание
к собственной персоне. Он привстал и начал медленно расправлять гигантские
крылья и делать осторожные взмахи, словно пытаясь удержать равновесие.
Именно эта жестикуляция и вызвала паническое бегство Дирка с кухни. На
этот раз он, правда, был защищен доброй парой дюймов крепкой древесины и
мог удержать свои позиции. Орел тем временем вытянул шею, раскрыл клюв и
жалобно закаркал, чем немало удивил Дирка.
А потом он заметил и еще нечто удивительное для орла - на крыльях
странные, не орлиные, отметины, как огромные круги. По цвету они не
слишком отличались от остального оперения и только благодаря
безукоризненной четкости линии выделялись столь явно. У Дирка появилось
очень отчетливое чувство, что орел хочет показать ему отметины на крыльях
и все это время просто всячески старался привлечь его внимание. Каждый
раз, когда птица наскакивала на него, все неизменно начиналось с таких вот
взмахов крыльями. И каждый раз Дирк думал только о том, как бы поскорее
удрать, и потому не мог уделить демонстрации оперения должного внимания.
- Эй, приятель, у тебя есть деньги на чашку чаю?
- Да, спасибо, - сказал Дирк. - Все в порядке.
Он думал только об орле и даже не оглянулся.
- Нет, я хотел сказать, не найдется ли у тебя пары монет только на
чашку чаю?
- Что? - На этот раз Дирк раздраженно оглянулся.
На мостовой стоял бродяга неопределенного возраста. Он стоял, слегка
раскачиваясь, и разочарованно смотрел на Дирка.
Не получив незамедлительно ответа, бродяга вперил взор в землю в ярде
от себя и пошатывался. Он вытянул руки вперед, немного развел в стороны,
отвел назад и продолжал раскачиваться. Вдруг нахмурился, уставясь в землю.
Потом хмуро глянул на другое место. Потом повернул голову и нахмурился на
всю улицу.
- Вы что-то потеряли? - сказал Дирк.
- Я что-то потерял? - удивленно спросил он. - Я что-то потерял?
Похоже, это был самый удивительный вопрос, какой он когда-либо слышал.
Он опять некоторое время смотрел в сторону, стоя неподвижно, и, видимо,
пытался соотнести этот вопрос с привычным порядком вещей. Это вызвало
немного больше раскачиваний и немного больше хмурости. Наконец он,
кажется, пришел к некоему подобию ответа.
- Небо? - сказал он, всем своим видом побуждая Дирка счесть такой ответ
достаточно хорошим.
Он осторожно повернул голову и посмотрел вверх, стараясь сохранить
равновесие. Казалось, ему не понравилось то, что он увидел в тусклой
бледности облаков, и он опять посмотрел вниз, под ноги.
- Землю? - сказал он, явно неудовлетворенный подобным предположением, и
вдруг его осенило. - Лягушек? - Он неуверенно глянул на Дирка. - Мне
всегда нравились... лягушки.
Теперь он не отрываясь смотрел на Дирка с таким видом, что любой бы
догадался - вот теперь-то он сказал все, что хотел; а уж что до
остального, пусть Дирк сам решает.
Дирк совершенно растерялся. Он затосковал о благословенных временах,
когда жизнь была столь легка и он не ведал забот, о тех великих временах,
когда он общался всего лишь с простым сумасшедшим орлом, правда, тот вел
себя как маньяк-убийца, ну да это ерунда - теперь он казался Дирку совсем
безобидным и милым. С воздушными налетами он хотя бы мог справиться, а что
делать с навалившимся неизвестно откуда безымянным чувством вины?
- Что тебе от меня нужно? - сдавленно произнес Дирк.
- Сигаретку, приятель, - сказал бродяга, - или что-нибудь на чашку чаю.
Дирк сунул ему фунт, в панике побежал по улице и в двадцати ярдах
наткнулся на строительную вагонетку, в которой угрожающе маячил его старый
холодильник.
Кейт спустилась по ступенькам. Заметно похолодало. Хмурые облака тяжело
нависли над землей. Тор рванул в сторону парка, и Кейт послушно поспешила
за ним, стараясь не отставать.
Богатырь стремительно проследовал по улицам Примроуз-Хилл, и, наблюдая
за ним, Кейт поняла, что, к сожалению, он был совершенно прав - встречные
старательно отводили взгляд, когда Тор проходил мимо. Он вовсе не был
невидимым. Просто не вписывался в окружающее, и его предпочитали не
замечать.
Парк уже закрыли на ночь, но Тор быстро перемахнул через ограду, потом
подхватил Кейт и перенес с такой легкостью, как будто она букет цветов.
Как и всегда, влажная и мягкая трава оказывала совершенно магическое
действие на горожанина. И на этот раз Кейт поступила как обычно - она
присела и коснулась ладонью влажной земли. Она никогда толком не понимала,
зачем это делает, и ей часто приходилось что-нибудь подбирать с земли или
поправлять, чтобы никто не заметил ее странного поступка, но на самом деле
она просто хотела на мгновение почувствовать траву и влажную землю на
ладонях.
Парк терялся в темноте, и когда они поднялись на холм и остановились на
вершине, то увидели, как вдалеке к югу над темнотой парка светится центр
Лондона. Уродливые башни зловеще возвышались на горизонте, властвуя над
парком, небом и городом.
Пронизывающий, влажный ветер то и дело проносился по парку, как взмахи
хвоста задумчивой лошади. В этих порывах ветра ощущались обеспокоенность и
раздражение. И действительно в самом ночном небе Кейт чудился бег без
устали мчащихся коней, и ветер свистел в ушах, когда они во весь опор
проносились мимо. А еще ей чудилось, что все движение исходит из одного
центра - и этот центр совсем рядом с ней. Она пожурила себя за столь
абсурдные предположения, но тем не менее ей продолжало казаться, что все
вертится вокруг них в ожидании приказаний.
Тор еще раз вытащил молот и держал перед собой - задумчиво и
отсутствующе, примерно так же, как и несколько минут назад в ее квартире.
Он нахмурился и, казалось, очищал молот от мельчайших невидимых пылинок.
Все это слегка напоминало то, как самка шимпанзе ищет блох в шерсти своего
приятеля, или... О да, конечно! Сравнение, разумеется, не совсем обычное,
но это объясняло, почему она столь неотрывно наблюдала за Тором, когда он
проделывал это в прошлый раз. Именно так Джимми Конорс пробует, как
натянуты струны ракетки, готовясь выйти на корт.
Тор еще раз внимательно посмотрел, отвел руку назад и стал раскручивать
молот - один оборот, второй, третий, он вращается с трудом, сапоги увязают
в грязи - и вот с поразительной силой запускает молот в небеса.
Молот почти мгновенно исчезает в пасмурном небе и дает о себе знать
только трассирующими вспышками, прочерчивая длинную параболу в мареве
облаков. В дальней точке параболы он вынырнул из облаков, уже видимый как
малюсенькая черная точка, и двигался теперь медленно, накапливая энергию
для обратного полета, Кейт следила, затаив дыхание, как он проплыл над
куполом собора святого Павла. А затем, казалось, он и вовсе остановился,
неправдоподобно зависнув в воздухе, и начал приближаться, становясь все
больше и больше.
Затем, возвращаясь, он вдруг свернул с первоначального пути и уже не
описывал простую параболу, но вместо этого следовал по другой траектории,
напоминающей гигантскую ленту Мебиуса, которая обвела его вокруг
телебашни. Затем внезапно он с невероятной скоростью помчался прямо к ним.
Кейт отскочила и чуть не грохнулась в обморок, но тут Тор выступил вперед
и поймал молот, пробурчав что-то.
Земля разок содрогнулась, и молот послушно затих в руках Тора.
Кейт чувствовала, что ее шатает. Она толком не поняла, что именно
только что произошло, но одно знала твердо - ее мама никогда бы не
одобрила ничего подобного.
- Все это действительно нужно проделал, чтобы попасть в Асгард? -
спросила она. - Или вы просто изволите дурачиться?
- Мы отправимся в Асгард... сейчас, - сказал он.
В это мгновение он поднял руку, как будто собирался сорвать яблоко, но
вместо этого сделал неуловимо резкое вращательное движение. Эффект был
поразительный - как будто он сразу повернул весь мир на бесконечно малый
угол. Все сдвинулось, на мгновение расплылось и внезапно стало совсем иным
миром.
Этот мир оказался более темным и холодным.
Дул такой сильный и резкий ветер, что перехватывало дыхание. И под
ногами уже не мягкая трава, а хлюпающее болото. Тьма простиралась до
самого горизонта, и лишь кое-где мелькали отдельные огоньки да примерно в
миле от них к юго-востоку виднелось огромное пятно света.
Там фантастические замки вздымались в ночное небо, огромные
остроконечные скалы и причудливые башенки мерцали в неверном свете,
льющемся из тысяч окон. Все это противоречило здравому смыслу, да что там
- просто глумилось над реальностью.
- Дворец моего отца, - сказал Тор. - Великий Зал Вальгаллы, туда-то мы
и направляемся.
У Кейт уже вертелся на кончике языка вопрос: а почему эта местность
столь странно ей знакома, - как вдруг ветер донес до них стук копыт. И она
увидела невдалеке факелы.
И опять Тор принялся с интересом изучать молот. И опять принялся
раскручивать молот - раз, и два, и три - и запустил молот в небо. На этот
раз, правда, он раскручивал молот только правой рукой, а левой придерживал
Кейт за талию.
Совершенно очевидно, что в эту ночь сигареты стали главной проблемой
Дирка.
А ведь почти весь день, кроме момента пробуждения и потом еще немного,
ну и не считая вертящейся головы Джефа Энсти, что вполне понятно, и если
еще почти не учитывать их пребывание в пабе с Кейт, то он совершенно не
курил - вообще ни одной сигареты.
Ни одной. Он их выбросил из своей жизни. Он в них не нуждался. Он
вполне мог обходиться без них. Они только делали жизнь несносной, но он
твердо решил и запросто может с этим справиться.
Так, ну и что теперь? Вот он принял решение - вполне обдуманное, смею
заметить, решение, а не просто сдался, ну и что дальше? Может ли он
раздобыть хоть одну сигарету? Нет, не может.
В такое время все бары давно позакрывались. Ночной магазинчик на углу
явно расходится во взглядах с Дирком, что понимать под словом "ночной", и
хотя он вполне уверен, что сможет доказать владельцу свою правоту,
применив несколько изящных силлогизмов, но этот проклятый тип уже ушел, и
Дирку просто не к кому обратиться с достойной речью.
Всего в миле отсюда есть круглосуточная заправочная станция, но
оказалось, что она только что подверглась вооруженному нападению. Стекло
вдребезги, полиции полно, дежурный ранен в руку, он в шоке, и никто не
продаст Дирку никаких сигарет. Они явно не в том настроении.
- Даже во время бомбежки можно было купить сигареты, - протестовал
Дирк. - Да, и люди этим гордились. Даже когда на город сыпались бомбы и
все вокруг горело, вас не отказывались обслуживать. Какой-нибудь
несчастный, только что потерявший двух дочерей и ногу, все равно бы
сказал: "Вам простые или с фильтром?" - если бы его спросили, конечно.
- Надеюсь, вы поступили бы так же, - пробормотал бледнолицый
молоденький полицейский.
- Это дух того времени, - сказал Дирк.
- Проваливай, - сказал полицейский.
А это, думал Дирк, дух этого времени. Он удалился восвояси и решил
немного побродить по улицам.
Пассаж "Кэмден". Старинные часы. Старинная одежда. Никаких сигарет.
Чэпел-маркет. Коробки из-под яиц, бумажные пакеты, пачки сигарет -
пустые, разумеется.
Пентонвиль-роуд. Безликие бетонные громады. Ни малейших признаков
сигарет.
Станция Кинг-Кросс. Господи помилуй, ну хоть тут-то должны быть
сигареты! Дирк заторопился.
Старый фасад, желтая кирпичная стена, башня с часами, две
величественные арки. Прямо перед Дирком современный зал ожидания, уже
сейчас более обшарпанный, чем старый вокзал, построенный веком ранее. Этот
одноэтажный зал ожидания портил весь вид. Дирк представил, как
архитекторы, составляя проект этой пристройки, наслаждались, представляя,
сколь захватывающим и полным контрастов будет диалог между новым и старым.
Станция Кинг-Кросс - как раз то самое место, где происходят ужасные
вещи - с людьми, машинами, поездами - и как раз по время ожидания, и если
не поостережетесь, то вы и сами обязательно станете участником событий,
захватывающих и полных контрастов. Пока вы ждете, вам могут установить в
машине дешевый радиоприемник, а если вы на пару минут отвернетесь, его
уберут, пока вы ждете. Кроме того, вполне можно лишиться содержимого
кошелька и желудка, а также рассудка и воли к жизни, пока вы ждете.
Проститутки и торговцы наркотиками, сутенеры и продавцы гамбургеров -
порядок не имеет значения - вполне могли это вам устроить.
Но могли ли они устроить пачку сигарет, думал Дирк с все возрастающим
чувством тревоги. Он пересек Йорк-Вэй, заодно отклонив парочку удивляющих
"предложений на том основании, что они не открывали очевидной и
незамедлительной возможности получить пачку сигарет, быстро миновал
закрытый книжный магазин и, пройдя в двери зала ожидания, распростился с
жизнью улиц, вступив в более безопасные владения Британской железной
дороги.
Он посмотрел по сторонам.
Здесь все казалось довольно странным, и ему стало интересно почему -
впрочем, он всего лишь поинтересовался, да и интерес это вызвало
достаточно мимолетный, потому что гораздо интереснее, есть ли здесь
где-нибудь в продаже сигареты, но нет, их как раз и не было.
Он совсем скис. Ну вот, такое ощущение, как будто целый день напролет
играешь с миром в салочки. Утро началось столь бедственно, что хуже и
представить себе невозможно, да и потом, за что ни схватишься, все
ускользает из рук. Да, действительно, очень напоминает попытку покататься
на норовистой лошади - одна нога в стремени, а другая безнадежно волочится
сзади по земле. А теперь еще вдобавок оказалось, что он не в состоянии
даже раздобыть пачку сигарет.
Дирк вздохнул и пошел искать, где бы присесть, может, хоть местечко на
лавке найдется.
И это оказалось совсем непросто. Что-то слишком многолюдно в столь
позднее время - а сколько сейчас? Он посмотрел на часы - вот именно, час
ночи. О Господи! Что он здесь делает? В час ночи на станции Кинг-Кросс, и
нет у него ни сигарет, ни дома, куда бы он мог спокойно отправиться и где
бы его не заклевал насмерть чокнутый орел.
Дирк решил пожалеть себя - так хоть время быстрее пройдет. Но немного
погодя приступ жалости к собственной персоне стал проходить, не сразу, а
постепенно - по мере того как он вникал в окружающую обстановку.
Очень странно - такое безусловно знакомое место и столь незнакомо
выглядит. Билетная касса открыта, и билеты продаются, но вид у нее мрачный
и затравленный, и, похоже, она бы предпочла закрыться.
Вот газетный киоск уже закрылся на ночь. Никому уже сегодня не
понадобятся газеты и журналы, разве что для ночлега, но укрываться вполне
можно и старыми газетами.
Все проститутки и сутенеры, все торговцы наркотиками и продавцы
гамбургеров в такое время тусуются на улицах и в грязных забегаловках. И
если вам нужен секс, или наркотики, или - Господи, помоги - гамбургер, то
вам следует именно туда и отправляться.
Здесь же остались только те, от кого никому ничего не нужно. Именно
здесь они собирались и сидели до тех пор, пока их периодически не
выпроваживали. И если люди чего-то и хотели от них, то только одного - их
отсутствия. Этот товар пользуется огромным спросом, да вот только
удовлетворить сей спрос нелегко - ведь каждый где-нибудь пребывает, иначе
никак не получается.
Дирк поглядывал то на одного, то на другого, то на мужчин, то на
женщин, бесцельно слоняющихся по залу ожидания или сидящих сгорбившись на
сиденьях. Некоторые пытались поспать, растянувшись на скамье, но
конструкция сидений проектировалась именно так, чтобы воспрепятствовать им
в осуществлении этого намерения.
- Угости сигареткой, приятель.
- Что? Нет, мне очень жаль. У меня нет сигарет, - ответил Дирк и
неловко похлопал по карманам, как бы предлагая поискать, но и так понятно,
что это совершенно бесполезно.
- Ну что же... На вот, возьми. - Старик протянул ему мятую сигарету из
мятой пачки.
- Что? О, благодарю! Благодарю вас.
На мгновение растерявшись, Дирк все-таки с благодарностью принял
сигарету и прикурил от зажженной сигареты старика.
- Чего тебе здесь надо? - спросил старик, без вызова, просто из
любопытства.
Дирку захотелось повнимательней рассмотреть старика, но только так,
чтобы он не обиделся, что его оглядывают с ног до головы. Беззубый,
всклокоченные волосы, одежда висит лохмотьями, но взгляд бесстрашный и
невозмутимый. Он не ожидал, что с ним случится нечто худшее, чем то, что
уже случилось.
- Именно это мне и надо, - сказал Дирк, вертя сигарету. - Спасибо.
Нигде не мог найти сигареты.
- А-а, - сказал старик.
- Дома психованная птица, все время набрасывается, - зачем-то добавил
Дирк.
- Ага, - сказал старик и безучастно кивнул.
- Это самая настоящая птица. Орел, - пояснил Дирк.
- Угу.
- С огромными крыльями.
- А-а.
- Вцепилась в меня когтями через щель в почтовом ящике.
- Угу.
Дирк не знал, стоит ли настаивать на продолжении беседы. Он обиженно
погрузился в молчание и посмотрел по сторонам.
- Тебе еще повезло, что он не поранил тебя клювом, - неожиданно сказал
старик. - Если орла разозлить, он это запросто устроит.
- А он и устроил! - воскликнул Дирк. - Вот! Видите мой нос? И тоже
через щель в почтовом ящике. В это невозможно поверить! Какая хватка! А
посмотрите, во что он превратил мою руку!
Дирк показал руку - он искал сочувствия. Старик оценивающе глянул на
израненную руку.
- А-а... - наконец сказал он и погрузился в собственные размышления.
Дирк убрал руку.
- Похоже, вы неплохо разбираетесь в орлах.
Старик промолчал.
- Сегодня здесь многолюдно, - решился Дирк на следующую попытку
поддержать разговор.
Старик пожал плечами, затянулся сигаретой и прищурился, чтобы дым не
попал в глаза.
- Здесь всегда так? То есть я хотел сказать - здесь всегда так много
народу по ночам?
Старик смотрел вниз, медленно выпуская из ноздрей клубы дыма.
Дирк еще раз посмотрел вокруг. Почти рядом сидел оборванец, не такой
старый, как его приятель, но явно не в себе. Он сидел и непрерывно кивал,
склонившись над бутылкой бренди. Но вот он перестал кивать, закрыл бутылку
и сунул в карман рваного пальто. Толстая старуха рылась в пакете со своими
пожитками.
- Похоже, сейчас что-то произойдет, - сказал Дирк.
- Ага, - согласился старик. Он положил руки на колени и с трудом
поднялся. Он еле-еле мог передвигаться, одежда рваная и грязная, но в
осанке ощущалось некое величие.
Старик встал, от его кожи и одежды пахнуло такой едкой вонью, что даже
для онемевшего носа Дирка это оказалось чересчур. Запах все длился и
длился и, казалось, не прекратится никогда - Дирк подумал, что еще немного
- и даже его мозг не выдержит.
Дирк изо всех сил старался не задохнуться и даже выдавил нечто вроде
любезной улыбки, когда старик повернулся к нему.
- Сделайте настойку из цветов горького апельсина. И пока настойка еще
теплая, добавьте несколько капель шалфея. Хорошо помогает, когда поранит
орел. Некоторые бы добавили масло из абрикосовых косточек и миндаля и даже
- да сохранит вас Господь - седру. Но всегда найдутся те, кто слишком
усердствует. И иногда такие могут пригодиться. Да.
С этими словами старик направился к выходу и влился в поток
сгорбленных, несчастных, вечно гонимых существ. Их было две, а может, три
дюжины, этих несчастных, покидающих зал ожидания. Казалось, каждый уходил
сам по себе, у каждого имелись собственные причины покинуть это место,
никто не торопился и не догонял остальных, но если внимательно за ними
понаблюдать, то становилось совершенно очевидно, что уходили они все
вместе, единым потоком.
Дирк жадно курил еще минуту или больше и пристально наблюдал, как они
покидали зал. Убедившись, что зал опустел, он потушил сигарету. Потом
заметил, что старик забыл мятую пачку. Дирк заглянул и обнаружил две
сигареты. Он радостно сунул пачку в карман и последовал за уходящими,
стараясь держаться на почтительном, как ему казалось, расстоянии.
Снаружи, на Юстон-роуд, ночной воздух был будоражащим и неспокойным.
Дирк немного замешкался в дверях, чтобы посмотреть, куда двинется людской
поток из зала ожидания. Все двинулись на запад. Он вытащил из пачки
сигарету, закурил и неспешно двинулся вслед за ними, миновал стоянку такси
и проследовал к Сент-Пэнкрас-стрит.
На западной стороне Сент-Пэнкрас, всего в нескольких ярдах от
Юстон-роуд, лестница вела ко входу в "Мидданд-Гранд-отель" - огромное
мрачное готическое здание, ныне пустое и заброшенное, как раз перед
железнодорожной станцией Сент-Пэнкрас.
Прямо над верхними ступенями поместили надпись золотыми буквами,
извещающую, что это и есть станция Сент-Пэнкрас.
Пристроившись за последней группкой старых бродяг, Дирк не спеша
поднялся по лестнице, которая привела к маленькому кирпичному гаражу.
Справа вздымалась громада старого отеля. Причудливые башни, башенки и
шпили острыми иглами тыкались в ночное небо.
Высоко в мерцающем сумраке стояли на страже безмолвные каменные статуи.
Изваяния драконов припали к земле, глядя в неспокойное небо, и Дирк
Джентли в развевающемся кожаном пальто приблизился к огромным железным
воротам, ведущим в отель и в огромное сводчатое депо станции Сент-Пэнкрас.
На верхушках колонн восседали каменные крылатые собаки.
И вот здесь-то, между входом в отель и кассовым залом, стоял серый
фургон марки "мерседес" без опознавательных знаков. Дирк сразу понял, что
именно этот фургон выпихнул его с дороги в окрестностях Костводдса.
Дирк зашел в просторный кассовый зал. Вдоль стен расположились
мраморные колонны, напоминающие подставки для факелов.
В такое время ночи кассы закрыты - поезда со станции Сент-Пэнкрас не
ходят всю ночь напролет. И за кассами обширный зал самой станции и
огромное старое депо в викторианском стиле терялись в непроглядном
сумраке.
Дирк мирно притаился у входа в кассовый зал и наблюдал, как старые
оборванцы и нищие леди разбредались по станции. Их оказалось побольше двух
дюжин - может, около сотни, и они толпились теперь в неверном сумраке
огромного зала и казались настороженными и взволнованными. Но вот их
становилось все меньше и меньше - даже по сравнению с первоначальным
количеством. Дирк напряженно вглядывался в темноту, пытаясь понять, что
происходит. Покинув наблюдательный пункт у входа в кассовый зал, он прошел
на перрон.
Их осталась жалкая горстка. У Дирка возникла отчетливое ощущение, что
они ускользают, превращаясь в тени, и растворяются в мерцающем сумраке.
Дирк нахмурился.
Это уж слишком. Он позабыл всякую осторожность и ринулся догонять
исчезающие тени. Но когда он добежал до середины вестибюля, никого уже не
осталось. И Дирк в недоумении кружил по совершенно пустой станции.
Кейт не кричала только потому, что не могла - они поднимались все выше
и выше, а значит, и воздух давил на легкие все сильнее.
Спустя несколько секунд ускорение уменьшилось, и она обнаружила, что
жадно хватает ртом воздух, боясь задохнуться; глаза слезятся так, что едва
можно что-либо разглядеть, ветер больно хлещет по лицу, треплет волосы и
одежду, колени дрожат, а зубы выбивают барабанную дробь.
Ей пришлось бороться с собой, чтобы подавить тягу к сопротивлению. С
одной стороны, ей совершенно точно не хотелось, чтобы ее отпустили. Если
только она хоть что-то понимает в происходящем, то она действительно
уверена, что этого не хочет. Но, с другой стороны, совершенно естественный
страх боролся в ней с клокочущей яростью - ведь ее без предупреждения
подняли в небо. В результате ее борьба с собой имела довольно жалкий вид,
и Кейт здорово разозлилась. Наконец она ухватилась за руку Тора -
совершенно малодушный и недостойный поступок.
Ночь - благодарение Богу - была очень темная, так что Кейт полагала,
что землю она видеть не может. Те огоньки, что мелькали то там, то тут,
сейчас проплывали прямо под ней, но инстинкт не идентифицировал их как
земных представителей. Даже мерцающие огни причудливого дворца, на которые
она обратила внимание за несколько секунд до стремительного полета, сейчас
остались далеко позади.
Они продолжали подниматься.
Кейт не только не могла сопротивляться, она даже ни единого слова не
могла вымолвить. Хотя, возможно, ей бы удалось дотянуться и вцепиться
зубами в руку этого тупого грубияна. Но Кейт убедила себя, что идея,
может, и не столь плоха, но все-таки разумнее будет оставить ее на уровне
намерения, а не реального действия.
Воздух был плохой и раздражал легкие, из носа и глаз текло, да так
сильно, что она ничегошеньки перед собой не видела. Когда
один-единственный раз она все-таки попыталась посмотреть, что впереди, то
увидела лишь молот, мчащийся во тьме, и руку Тора, вцепившуюся в молот.
Похоже, именно молот и тянул за собой Тора. Итак, одной рукой Тор держал
молот - или молот держал Тора, как вам больше нравится, а другой рукой Тор
обхватил Кейт за талию. Разумеется, сила Тора не могла не поразить ее
воображение, но злилась она ничуть не меньше.
У нее возникло ощущение, что теперь они скользят под самыми облаками.
То и дело им приходилось пробираться сквозь что-то влажное и вязкое, и
тогда дышать становилось еще труднее. Леденящий воздух был горек, мокрые
волосы трепал ветер и хлестал ими по лицу.
Кейт пришла к выводу, что такой холод ее определенно прикончит, и
немного погодя она убедилась, что уже вроде начинает терять сознание. По
правде говоря, она понимала, что сама очень хочет потерять сознание, но, к
сожалению, это ей никак не удавалось. Время ускользало в сером сумраке, и
Кейт все меньше осознавала, сколько часов прошло.
Наконец ей показалось, что они замедляются и идут на снижение. Голова
кружилась, подступали приступы тошноты, а желудок, казалось, медленно
скручивали.
Воздух становился все хуже, если только такое возможно. Нет, явно хуже,
и запах еще отвратнее, и вкус более ядовитый, и вдобавок воздух стал
гораздо более буйным. Теперь они определенно шли на снижение, и полет
становился все труднее. Теперь молот указывал вниз.
Им снова пришлось пробираться сквозь толщу влажных липких облаков, и
вот уже земля совсем близко.
Они летели так медленно, что Кейт даже удалось оглядеться вокруг. И вот
тут-то Тор отпустил молот. Она не могла в это поверить. Он разжал руку
буквально на долю секунды - только чтобы она могла ухватиться за молот.
Теперь они повисли на рукоятке, а молот неспешно летел вперед. Во время
этого маневра Тор подкинул Кейт вверх, но потом поймал. Вот они спустились
ниже, еще ниже и еще...
Где-то впереди раздался оглушительный грохот. Тор вдруг побежал,
перепрыгивая через камни и кусты, тормознул пяткой и остановился.
Наконец они могут спокойно стоять на твердой земле, правда, их шатает,
но земля под ногами определенно твердая.
Кейт немного наклонилась вперед и несколько секунд пыталась
восстановить дыхание. Отдышавшись, она выпрямилась и уже совсем было
собралась предъявить исчерпывающий счет за все происшедшее, и так громко,
как только получится, но внезапно у нее возникло отчетливое чувство
опасности.
Вокруг тьма кромешная, но ветер доносил запахи моря. Море где-то совсем
близко - сейчас Кейт отчетливо слышала, как оно грохочет о камни. Ей
показалось, что море не только совсем рядом, но прямо под ними, значит,
они стоят на краю отвесной скалы. Кейт изо всех сил вцепилась в руку
бесчувственного бога, затащившего ее сюда, тщетно надеясь, что ему будет
больно.
Она понемногу приходила в себя и, как только голова перестала
кружиться, прямо перед собой заметила странное свечение; немного подумав,
поняла, что светится море.
От моря исходил призрачный свет. Волны высоко вздымались и с грохотом
разбивались о скалы.
Кейт безмолвно наблюдала буйство стихии.
- Я встретил вас в аэропорту, - раздался за спиной прерывистый голос
Тора. - Я пытался попасть домой в Норвегию на самолете. - Он показал на
море. - Я хотел, чтобы вы увидели, почему я не мог добраться по-другому.
- Где мы? Что это? - настороженно спросила Кейт.
- В вашем мире это Северное море. - Тор повернулся и пошел восвояси,
волоча молот.
Кейт поплотнее закуталась в насквозь промокшее пальто и поспешила
следом.
- Ладно, "о почему вы просто не полетели домой так же, как мы прилетели
сейчас, но только - э-э... как вы говорите, в нашем мире?
Ярость утихла, осталось только беспокойство о правильности терминологии
в столь необычном разговоре.
- Я пробовал, - откликнулся Тор, продолжая идти.
- Ну и что случилось?
- Я не хочу об этом говорить.
- Но почему?
- Это не тема для дискуссии.
И тут Кейт здорово взбесилась.
- Это что - божественное поведение? - заорала она. - Не отвечать на
вопрос, если он вам не по вкусу?
- Тор! Тор! Это ты!
Тоненький голосок еле пробивался сквозь порывы ветра. Кейт внимательно
всматривалась в темноту. Вскоре показался раскачивающийся фонарь.
- Это ты, Тор?
Кейт увидела маленькую старушку. Она держала фонарь над головой и
взволнованно торопилась в ним.
- Я увидела твой молот. Как я рада тебя видеть! - ласково бормотала
она. - Ох плохие только времена настали, ох плохие... Я вот только что
горшок на огонь поставила, думала, может, сначала выпью чашечку горячего,
а потом уж можно и порешить себя. Но вот тут-то я себе и говорю: погоди
еще пару деньков, Тсулива... Тсувила... Свули... - тьфу! - Тсуливаенсис,
никогда не могу сразу собственное имя правильно выговорить, когда сама с
собой беседую, и от этого еще хуже становится, - ты ведь знаешь, как это
бывает, такой сообразительный мальчик, как ты... Я всегда считала тебя
умненьким мальчиком, что бы там другие всякие на тебя ни наговаривали, -
ну так вот, и говорю я себе - погоди, Тсуливаенсис, может, еще кто и
придет, ну а уж коли никто не придет - вот тогда самое время и руки на
себя наложить. И вот, смотрите! Ты тут как тут! Ох, как я рада! Ну, добро
пожаловать, мой мальчик! Я вижу, с тобой маленькая подружка. Ты мне ее
представишь? Здравствуй, миленькая, здравствуй! Меня зовут Тсуливаенсис,
но я совсем не обижусь, если ты не сможешь выговорить это без запинки.
- Я... меня - Кейт, - сказала Кейт в полном замешательстве.
- Так, уверена, что с этим будет все в порядке, - сказала старушка. -
Ну, чего вы тут стоите, пойдемте ко мне. А если все собрались здесь всю
ночь гулять, то я могу вот прямо сейчас пойти и покончить с собой, и тогда
уж пейте ваш собственный чай, когда будете совсем готовы. Идемте!
Они последовали за старушкой и уже через несколько ярдов наткнулись на
полуразвалившуюся глиняную лачугу, которая только чудом держалась и готова
была вот-вот обрушиться окончательно. Кейт посмотрела на Тора, пытаясь
понять, как ей держаться в данной ситуации, но Тор полностью погрузился в
размышления. Кейт показалось, что он изменился. Все время их недолгого
знакомства он постоянно сдерживал ярость, неудержимо рвущуюся наружу. Она
чувствовала, что сейчас это прошло. Не навсегда ушло, но на какое-то
время. Тор посторонился, пропуская ее в хижину. Сам он вошел следом,
смешно пригнувшись.
Внутри все оказалось совсем крошечным. Несколько досок и охапка соломы
служили постелью, в горшке над очагом что-то булькало, да в углу вместо
стула - обычный ящик.
- А вот и нож, которым я хотела воспользоваться, - сказала
Тсуливаенсис, суетясь у очага. - Видишь, я как раз начала его точить.
Очень удобно точить об этот камень. Дальше я думала сделать вот что - там
в стене есть трещина, туда войдет ручка. Я воткну ее туда получше, в потом
навалюсь на острие всем телом. Раз, и брошусь на нож! Понятно? Я вот все
думаю, может, лучше воткнуть его сюда, пониже? Как вам кажется, Милочка?
Вы разбираетесь в этом?
Кейт сказала, что не разбирается, причем постаралась говорить спокойно.
- Тсуливаенсис, - сказал Тор, - мы не можем здесь остаться, но...
Тсули, пожалуйста, убери этот нож.
Тсуливаенсис радостно на них смотрела, а в левой руке сжимала нож с
изогнутым лезвием.
- Не обращайте на меня внимания, дорогие мои. Я превосходно себя
чувствую. Я могу покончить с этим когда угодно, как только буду готова. Я
буду просто счастлива уйти отсюда. В такие времена лучше не жить. Ох нет.
А вы идите и будьте счастливы. Я не нарушу ваше счастье своими стонами. Я
не произнесу ни звука, но я это сделаю, как только вы уйдете.
Она дрожала, но смотрела вызывающе.
Очень осторожно, почти нежно Тор разжал ее дрожащую руку и отобрал нож.
Старушка сразу сникла и покорно удалилась на свой ящик в углу. Тор
нагнулся, ласково притянул ее к себе и обнял. И старушка понемногу
оживилась, оттолкнула Тора, ворча, что хватит уж ему дурачиться, и стала
суетливо оправлять безнадежно рваное платье.
Успокоившись и приведя себя в порядок, она переключилась на Кейт.
- Вы ведь смертны, дорогая?
- Да...
- Я сразу поняла. У вас платье очень нарядное. Теперь-то вы знаете,
каков мир с другой стороны? Ну и как он вам?
Кейт смогла только сказать, что не знает пока, что и думать. Тор сидел
на полу. Он прислонился к стене и прикрыл глаза. Кейт подумала, что он к
чему-то готовится.
- Раньше здесь бывало и по-другому, - продолжала старушка. - Так хорошо
все бывало, правда. Ох да еще как хорошо-то. Иногда, конечно, не ладили
друг с другом. Ссоры, скандалы, ужасные стычки, но на самом-то деле все
шло превосходно. А теперь?
Она глубоко вздохнула и что-то смахнула со стены.
- А теперь все плохо. Все очень плохо. Видите ли, одно влияет на
другое. Наш мир влияет на ваш мир, а ваш мир влияет на наш мир. Порой
невозможно точно знать, как именно влияет. Очень часто ничего хорошего нет
в этом взаимовлиянии. В наши дни все очень тяжко и плохо. Наши миры очень
во многом схожи, может, даже слишком во многом. У вас там на этом месте
дом, и здесь обязательно какое-нибудь строение. Это может быть глиняная
хижина, улей или что-нибудь в этом роде. Впрочем, вполне может оказаться и
что-то другое, но обязательно хоть что-нибудь да стоит на этом самом
месте. Тор, с тобой все в порядке?
Бог-Громовержец закрыл глаза и кивнул. Он положил локти на колени и
лениво привалился к стене. На руке болтались мокрые обрывки повязки,
которую он соорудил из ночной рубашки Кейт. Тор как бы нехотя сорвал
повязку и отшвырнул прочь.
- И там, где что-то неправильно в вашем мире, - продолжала болтать
старушка, - столь же неправильно это проявится и в нашем. Ничто не
исчезает. Ни одна преступная тайна. Ни одна невысказанная мысль. Все это
может стать новым и могущественным богом в нашем мире или просто мошкой,
но обязательно здесь проявится. Могу только добавить, что в наши дни
гораздо чаще появляются мошки, чем новые и могущественные боги. Ох,
слишком много мошек, а бессмертных богов так мало, как никогда еще не
бывало.
- Но как бессмертных богов может стать меньше? - спросила Кейт. - Мне
бы не хотелось проявлять излишний педантизм, но...
- Хм, видишь ли, милая, бывает бессмертие и... бессмертие. Если бы мне
удалось хорошенько закрепить этот нож и как следует на него навалиться, то
мы бы еще посмотрели - кто бессмертен, а кто нет.
- Тсули... - предостерегающе проворчал Тор, но глаза не открыл и не
сдвинулся с места.
- Один за другим мы уходим. Это правда, Тор. Ты ведь один из немногих,
кто еще держится. Мало осталось тех, кто не погиб от алкоголизма или от
онкса.
- Что это? Болезнь? - спросила Кейт.
Она опять начинала злиться. Силком вытащили из дома, заставили
совершить перелет через Восточную Англию на ручке молота, а в итоге
подсунули старуху, одержимую манией самоубийства. И вот она должна сидеть
в этой развалюхе и выслушивать разные бредни, а тот, кто все это ей
устроил, сидит преспокойно у стенки с довольным видом и даже не
задумывается, как трудно поддерживать подобную беседу.
- Этот недуг, моя дорогая, поражает только богов. На самом деле это
означает, что ты уже больше не можешь быть богом, именно поэтому этим
недугом страдают только боги и никто другой.
- Понятно.
- На последней стадии болезни просто ложишься на землю, и из головы -
не сразу правда, а спустя некоторое время - из головы вырастает дерево - и
на этом все кончается. Потом постепенно становишься землей, проникаешь в
ее недра, растекаешься по артериям и, наконец, возрождаешься чистым и
мощным водным потоком, а потом прямо в тебя сваливают кучу химических
отходов. Трудно быть богом, даже если ты уже мертвый бог.
- Ладно, - сказала она и перевела взгляд на Тора. Он уже открыл глаза,
но использовал оные только для разглядывания собственных пальцев. - Тор, я
вроде бы слышала, что у тебя назначена встреча?
- Хм... - пробурчал Тор и не двинулся с места.
- Так я слышала, что ты созываешь всех в Великий Зал Вальгаллы в Час
Поединка.
- Хм... - сказал Тор.
- Значит, Час Поединка, хм... Прекрасный ответ. Также я слышала, что ты
уже давненько не в ладах с отцом. Хм?
Из Тора ничегошеньки не удалось вытянуть. Он хранил молчание.
- Мне кажется, то, что было в Уэльсе, - настоящий кошмар, - продолжила
Тсуливаенсис. - Не понимаю, как ты вообще мог на такое пойти. Конечно, я
понимаю, он твой отец и вообще Отец Всех Богов Асгарда - в этом-то и вся
трудность. Но Один... я ведь так давно его знаю. Тебе ведь известно, что
он пожертвовал своим собственным глазом в обмен на мудрость. Да, конечно,
ты это знаешь, дорогой. Ты ведь его сын. Так вот, я всегда говорила, что
ему следует потребовать свой глаз обратно. Понимаешь, что я имею в виду? И
этот ужасный Тоу Рэг. Вот с кем тебе надо быть поосторожней, Тор. Ну
хорошо, надеюсь, я уже утром услышу все новости.
Тор отвалился от стены и поднялся на ноги. Он сердечно обнял старушку и
улыбнулся, но так ничего и не сказал. Едва заметным кивком он дал понять
Кейт, что они уходят. А так как этого-то ей и хотелось, то она легко
справилась с искушением спросить: "Да неужели?" - и закатить грандиозный
скандал - мол, как он посмел так с ней обращаться. Кейт необычайно кротко
простилась со старушкой и вышла в темную ночь. Тор вышел вслед за ней.
- Ну и куда теперь? Какие еще грандиозные общественные мероприятия
уготованы мне сегодня по вашей милости? - спросила Кейт.
Тор послонялся поблизости, обследуя местность. Он вытащил молот и
оценивающе взвесил в руке. Всматриваясь в ночную тьму, пару раз его лениво
подкинул. Потом повернулся кругом пару раз. Отпустил молот - тот ускакал
во тьму, расколол скалу ярдах в тридцати и вернулся. Тор легко его
изловил, подбросил в воздух и опять с легкостью поймал.
Он повернулся в Кейт и впервые посмотрел ей прямо в глаза.
- Хотите посмотреть? - спросил он.
Порыв ветра пронесся по огромным пустым залам, и Дирк чуть не завыл от
безнадежности, внезапно почувствовав леденящий холод. Холодный свет луны
струился сквозь высокие окна.
В безжизненном лунном свете тускло блестели пустые рельсы. Луна
освещала табло отправления поездов, таблички и указатели. Луна освещала
все, но только не Дирка.
Он смотрел туда, где сотня людей просто исчезла, буквально растворилась
в воздухе, что было совершенно непонятно и абсолютно невозможно.
Невозможное его как раз не слишком беспокоило. Если нечто нельзя сделать
возможным способом, то, разумеется, остается только прибегнуть к
невозможному. Вопрос в том: как именно?
Дирк обследовал станцию вдоль и поперек, сунул нос в каждый уголок. Он
искал любой ключ к разгадке, любую аномалию, что угодно, лишь бы это "что
угодно" позволило ему пройти туда - чем бы оно там ни было, - куда
проследовала сотня бродяг, да так, будто никого и не было. У него возникло
ощущение, что поблизости намечается грандиозная вечеринка, на которую он
не приглашен. Итак, он, обезумев, слонялся по станции, пока не решил, что
лучше закурить.
Когда Дирк полез в карман за сигаретами, на пол вывалился клочок
бумаги, который он и поднял, как только раскурил сигарету.
Ничего впечатляющего - просто счет, который он взял у этой медсестры в
кафе. "Неслыханно", - подумал он по поводу каждого из пунктов,
обозначенных в счете. Просмотрев весь список, он уже собирался скомкать
его и выбросить, но вовремя остановился, озаренный внезапной догадкой.
Перечень заказов размещался внизу слева, а цены - внизу справа.
В собственных счетах, когда он их составлял - когда у него был клиент,
что в последнее время случалось крайне редко, да и те немногие, что
появлялись, редко доживали до получения счета, дабы иметь возможность
возмутиться его неслыханностью, - все было иначе. Как правило, у Дирка
возникали некоторые затруднения при составлении перечня оказанных услуг.
Ему приходилось писать пространные эссе на каждый пункт услуг, где
давалось подробнейшее описание оных. Дирк очень хотел дать клиенту
почувствовать, что его - или ее - деньги потрачены не напрасно - по
крайней мере, в этом отношении.
Короче говоря, при составление счетов он использовал ту же схему, что и
в документе с нечитаемыми руническими письменами. Окажется ли это
наблюдение полезным? Он не знал. Что, если в бумагах речь шла не о
контракте, а об услугах и ценах за услуги? Если это даже и так, то сразу
же возникает вопрос - что это за услуги? Наверняка что-нибудь запутанное.
Или, по крайней мере, путано изложенное. С какими профессиями это может
быть связано? Пожалуй, все это стоит обдумать. Он скомкал счет и
направился к урне.
И так случилось, что именно этот маневр принес удачу.
То есть, отойдя к урне, он покинул открытое пространство зала и успел
вжаться в стену, когда послышались шаги у главного входа.
Через несколько секунд шаги уже были слышны на перроне, а Дирк тем
временем успел спрятаться за углом кассового зала.
Когда тебя не видят - это хорошо, но вот когда ты тоже не видишь, кто
приближается, это плохо. А когда он их наконец увидел, они уже подходили к
тому самому месту, где несколько минут назад бесследно исчезла небольшая
толпа.
Он был поражен красными очками женщины и строгостью итальянского
костюма мужчины, а также быстротой их исчезновения.
Дирк просто онемел. Та самая проклятущая парочка, несчастье его жизни -
он немного преувеличивал, находясь в чрезмерно возбужденном состоянии, -
нарочно исчезла прямо у него на глазах.
Убедившись, что они действительно исчезли, а не прячутся друг за
дружку, Дирк отважился войти в заколдованное пространство.
Оно было удручающе обычным. Обычный перрон, обычный воздух - все
обычное. И тем не менее на этом самом обычном месте за пять минут исчезло
больше народу, чем во всем Бермудском треугольнике за десять лет.
Дирк сильно разозлился.
Так разозлился, что подумывал поделиться злостью с ближним. Например,
можно позвонить кому-нибудь и разозлить - это должно сработать, ведь
уже-двадцать минут второго. И это не просто забава - ведь его
действительно беспокоила безопасность американки Кейт Шехтер, и его вовсе
не успокоил голос на автоответчике, когда он позвонил в последний раз.
Сейчас она наверняка дома и спит крепким сном, и она просто обязана
разозлиться, если сейчас позвонить.
Он нашел пару монет, работающий телефон и набрал номер.
Автоответчик сообщил, что она только что ушла, чтобы до ночи попасть в
Асгард. Она точно не знает, в какую именно область Асгарда они
направляются, но, возможно, они посетят Вальгаллу позже. Если он оставит
сообщение на автоответчике, то она ознакомится с ним утром, если будет
жива и в подходящем настроении.
- О Боже, - сказал он, сознавая, что автоответчик его записывает. - А
я-то думал, что мы договорились и ты позвонишь, прежде чем делать
что-нибудь невозможное.
Он повесил трубку. Вальгалла... Может, именно туда все и направляются
сегодня - все, кроме него. Дирк пребывал в подходящем настроении, чтобы
отправиться домой, лечь спать, а наутро проснуться владельцем бакалейной
лавки.
Вальгалла.
Он еще раз огляделся, а слово "Вальгалла" продолжало звенеть в ушах.
Несомненно, у станции подходящие габариты для пира богов и героев, и
вообще - почему бы не перенести проведение мероприятия из Норвегии в такое
достойное место, как пустой "Мидланд-Гранд-отель".
А интересно - изменится ли что-нибудь теперь, если уже знаешь, где
оказался?
Напряженно и нервно Дирк прошелся по станции, на практике изучая этот
вопрос, - ничего не произошло. Ну и ладно. Он пару раз затянулся
сигаретой, тщательно изучая все вокруг. Никаких изменений.
Он развернулся и еще раз прошел станцию из конца в конец, на сей раз
медленно и уверенно, - тот же результат. Но на долю секунды, уже в самом
конце пути, он услышал едва различимый звук, как при настройке
радиоприемника на нужную волну.
Дирк встал лицом к станции и ринулся вперед, он вертел головой и
пытался поймать тот же звук. Сначала ему не удавалось ничего услышать, но
вот звук появился на мгновение совсем рядом и опять исчез. Дирк сделал шаг
вперед - звук появился. Дирк продолжал медленно продвигаться - шаг за
шагом. Стараясь не выскочить из зоны распространения звука, он осторожно,
не делая резких движений, стараясь получше уловить звук, повернул голову
на бесконечно малый угол - и проскользнул в субпространство.
И тут же отскочил, чтобы не столкнуться с пикирующим орлом.
Это другой орел, не тот, с кем он расстался дома. А вот и еще один, и
еще... Воздух просто-таки кишел орлами. Видно, войти в Вальгаллу
невозможно, если на тебя не нападет по крайней мере дюжина орлов. Причем
они набрасывались и друг на друга, а не только на Дирка.
Дирк прикрыл голову руками, пытаясь уберечься от сыплющихся на голову
орлов, и растянулся на полу. Шляпа укатилась под стол. Он с трудом
дотянулся до шляпы, нахлобучил ее на голову и нерешительно глянул на стол.
Мрачная темнота зала оживлялась огромными кострами.
Дымно и шумно, пахнет жареной свининой, бараниной, дикой кабанятиной,
вином и палеными орлиными перьями.
Стол из дубовых досок, нескончаемо тянувшийся через весь зал, ломился
от дымящихся туш убиенных животных, огромных ломтей хлеба и массивных
кубков. И вокруг этого сомнительного великолепия буйствовали богатыри -
пожирали мясо, лакали вино из исполинских кубков, дрались и орали.
В ярде от Дирка некий герой взгромоздился на стол и сражался с жареным
кабаном, он явно проигрывал, но, исполненный веселья и отваги, не
сдавался, сотоварищи подбадривали его буйными выкриками и лили на голову
вино из лохани.
Крыша была сложена из щитов доблестных воинов, но ее с трудом можно
было разглядеть в неверном дымном свете костров.
Дирк пригнул голову и побежал в противоположный конец зала. Он считал,
что никто его не заметит, так как он трезвый и - по крайней мере ему так
казалось - нормально одет. На бегу он имел возможность наблюдать все
мыслимые формы человеческой жизнедеятельности - все, кроме чистки зубов,
разумеется.
Тот же запах, что исходил от бродяги на станции Кинг-Кросс, бил в нос и
становился все сильнее - Дирку казалось, что он больше не может этого
выдержать. Уши болели от непрерывного грохота: звон мечей, крики, стоны -
все сливалось воедино. Пока Дирк пробирался к противоположной стене -
точнее не стене, а хаотическому нагромождению бревен и камней, кое-как
прикрытых вонючими шкурами, - ему сполна досталось тумаков и затрещин, он
несколько раз спотыкался и растягивался на скользком полу, местами
устланном вонючей гнилой соломой, и его поливали вином, видимо, случайно.
Дирк остановился, запыхавшись после прохождения столь тяжелой
дистанции, и изумленно созерцал открывающиеся его взору забавные сцены.
Это Вальгалла.
Теперь у него не оставалось ни малейших сомнений. Безусловно, все это
безобразие устроено уж никак не фирмой, специализирующейся на банкетах и
прочих торжествах. Нет, конечно нет. Это Вальгалла. Буйная орда богов,
героев и их подружек, самозабвенно предающихся пьяному разгулу, щиты,
костры и туши диких кабанов - все это вполне могло разместиться на
территории примерно такой же, как станция Сент-Пэнкрас. Над пирующими
неустанно кружили стаи обезумевших орлов, непонятно как все еще не
задохнувшихся в таком чаду и дыму. Может, все орлы именно потому такие
сумасшедшие? Немудрено и рехнуться, если полетать тут некоторое время. Да,
наверное, так оно и есть. Теперь понятно.
Дирк, проталкиваясь сквозь пьяное сборище богов и героев, все собирался
задать себе очень интересный вопрос, и вот как раз сейчас наступило самое
подходящее время выяснить: а что, собственно, здесь делают Дрейкоты? И как
их здесь разыскать?
Он прищурился и стал вглядываться в толпу, надеясь заметить красные
очки или строгий итальянский костюм, хотя и понимал, что в данном случае
это безнадежно - среди такого скопища потных шкур, ремней и мечей, но
все-таки счел своим долгом попытаться.
Нет, их нигде не видно. Оно и понятно - им тут не место.
Дальнейшие неспешные размышления Дирка внезапно прервал тяжеленный
топор, с треском вонзившийся в стену в трех дюймах от левого уха, что
напрочь вышибло из него способность к любым размышлениям.
Едва оправившись от потрясения и переведя дух, Дирк стал себя убеждать,
что бросивший топор наверняка сделал это без злого умысла - просто решил
порезвиться и подшутить. Но Дирку не очень нравились подобные шутки, и он
поспешил убраться подальше от этого места.
Он медленно продвигался вдоль стены, и если бы это была не Вальгалла, а
станция Сент-Пэнкрас, то, двигаясь в этом направлении, он бы оказался в
кассовом зале. Дирк понятия не имел, что находится в Вальгалле на месте
кассового зала, но если там не происходит подобного безобразия, то там
явно лучше.
Ему казалось, что в некотором отдалении от центра пиршества должно быть
поспокойней.
И он не ошибся. Лучшие силы были сконцентрированы поближе к
пиршественному столу, а там, где он находился сейчас, тихо и мирно сидели
те, кто уже достиг той поры бессмертной жизни, когда приятней вспоминать о
былых сражениях с жареными кабанами, чем действительно вступать с ними в
схватку.
Дирк услышал взволнованный рассказ о былом сражении с жареной тушей,
рассказчик живописал решающий захват тремя пальцами и бросок - дальше он
не понял. Но это звучало очень волнующе. Слушатель отреагировал
благосклонно: "А-а..."
Дирк замер. Прямо перед ним задумчиво склонился над тарелкой бродяга со
станции Кинг-Кросс. С плеч бродяги свисали замызганные меха, кое-как
перетянутые ремнями.
Дирк соображал, как получше вступить в разговор. Можно подойти,
хлопнуть по плечу и сказать: "Эй, приятель! Ну как тебе эта вечеринка?" Но
Дирк не был уверен, что это лучший способ.
Пока он думал, откуда ни возьмись появился орел. Шумно хлопая крыльями,
он уселся на стол около старого бродяги и стал воинственно на него
наступать - наверное, клянчил еду. Старик оторвал кусок мяса и протянул
орлу - ужасный хищник тут же склевал пищу прямо из рук.
Как все просто, подумал Дирк. Он нагнулся к столу, взял кусок мяса и
протянул птице. Та набросилась на Дирка, пытаясь вцепиться в горло. Дирк
яростно отбивался от дикой твари, махая шляпой, но цель была достигнута -
он привлек внимание старика.
- А-а, - сказал старик, прогнал орла и подвинулся, освобождая место
рядом. Не слишком любезное приглашение, но лучше, чем ничего. Дирк
вскарабкался на скамью.
- Спасибо, - сказал он тяжело дыша.
- Ага.
- Если вы помните, мы...
В этот момент раздался страшный грохот, эхом прокатившийся по
Вальгалле. Ударили в барабан - наверное, это был не совсем обычный
барабан, обычный бы никто не услышал в таком шуме.
Дирк поднял голову и прислушался, пытаясь определить источник звука. В
южном конце зала он увидел большой помост и какие-то смутные силуэты. Он
не мог как следует разглядеть происходящее - мешали тучи орлов и плотная
пелена испарений пиршества. Но у Дирка возникло ощущение, что те - на
помосте - здесь самые главные.
Один, подумал Дирк. Там вполне может быть Один. Прародитель. Отец Всех
Богов Асгарда.
Звуки разнузданной оргии разом стихли. Все замерли в ожидании. И
трубный глас разнесся по залу:
- Время близится. Великий Бог Тор назначил Час Поединка в Великом Зале
Вальгаллы. Я спрашиваю, где Тор?
В зале недоуменно перешептывались. Похоже, никто не знал, где Тор и
почему он вызвал всех, а сам не явился.
- Такой поступок - неслыханное оскорбление достоинства
Отца-Вседержителя. И если он не примет вызов до истечения назначенного
Часа, Тора ожидает страшная кара.
Снова раздался барабанный бой и повторился три раза, и зал погрузился в
испуганное молчание.
- Хм, вы спрашиваете, где Тор? Да он шляется с какой-то девчонкой, -
раздался откуда-то сверху глумливый голос.
Все зашушукались, раздались смешки - прерванное веселье понемногу
возобновилось.
- Предполагаю, что так оно и есть, - сказал Дирк.
- Ага.
Дирку казалось, что разговаривает сам с собой, и поэтому он никак не
ожидал услышать ответ старика.
- Это собрание Тор устроил?
- Ага.
- Невежливо не являться вовремя.
- Ага.
- Наверное, все очень огорчены?
- Пока свиней хватает - не очень.
- Свиней?
- Ага.
Дирк не сразу сообразил, что на это ответить.
- Ну да... - покорно пробормотал он.
- Тор - единственный, кого волнует что-то, кроме свиней, - сказал
старик. - Объявляет вызов, а дело довести до конца не умеет. Всегда так -
запутается, разъярится, натворит всяких глупостей, не знает потом, как
выпутаться и исправить содеянное, и его наказывают. А всех остальных
интересуют только свиньи. За этим и приходят.
- Ага. - Дирк понемногу усваивал новую технику ведения беседы и просто
поражался, сколь успешно ее можно применять. Он даже начал уважать
старика.
- Знаете, сколько камней в Уэльсе? - неожиданно спросил старик.
- Ага, - устало отреагировал Дирк, он не знал этой шутки.
- А я вот не знаю. Он никому не говорит. Сами, мол, считайте -
обижается и уходит.
- Ага. - Дирк счел шутку неудачной.
- А сегодня даже явиться не соизволил. Да я его не осуждаю. Просто
жалко, что он не пришел. Ведь, возможно, он прав.
- Ага.
Старик погрузился в молчание.
Дирк ждал.
- Ну да, - сказал Дирк, надеясь вызвать хоть какую-то реакцию.
Старик молчал.
- Э-э... Так, значит, вы считаете, что он, возможно, прав? - осторожно
попробовал Дирк еще раз.
- Ага.
- Так. Возможно, Тор прав. Все дело в этом.
- Ага.
- В чем прав? - Дирк наконец потерял терпение.
- Да во всем.
- Ага, - расстроенно отозвался Дирк, признав поражение.
- Для богов настали тяжелые времена, - мрачно заговорил старик. - Это
всем ясно. Даже тем, кого интересуют только свиньи - а таких большинство.
Когда чувствуешь себя никому не нужным, это всегда тяжело, даже когда
приступаешь в очередной свинье. Даже если ты бессмертен. Но все понемногу
смирились и воспринимают это как должное - все, кроме Тора. Так-то вот. А
теперь и он сдался. Даже не соизволил явиться. Не пожелал повеселиться с
нами и сразиться с жареной свиньей. И на вызов наплевал. Да-а...
- Ага, - сказал Дирк. - Так, значит, это Тор бросил вызов, - попытался
Дирк еще раз.
- Ага.
- Но почему?
- Ага.
У Дирка лопнуло терпение, и он набросился на старика.
- Я спрашиваю, почему Тор бросил вызов Одину?
Старик изумленно осмотрел его с ног до головы.
- Ты смертен?
- Ага, - раздраженно сказал Дирк. - Я смертен. Ну и какое это имеет
отношение к тому, что я пытаюсь выяснить?
- Как ты здесь очутился?
- Я пошел за вами. - Он вытащил из кармана мятую пачку сигарет, уже
пустую, и положил в стол. - Очень вам признателен.
Не самое лучшее объяснение, подумал Дирк, но за неимением другого...
- Ага. - Старик отвернулся.
- Почему Тор бросил вызов Одину?
- Ну какое тебе дело до всего этого? - сказал старик с нескрываемой
горечью. - Ты смертный. Что тебе наши проблемы? Ты уже получил долю. Ты и
тебе подобные.
- Что получил? Какую долю?
- Со сделки, - ответил бессмертный. - Контракта, который заключил Один,
- во всяком случае, так говорит Тор.
- Контракта? Какого контракта?
Похоже, старик начинал медленно разъяряться. Отблески костров Вальгаллы
зловеще плясали в глубине его глаз, когда он посмотрел на Дирка.
- Продажа, - мрачно произнес он. - Продажа бессмертной души.
- Что? - удивился Дирк. А ведь он рассматривал такую идею и отбросил
как совершенно невозможную. - Вы говорите, что человек продал ему свою
душу? Какой человек? Ничего не понимаю. Это лишено всякого смысла.
- Угу, это и не может иметь никакого смысла. Я сказал - бессмертная
душа. Тор говорит, что Один продал свою душу Человеку.
Дирк в ужасе на него уставился, а затем перевел взгляд на помост. Там
что-то происходило. Снова ударили в барабан, и снова все затихли. Но
второго и третьего удара не последовало. Видимо, произошло нечто
непредвиденное. На помосте обеспокоенно задвигались. К исходу назначенного
Часа нечто похожее на вызов, видимо, все-таки состоялось.
Дирк сидел, обхватив руками голову и раскачиваясь. Да, теперь многое
становилось понятным.
- Нет, не Человеку, - сказал он, - а одному человеку, вернее, двум -
мужчине и женщине. Адвокату и рекламному агенту. Как только я ее увидел,
так сразу понял, что это она во всем виновата. Но я даже не подозревал,
насколько я тогда был прав. - Он настойчиво обратился к старику. - Мне
нужно туда. Ради богов - помогите мне.
- О-о-ди-и-и-ин!!!
От яростного вопля Тора содрогнулись небеса. Тяжелые облака удивленно
исторгли несколько ударов грома. У Кейт зазвенело в ушах, и она побледнела
от страха.
- Тоу Рэг!!!
Он двумя руками швырнул молот о землю. Швырнул с такой силой, что молот
отскочил как мячик и взмыл в воздух футов на сто.
Тор подскочил вверх вслед за молотом, поймал его и опять с силой
швырнул о землю, снова поймал, когда молот отскочил от земли, бешено
завертевшись, и забросил в море. Потом Тор упал на землю и стал бешено
колотить по ней кулаками в яростном исступлении.
Молот летел над морем, постепенно снижаясь. Вот он коснулся воды,
погрузился на несколько дюймов и по воде прошла рябь. Молот разрезал
поверхность моря, как скальпель. Море волновалось, пенилось и бурлило. Но
вот молот приподнялся над водой и взлетел в воздух.
Тор вскочил на ноги и внимательно следил за полетом молота, но не
перестал бешено топать, как будто хотел устроить землетрясение. Как только
молот достиг высшей точки траектории, Тор опустил кулак вниз, и молот
ринулся вниз и врезался в море.
На море этот удар подействовал, как пощечина на истеричку - оно вмиг
затихло. А там, куда упал молот, взметнулся мощный столб воды, спустя
несколько мгновений оттуда вырвался молот, перекувырнулся, покружил
немного поблизости и радостно помчался к хозяину, как щенок, наигравшийся
вдосталь. Тор дотянулся до молота, ухватился за него и пролетел ярдов сто,
остановившись там, где земля помягче.
Приземлившись, Тор вскочил на ноги и стал раскручивать молот над
головой.
Тор выпустил молот, и молот упал в море, но на этот раз он полукругом
прорезал водную гладь, и море встало на дыбы, и стена воды с грохотом
покатилась к берегу и неистово обрушилась на скалу.
Молот вернулся к Тору, и он снова запустил его. Молот врезался в скалу,
и посыпались искры. Он отскочил немного и опять ринулся на скалу, высекая
искры, и так раз за разом молот бился и бился о скалы. Тор упал на колени
и колотил кулаком по земле каждый раз, когда молот ударялся о скалу. Из
скалы сыпались искры, удары молота становились все сильнее и яростнее, и
так продолжалось до тех пор, пока в облаках не сверкнула молния.
Небо недовольно зашевелилось, как зверь, потревоженный в своем логове.
Молот высекал все больше искр, и в небе вспыхивало все больше молний, и
уже сама земля задрожала.
Тор простер руки к небу и резко опустил их вниз. И опять он
оглушительно закричал, обращаясь к небесам.
- О-о-ди-и-ин!!!
От этого крика, казалось, небеса раскололись.
- Тоу Рэ-э-э-эг!!!
Тор бросился ничком на землю, и по сторонам разлетелись обломки скал,
которыми вполне можно было наполнить две вагонетки. Ярость росла, и его
била дрожь. С оглушающим треском край скалы отломился и начал медленно
сползать в море и наконец рухнул в бурлящий водоворот. Тор быстро
вскарабкался по скале, отломил кусок размером с концертный рояль и поднял
его над головой.
Все замерло на мгновение.
Тор зашвырнул обломок скалы в море.
И снова взял в руки молот.
- О-о-о-ди-и-ин!!! - взревел он.
Молот врезался в землю.
Земля исторгла поток воды, и сотряслись небеса. Молния стеной света
прошла по побережью и на несколько миль в округе стало светло как днем.
Грохотал гром, и небеса разверзлись, и дождь обрушился на землю. Тор
торжествующе стоял в потоках воды.
Вскоре неистовство стихии прекратилось. Просто лил дождь, обычный
хороший дождь. Облака словно стали чище, и сквозь них пробивались первые
лучики утреннего света.
Тор с трудом сдвинулся с места и подошел к Кейт, счищая с рук налипшую
грязь. Навстречу ему летел молот, и Тор его подхватил.
Кейт дрожала от потрясения и бессильной ярости.
- Что все это значит?
- Да ничего особенного. Мне просто нужно иногда как следует
разъяриться, - мирно ответил он.
Но так как Кейт явно не удовлетворил подобный ответ, то он добавил:
- Ну ведь может же бог хоть изредка показать, на что он способен.
Из плотной завесы дождя появилась сгорбленная фигурка Тсуливаенсис. Она
торопливо семенила к ним.
- Ой, какой же ты шалун, Тор. Несносный мальчишка, ну зачем так шуметь!
- ласково пожурила она своего любимца.
Но Тора уже не было с ними. Посмотрев, они подумали, что он вон та
маленькая точка, летящая на север по очистившемуся небу.
Синтия Дрейкот с отвращением наблюдала сцены внизу, в пиршественном
зале. Вальгалла веселилась вовсю.
- Как это гадко, - сказала она. - Я не желаю больше терпеть все это.
- Да тебе и не придется, дорогая, - успокоил Клив Дрейкот, обнимая ее
за плечи. - Именно сейчас все устраивается самым замечательным образом, и
эта проблема просто перестанет существовать. Обещаю тебе, я все улажу.
Поверь, все замечательно складывается. Мы получим то, что хотели. Знаешь,
милая, ты просто неотразима в этих очках. Они тебе так идут. Нет, правда.
Шикарные очки.
- Клив, ведь проблем вообще не должно было возникать. Ведь
договоренность такая - заключается определенная сделка, мы составляем
контракт - и все. С этой минуты нас больше ничего не должно волновать.
Хватит всей этой гадости, ее и так уже было слишком много. Единственное,
чего я хочу, так это приятной и спокойной жизни. Все эти проблемы мне ни к
чему.
- Ну, разумеется, дорогая. Так и будет. Все, что происходит, нам только
на руку. Все идет прекрасно. Лучше быть не может. Нарушение контракта
налицо. И теперь мы можем делать все, что хотим, - ведь теперь мы
освобождаемся от всех обязательств. Мы выходим из игры и получаем жизнь,
приятную во всех отношениях. И при этом все чисто. Ведь ты именно этого
хотела? Нет, в самом деле ничего лучше и пожелать нельзя. Поверь мне.
Синтия Дрейкот раздраженно передернула плечами.
- Так что там с новым... участником? Теперь с ним еще дело иметь.
Только этого нам и не хватало.
- Это так просто. Так просто. Послушай, это пустяк. Мы либо включаем
его в игру, либо нет. Мы все прямо сейчас и решим. Ну, купим ему
что-нибудь. Новое пальто. Или новый дом. Знаешь, сколько нам это будет
стоить? - Он очаровательно улыбнулся. - Да нисколько. Тебе даже не надо
думать об этом. Ха, да тебе не надо даже думать о том, что не надо
думать... Вот как это просто.
- Хм...
- Ладно, я сейчас приду.
И он направился в вестибюль дворца Отца Всех Богов Асгарда и всю дорогу
улыбался.
- Итак, мистер... - Он заглянул в визитную карточку. - Джентли. Вы,
видимо, собираетесь представлять интересы этих людей?
- Этих бессмертных богов, - уточнил Дирк.
- Ладно, богов, - сказал Дрейкот. - Прекрасно. Может, у вас это
получится лучше, чем у того мошенника, с кем мне сейчас приходится иметь
дело. А знаете, он очень любопытный тип, наш мистер Рэг. Весьма
любопытный. И к каким только ухищрениям он не прибегал, чтобы меня
запутать, - просто невероятно. Знаете, как я поступаю с подобными людьми?
Очень просто. Я их игнорирую. Я их просто не замечаю. Если он хочет играть
со мной в подобные игры, мухлевать и передергивать, придумывать сто
семнадцать подпунктов, чтобы меня одурачить и поймать на чем-нибудь, -
прекрасно, не буду ему мешать. Он тянет время. Ну и что. Время у меня
есть. У меня достаточно времени для таких, как мистер Рэг. А знаете
почему? Что самое в этом интересное? А самое интересное то, что он не
может составить контракт так, чтобы спасти свою шкуру. Это правда. И
знаете, что я вам скажу, - меня это очень даже устраивает. Он может
беситься сколько вздумается и болтать полную чушь, но ему очень скоро
надоест, и я поставлю его на место. Я составляю контракты в музыкальном
бизнесе. А эти парни просто мелкота. Примитивные дикари. Ну да вы сами
видите. Что о них вообще говорить? Дикий народ. Как индейцы. Они даже не
понимают, чем владеют. Да им просто повезло, что они не нарвались на
какого-нибудь жулика. Вы знаете, сколько стоит Америка? Сколько стоит вся
Америка? Не знаете, и я не знаю. А почему? А потому что сумма эта
настолько ничтожна, что, скажи вам кто-нибудь, сколько она стоит, вы бы
забыли через две минуты. А теперь смотрите, что получается. Я ведь
действительно выполняю свои обязательства. Я это обеспечиваю. Номер люкс в
Вудшедской клинике? Пожалуйста. Обслуживание по высшему разряду, питание,
безукоризненное белье. И все, заметьте, по высшему разряду. Все это стоит
не меньше, чем все Соединенные Штаты Америки, вместе взятые. Ну и что? Раз
ему нужно каждый день свежее белье - пожалуйста, он его получает. Да ради
Бога! Никаких проблем. Он это заслужил. Он может получить все белье, какое
только ему вздумается. Но меня пусть оставят в покое.
Теперь слушайте дальше. У этого малого очень приятная жизнь. Понимаете
- приятная жизнь. А ведь это как раз то, что нужно нам всем. И он получил
эту самую приятную жизнь. Но сам он не знал, как ее получить. Ни один из
этих парней не знал. Они совершенно беспомощны в современном мире. Им
приходится тяжело, и я всего лишь пытаюсь помочь. Вы даже представить себе
не можете, насколько они наивны. Да, да, именно наивны.
Синтия, моя жена - вы ее видели, - так вот Синтия - она замечательная,
она лучше всех. У нас с ней прекрасные отношения...
- У меня нет ни малейшего желания слушать, какие у вас отношения с
женой.
- Ладно. Все нормально. Я просто подумал, что вам было бы полезно
кое-что узнать. Но пусть будет так. Так вот - Синтия работает в рекламном
бизнесе. Вы это уже знаете. Она старший партнер в одном крупном агентстве.
Очень крупном. Несколько лет назад они проводили рекламную кампанию, и в
рекламном ролике некий актер играл роль бога. Этот бог рекламировал
какой-то безалкогольный напиток. А в это самое время Один влачит жалкое
существование. Он живет прямо на улице. Не может ничего понять, не знает,
куда себя деть и чем заняться. Он совершенно не приспособлен к этому миру.
Не имеет ни малейшего представления, как можно распорядиться своей силой и
могуществом здесь, в этом мире. И тут происходит самое невероятное - Один
видит рекламный ролик и думает: да ведь я и сам могу это делать, я ведь
все-таки бог. И за это можно получить деньги. Представляете, о какой сумме
идет речь. Гораздо меньшей, чем стоимость Соединенных Штатов. Неслыханно!
Один, Верховный Бог, имеющий неизмеримую власть над миром, думает: хорошо
бы удалось сняться в рекламном ролике про безалкогольные напитки и
заработать деньги. И этот бог пытается попасть на телевидение, чтобы
сняться в рекламном ролике. Наивность, конечно, потрясающая, но прошу
заметить - не последнюю роль здесь играет еще и жадность.
Короче говоря, он случайно попадает к Синтии. В то время Синтия -
скромная служащая рекламного агентства. Поначалу она не воспринимает его
всерьез, думает - мало ли тут психов шатается, но потом она замечает в нем
нечто совершенно необычное и просит меня прийти взглянуть. И что же? До
нас внезапно доходит, что он настоящий. Самый настоящий бог, со всеми
соответствующими способностями, какие обычно бывают у богов. И не просто
какой-то там бог, а самый главный. Все остальные боги должны его
слушаться. И он хочет сняться в рекламном ролике. Вы только представьте
себе! В рекламном ролике! Мы были просто ошеломлены. Неужели этот малый не
осознает, что можно сделать, обладая таким могуществом? Видимо, нет.
Должен признаться, что мы никогда не встречали ничего более
поразительного. Синтия и я, мы всегда знали, что мы особенные люди, и
поэтому с нами обязательно произойдет нечто необыкновенное. И вот,
пожалуйста, произошло. Но мы совсем не жадные. Нам вовсе не нужны вся
власть и все богатство. То есть я хочу сказать, что нам не нужно обладание
всем миром. Этим проклятым миром. Разумеется, мы бы могли завладеть всем
миром, если бы захотели. Но кому нужно владеть всем миром? Лишние хлопоты.
Нам вовсе не нужно сверхъестественное богатство. Все эти армии нотариусов
и бухгалтеров. Кстати, я сам адвокат. Ладно. В конце концов можно нанять
людей, чтобы руководить всеми этими нотариусами и бухгалтерами и не
заниматься этим самому. Но что это дает? Станет еще больше нотариусов и
бухгалтеров. Их и так немало. Не нужно нам это. И тогда у меня возникает
идея. Вот вы, к примеру, покупаете очень большую собственность, а потом
просто распродаете лишнее. Но при этом у вас остается только то, что вам
нужно. А множество других людей получает то, что нужно им. Но они получают
это от вас, они обязаны вам и всегда это помнят. А помнят потому, что
подписывают контракт, где все написано - чем и насколько они вам обязаны.
И деньги текут обратно к вам, и вы оплачиваете очень дорогостоящее
Немного погодя со стоянки у станции, Сент-Пэнкрас тихо выехал "БМВ"
темно-синего цвета и покатил по тихим улицам.
Дирк Джентли надел шляпу и простился со своим недавно обретенным
клиентом, который сказал, что желал бы сейчас побыть один или может
обратиться в крысу или во что-нибудь подобное.
Он закрыл огромные двери и вышел на балкон, глядя оттуда вниз, на
сводчатый зал Вальгаллы - место сбора богов и легендарных воинов. Как раз
сейчас немногие оставшиеся покидали зал, и уходили, видимо, затем, чтобы
присоединиться к остальным на станции Сент-Пэнкрас. Дирк еще немного
постоял на балконе, не в силах оторвать взгляд от покинутого зала, где на
месте пиршественных костров тлели кучки золы.
Неуловимое движение - и вот он, как и остальные, уже в другом измерении
- в холодном, продуваемом всеми ветрами коридоре Гранд-отеля. Отсюда ему
было хорошо видно, как последние участники пира выходили со станции на
холодные лондонские улицы, чтобы лечь спать на лавках, для этого вовсе не
предназначенных.
Дирк попытался найти выход из заброшенного отеля, что оказалось не
так-то просто, учитывая лабиринтную систему планировки и полную темноту.
Наконец он наткнулся на длинную винтовую лестницу, которая привела к
арочному входу в отель, украшенному драконами, грифонами и орнаментами.
Уже многие годы главный вход был закрыт, и Дирку пришлось углубиться в
узкий коридор, который и вывел его к черному ходу, охраняемому неким
странным существом, напоминающим расплывчатое пятно. Оно потребовало у
Дирка объяснений, как ему удалось проникнуть в отель. Но ни одно из
объяснений его не удовлетворило. И в конце концов он просто выпустил
Дирка, так как навряд ли мог поступить иначе.
Выйдя из отеля, Дирк попал в кассовый зал станции, а уж оттуда вышел на
саму станцию. Он немного постоял, озираясь кругом, потом направился к
главному входу и спустился по ступеням на улицу Сент-Пэнкрас. А оказавшись
на улице, он был настолько потрясен очередным нападением орла, что
споткнулся и попал под первый утренний мотоцикл, развозивший почту.
С жутким грохотом Тор вломился в Вальгаллу, вознамерясь объявить во
всеуслышание, что он попал в Норвегию и нашел контракт Одина в скале, но
объявлять от этом событии было некому.
- Здесь никого нет.
Он тяжело опустился на лавку, неприятно пораженный этим открытием.
- А почему... - начала Кейт.
- Ну, что же, попробуем пойти в его покои, - сказал Тор, забросил молот
на балкон и подтянулся на молоте, захватив с собой Кейт.
Он решительно шествовал к покоям Одина, игнорируя протесты, просьбы и
проклятия Кейт.
- Он должен быть здесь, - гневно бормотал Тор, волоча за собой молот.
- А почему...
- Сейчас мы пройдем границу миров, - сказал он и Подхватил Кейт. Они
преодолели границу и оказались в большом гостиничном люксе.
На полу мусор и ветхие коврики, окна заросли многолетней грязью. Везде
голубиный помет, краска на стенах облупилась.
Посреди номера стояла больничная каталка, и на свежайшем белье возлежал
дряхлый старик. Из его единственного глаза катились слезы.
- Я нашел твой контракт, подонок, - возмущался Тор, тыча контракт ему в
лицо. - Тот самый договор. Ты продал нашу силу. Какому-то адвокатишке и
агенту по рекламе, и еще куче разных людишек. Ты украл нашу силу и
могущество! Но тебе не удалось забрать всю мою силу, у меня ее слишком
много. Но ты добился своего, я больше не мог как следует владеть собой, я
заболел от смятения и растерянности, а стоило мне разъяриться, как я
творил всякие глупости. Ты делал все, чтобы помешать мне добраться до
Норвегии, потому что знал - я найду это! Ты и твой гнусный карлик Тоу Рэг.
Ты столько лет оскорблял меня, и...
- Да, да, все это известно, - сказал Один.
- Так... хорош, нечего сказать...
- Тор! - вмешалась Кейт.
- Теперь с этим покончено! - дико заорал Тор.
- Да, я понимаю...
- Я нашел это место и смог дать волю гневу. Я разбушевался и устроил
славную бурю. Теперь я в прекрасной форме. Для начала я порву вот это!
Он скомкал контракт и порвал его на мелкие кусочки, а потом испепелил
взглядом.
- Тор, - укоризненно взывала Кейт.
- Ты строил козни, думал, я испугаюсь и перестану давать волю гневу -
но теперь я все исправлю. Бедную девушку в аэропорту ты превратил в
автомат кока-колы. Хоп! И вот он снова превратился в девушку! А реактивный
истребитель, который должен был сбить меня по дороге в Норвегию! Раз! Все
в порядке! Вот он. Видишь, я снова в форме, и у меня все получается, я все
могу!
- Моя настольная лампа, - тихонько напомнила Кейт.
- И настольная лампа Кейт! Она снова стала лампой, а не несчастным
котенком! Хоп! Готово. Как я сказал - так и будет. А что там за шум?
- Тор, мне кажется, с твоим отцом что-то случилось.
- Ну, еще бы... Что с тобой, отец?
- Как я был глуп! - плача, причитал Один. - Сколько дурного я натворил,
сколько во мне было злобы...
- Вот и я так думаю, - сказал Тор и присел на край каталки. - Ну и что
теперь делать будем?
- Я не знаю, смогу ли я жить без постельного белья, сестры Бейли и... Я
все живу и живу, все это длится так долго, так бесконечно долго, я уже так
стар, так стар... Тоу Рэг мне говорит, чтобы я убил тебя. Но лучше будет,
если я убью себя. О, Тор...
- Ах вот как. Мне все ясно. Уж не знаю, что теперь делать. Может,
разнести все в пух и прах? Вообще все?
- Тор...
- Да, в чем дело?
- Тор, я, кажется, придумала. Придумала, как это устроить с "Вудшедом"
и твоим отцом, - сказала Кейт.
- Да ну? И как же?
- Я скажу, но только с одним условием.
- Ну и что за условие?
- Ты мне скажешь, сколько камней в Уэльсе.
- Что? - в бешенстве заорал Тор. - Я убил на это столько лет своей
жизни! Мне дорого стоило узнать это!
Кейт пожала плечами.
- Ни за что! Все что угодно, но только не это! Но ведь я уже говорил
тебе раньше, - добавил он угрюмо.
- Нет, не говорил.
- Нет, говорил. Я сказал, что сбился со счета где-то посередине
Глэморгана. Сама подумай, ведь не начинать же было считать заново? Вот
так-то.
По запутанным тропинкам к северо-востоку от Вальгаллы пробирались двое:
один - огромный, глупый, страшный, зеленоглазый и с косой, которая мешала
двигаться; второй - очень маленький, оседлал первого и все время понукал и
торопил, что тоже не способствовало быстроте продвижения.
Наконец они добрались до приземистого строения и ворвались внутрь,
требуя немедленно дать им лошадей. Появился старый конюх, видимо, странная
парочка была ему хорошо знакома. До него уже дошел слух об их позоре, и
конюх не имел ни малейшего желания оказывать им содействие. Взмах косы -
голова конюха подскочила, а тело обиженно дернулось назад, закачалось и
грохнулось оземь. Голова откатилась в сено.
Разбойники запрягли в повозку лошадей и выехали на большую дорогу.
Примерно милю они промчались до весь опор. Тоу Рэг неистово хлестал
лошадей, и поначалу те бежали довольно резво. Но через несколько минут
лошади замедлили бег и тревожно зафыркали, озираясь по сторонам. Тоу Рэг
нещадно бил их кнутом, но тщетно - несчастные животные беспокоились все
сильнее и наконец полностью вышли из-под контроля, перевернули повозку и
вывалили седоков на землю.
Тоу Рэг вскочил на ноги и принялся орать на перепуганных животных, но
тут он краем глаза заметил то, что их так встревожило.
Впрочем, он не увидел ничего особенно устрашающего - на обочине, на
куче мусора, лежал белый металлический ящик и урчал.
Лошади пытались обогнуть странный предмет, но запутались в упряжи.
- Что бы это ни было - немедленно уничтожить! - приказал Тоу Рэг
зеленоглазому чудищу.
Чудище вытащило косу, взобралось на кучу мусора к белому урчащему ящику
и пнуло его ногой. Ящик возмущенно заверещал. Разбойник поднатужился и
спихнул ящик вниз. Тот съехал примерно на фут, потом перекувырнулся и
шмякнулся на землю. Мгновение он лежал неподвижно, а потом дверца
распахнулась. Лошади дико заржали.
Тоу Рэг и чудище осторожно приблизились, но в ужасе отпрянули - из
ящика вырвался великий и могучий новый бог.
На следующий день в приятном удалении от вышеописанных событий и в
столь же приятном удалении от назойливых солнечных лучей, льющихся сквозь
высокое окно, в белоснежной постели возлежал почтенный одноглазый старик.
На полу у кровати небрежно валялась газета, брошенная пару минут назад.
Старик уже проснулся, но явно не обрадовался пробуждению. Его слабые
холеные руки покоились на чистых простынях и едва заметно дрожали.
Имя его произносили по-разному - как господин Одвин, или Водан, или
Один. Он был - вернее он есть - бог и, кроме того, смущенный и
встревоженный бог.
Он был смущен и встревожен, потому что прочел в газетах сообщение, что
другой бог съехал с катушек и учинил безобразие. Конечно, газеты так не
написали. Там просто говорилось, что реактивный истребитель, бесследно
исчезнувший недели две назад, вылетел из одного дома в Северном Лондоне,
который явно не был приспособлен для размещения подобных предметов. У
истребителя отвалились оба крыла, он стал стремительно падать и разбился
на автостраде. Пилоту удалось спастись - он выпрыгнул еще до падения
самолета и отделался легкими ушибами. Он остался цел и невредим, только
все время бормотал нечто несуразное о странных мужчинах с молотами,
которые якобы летают над Северным морем.
По счастью, катастрофа произошла в такое время, когда дороги пустынны,
и если не считать повреждений, нанесенных материальным объектам, обошлось
без жертв, если не считать двух неопознанных пассажиров темно-синего
"БМВ", то есть предположительно темно-синего и предположительно "БМВ", так
как после катастрофы это нельзя было утверждать с полной уверенностью.
Старик чувствовал себя таким усталым, что ему не хотелось думать обо
всем этом, равно как и о событиях прошлого вечера, ни о чем, кроме
белоснежных простыней.
Американская девушка Кейт вошла к его палату. Но он не хотел с ней
говорить, он хотел, чтобы его не трогали и дали спокойно заснуть. Она
пришла сообщить, что все улажено. Она также поздравила его с повышенным
давлением и повышенным уровнем холестерина в крови - или что-то в этом
роде. Она объяснила, что именно поэтому клиника просто счастлива считать
его пожизненным пациентом, если он завещает им после смерти свое
имущество. Они даже не особенно интересовались стоимостью имущества,
поскольку его явно будет достаточно на покрытие расходов по содержанию в
клинике, судя по всему - не слишком долгое.
Кейт, видимо, ожидала, что сообщение его обрадует, поэтому он любезно
кивнул и пробормотал какие-то слова благодарности и почувствовал, что
уплывает в царство сна.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
В то же самое время в другой больнице проснулся Дирк Джентли - весь в
ушибах, ссадинах и со сломанной ногой. Когда его привезли в больницу, то
никто не поверил, что телесные повреждения он получил в результате
столкновения с орлом, и что наезд курьерского мотоцикла оказал на него
скорее успокаивающее действие, так как он смог после этого некоторое время
спокойно полежать на земле.
Он все утро спал, и его мучили кошмары. В этих кошмарах Тоу Рэг и
зеленоглазое чудище с косой удирали из Вальгаллы, и на пути им встретился
новый Бог Греха, выскочивший из ящика, очень напоминающего его старый
холодильник, и этот бог их уничтожил.
Он с облегчением пробудился от этих кошмаров, услышав веселое
приветствие.
- А, это ты? Ты стащил мою книжку.
Он открыл глаза и увидел Салли Миллз, которая столь жестоко обошлась с
ним в кафе.
- Я рада, что ты решил наконец последовать моему совету и заняться
своим носом, - сказала она. - Долго же ты сюда добирался. Ты нашел ту
девушку? А знаешь, ведь ты лежишь на ее кровати. Да, если ее увидишь,
передай ей пиццу. Пицца немного остыла, конечно, но курьер сказал, что
девушка очень настойчиво требовала, чтобы ей непременно доставили пиццу. Я
совсем не сержусь, что ты стащил мою книжку. Сама не знаю, зачем их
покупаю, но ведь все покупают. Мне говорили, что автор вступил в сговор с
дьяволом или что-то в этом роде. Наверное, чепуха, а я слышала об этом
писателе еще одну забавную историю. О цыплятах, которых он требовал
приносить в номер, и они потом бесследно исчезали. Так вот, я тут
познакомилась с одним человеком, который знает, в чем фокус. Он сам лично
вытаскивал этих самых цыплят из гостиничных номеров. Тайно, конечно,
именно за это ему и платили. А Говарду Беллу это понадобилось для того,
чтобы казаться демонической личностью, тогда все будут покупать его
книжки. Но тебе, наверно, надоело уже слушать мою болтовню, а если и не
надоело, то мне все равно давно пора заняться другими делами. Старшая
сестра говорит; что к вечеру тебя, наверное, выпишут и ты сможешь поехать
домой. Ну ладно, надеюсь, тебе уже лучше, тут вот пара газет, можешь
почитать.
Дирк взял газеты, страшно довольный, что его наконец оставили в покое.
Сначала он решил посмотреть, что ему может сказать "Великий Заганза". И
"Великий Заганза" сказал: "Ты страшно толстый и глупый и носишь такую
дурацкую шляпу, что тебе должно быть стыдно".
Он выругался и решил посмотреть, какой гороскоп предлагает другая
газета.
Там говорилось: "Сегодня день наслаждения домашними удобствами".
Да, подумал он, хорошо бы вернуться домой. И хорошо, что он избавился
от старого холодильника и вступил во владение новой, шикарной моделью,
которая дожидается на кухне.
Еще оставалось придумать, как быть с орлом, но с этим можно и
подождать.
Дирк взглянул на первую страницу - нет ли каких интересных новостей.
Закладка в соц.сетях
