Жанр: Детектив
Инспектор Лосев 1-5.
...ежду двумя домами притулилась маленькая
сапожная мастерская. Это, видимо, просто заброшенная, глубокая подворотня,
приспособленная под мастерскую. Весь проем подворотни заколочен досками,
оставлена только узкая дверца и маленькое оконце, в котором выставлено
несколько мужских и женских туфель. Нет даже вывески, и так, видимо, все
ясно.
Давуд толкает дверку, и мы входим в тесное помещение. Невысокий дощатый
барьер делит его на две части. За барьером на низенькой скамеечке сидит
мастер, я не сразу могу его разглядеть в кажущейся после дневного света
полутьме, царящей здесь Вижу худощавую, согнутую фигуру и неестественно
отставленную в сторону ногу под черным сатиновым фартуком. Возле него на
низком, грубом ящике разложены инструменты, вокруг лежат старые ботинки,
женские туфли, сапоги, разбросаны обрезки кожи, стоят какие-то банки,
металлические коробочки. В нос бьет терпкий, острый запах кожи, лака,
клея, табака. С потолка прямо к глазам мастера спускается лампочка под
железным, в виде конуса, абажуром. Больше освещения тут нет, и мастерская
погружена в полумрак. Глаза не сразу привыкают к нему.
Когда мы входим и облокачиваемся на барьер, сапожник поднимает голову, и я
постепенно различаю узкое, небритое, бледное лицо, темноватые круги под
глазами, а сами глаза дерзкие и умные, но хитрости и тем более коварства я
в них не замечаю.
- Здравствуй, Сережа, - улыбаясь, говорит Давуд и протягивает через барьер
руку.
Хромой, прежде чем пожать ее, вытирает свою о фартук.
- Здравствуй, Давуд.
В резком его голосе чувствуется теплота.
- Жалобы есть? - спрашивает Давуд.
- Не кашляю, - в ответ сдержанно усмехается Хромой.
Это, видно, стало у них ритуалом при встрече.
- Слушай, Сережа, - уже серьезно говорит Давуд. - Я тебя, дорогой, никогда
ни о чем не просил. Так или не так, а?
- Так, - спокойно подтверждает Хромой.
- А теперь вот хочу попросить. Очень нужно, понимаешь.
- Проси, - тем же тоном произносит Хромой.
- Вот, гляди, - Давуд кладет руку мне на плечо. - Это мой друг. Приехал из
Москвы. Верь ему, как мне, понимаешь?
- Понимаю, - кивает Хромой, внимательно вглядываясь в меня.
- Так вот. Крепко ему помоги. Изо всех сил помоги. Он тебе сам все
расскажет, что надо. Зовут Виталий. Ну, знакомьтесь, пожалуйста.
Мы с Хромым пожимаем друг другу руки.
Давуд смотрит на часы и объявляет:
- Перерыв на обед, пожалуйста. Я ухожу, вы разговаривайте В семнадцать
часов я тебя жду, Виталий, а?
Я киваю, и Давуд, приветственно взмахнув рукой, уходит.
Хромой с усилием поднимается со своей скамеечки и, сильно припадая на одну
ногу, выходит из-за барьера.
- Серьезная беседа не терпит суеты, - говорит он. - Пусть будет второй
перерыв на обед. Все равно работы ни хрена нет.
Он запирает дверь на длинный засов, потом выставляет в оконце табличку с
надписью: "Перерыв на обед".
- Прошу в мои апартаменты, - шутливо произносит он.
Я захожу за барьер. Хромой толкает заднюю дверцу, и мы оказываемся в
темной и, как видно, просторной комнате. У двери Хромой щелкает
выключателем. Вспыхивает посреди комнаты лампочка под розовым прогорелым
абажуром. Я оглядываюсь Под лампочкой стоит старенький стол, покрытый
клеенкой, возле него несколько стульев, в стороне прислонился к стене
какой-то допотопный буфет со стеклянными дверцами, а в углу на четырех
чурбачках установлен матрац, застеленный старыми одеялами, с двумя
цветными подушками в изголовье. На стене возле буфета висят какие-то вещи.
- Здесь живешь? - оглядываясь, спрашиваю я.
- Когда домой идти неохота, - отвечает Хромой и неожиданно добавляет: -
Или когда идти опасаюсь.
- И так, значит, бывает?
- Бывает, - просто отвечает Хромой. - Все в жизни бывает. Да ты садись.
Мы подсаживаемся к столу.
- А здесь оставаться не страшновато? - снова спрашиваю я.
- Здесь-то? Не-а. И потом, здесь у меня еще два выхода предусмотрены, - он
кивает на дальний, плохо освещенный угол комнаты. - Один - во двор, а
второй - в подъезд соседнего дома, под лестницу, его там и не видно. Так
что уйти всегда можно.
- Если только в подъезде и во дворе не будут ждать.
- Ну, тут уж целый взвод нужен, - усмехается Хромой. - Столько никогда не
набирается. А потом, никто про эти выходы не знает. Тебе только и говорю,
раз ты Давуду друг.
- Что ж, на доверие положено отвечать доверием, - говорю я. - Курить можно
у тебя тут?
- Можно. Мы не в ресторане.
- А в ресторане разве нельзя? - удивленно спрашиваю я.
- Ага. Ни в одном. У нас город некурящих. Нигде курить нельзя. Ни в кино,
ни в театре, ни на пляже. В газете даже объявляли.
- Ай, ай, - я качаю головой. - Знал бы... впрочем, все равно приехал бы.
Серьезное дело привело. Вот слушай, - я закуриваю. - В Москве убит
человек. Из вашего города приехал. Фамилия Семанский, зовут Гвимар
Иванович. Был здесь директором магазина. Не знаешь такого?
- Не-а, - качает головой Хромой, боком пристраиваясь на стуле.
- Убили ваши, - продолжаю я. - Чума и Леха. Их знаешь?
- Этих знаю, - ровным голосом произносит Хромой и тоже тянется за
сигаретой, а мне показалось, он не курит.
- Так вот, Чума арестован, Леха погиб.
- Лучше бы наоборот.
- Это точно, - соглашаюсь я. - Но так уж судьба распорядилась. Только вот
что пока не ясно: за что убили-то. Они там, в Москве, крупную квартирную
кражу залепили. И вроде бы этот самый Семанский им подвод к ней дал. А
потом, я так полагаю, что-то они не поделили.
- А Чума хоть что говорит?
- Пока ничего не говорит. Он заговорит, если крепко его прижать. Но вот
Леха погиб. Теперь Чума постарается все на него свалить. И больше
прижимать его пока нечем. Вдвоем они это убийство совершили. Но, скорей
всего, приказал третий.
Хромой слушает напряженно, забывая даже про сигарету. Он весь как-то
съежился на стуле, подобрался, будто хочет прыгнуть куда-то, и только
отброшенная в сторону искалеченная нога, как подбитое крыло птицы,
разрушает это ощущение. Что-то особое, личное чувствую я в этом
напряженном его внимании.
- Ты такого Льва Игнатьевича, случайно, не знаешь? - спрашиваю я.
- Не-а. Это все не наша бражка. У нас другой народец, - усмехается Хромой,
затягиваясь наконец сигаретой. - Но... тут есть одно обстоятельство.
Я уже успел заметить, что выражается Хромой иной раз как-то необычно,
слишком, я бы сказал, культурно. Странно. Отпетый вроде бы блатняга с
двумя судимостями, а такой вдруг язык, откуда бы ему, спрашивается,
взяться. Это - или семья, или образование, больше взяться неоткуда.
- Какое обстоятельство? - спрашиваю я.
- Я этих двоих знаю как облупленных. Особенно Чуму. У меня с ним инцидент
был еще там... - Хромой неопределенно машет рукой. - Так вот, квартирные
кражи им никогда не светили. Это не их ума специальность. И вообще они уже
больше года на дела не ходят. А грошей, между прочим, у каждого из них
навалом. Вот кое-кто и толкует, будто они в няньки нанялись. Понял?
- К кому?
- Никто не знает. Темнят. Или теперь уже об этом в прошедшем времени
говорить надо? Темнили, значит.
- А узнать можно?
- Попробовать можно.
- Попробуй. Ты ведь многих тут знаешь?
- Больше чем надо.
- И врагов, значит, тоже нажил?
- Тоже больше чем надо.
- Почему же так получилось?
- Расходимся во взглядах, - чуть заметно усмехается Хромой, не поднимая
глаз. - Я кодлу не терплю. И на дела в жизни не ходил. Ну, это мне
простить не хотят. Они меня за это и из родного города выдавили. А потом и
здесь узнали. Спасибо Чуме. Так что отношения у меня здесь пестрые, с кем
как.
- И друзья есть?
- Не без того. Оборону держим.
- Когда Давуд в драку влез, это они счета с тобой сводили?
- Если хочешь знать, Давуд меня дважды от смерти спас. Или они меня
ножичком писанули бы и я копыта откинул, или же я их, и тогда мне тоже
была бы хана... - Глаза Хромого сужаются, и в них появляется холодная и
злая решимость. - Я ножичком совать тоже умею, не дай бог как. И ножичек у
меня имеется... Ногу вот компенсирую. Не гнется она у меня, видишь?
Разбили железным прутом в хорошем разговоре одном.
- Расскажи.
- Потом как-нибудь. Не будем спешить. И помни, - сурово предупреждает
Хромой. - Меня нигде не называй. Мало кто тебе встретится.
- Знаю.
- Приходи завтра вечером, как стемнеет. Но до шести. Может, чего уже буду
знать. Один человек утречком должен ко мне заскочить.
- Ладно, - киваю я и смотрю на часы. - Пойду пока.
Я поднимаюсь. Вслед за мной сползает со стула и Хромой.
Мы снова выходим в мастерскую. Здесь по-прежнему горит свет и плотная
занавеска натянута на окошко. Я и не заметил, как это проделал Хромой.
Обращаю, однако внимание, что Хромой не выпускает меня через свои запасные
выходы. Правильно. Так я обычный заказчик, а так, если бы кто-нибудь
заметил меня случайно, я уже какой-то секретный посетитель, которого
Хромой опасается принимать открыто. При этом, правда, я, оказывается, не
учитываю одной небольшой подробности.
Итак, проходим через мастерскую к двери, я жму Хромому руку и выхожу на
темную и пустынную набережную. С шумом ухают где-то рядом невидимые волны,
с рокотом откатываются и снова бьют в каменную стенку набережной. Соленая
водяная пыль по-прежнему висит в воздухе, и лицо сразу становится мокрым
от нее.
Я еще толком не успеваю сориентироваться, в какую сторону мне следует
идти, как вокруг меня внезапно возникает из темноты несколько парней.
- У Хромого был? - угрожающе спрашивает один из них.
- Ну, был, - отвечаю я. - Он и в самом деле хромой.
- Зачем приходил?
- Да вот хотел узнать, не шьет ли ботинки, а он только старые чинит.
- Заливаешь, сучонок, - зло смеется другой парень за моим плечом. - Такие
лбы за этим к Хромому не ходят. Лучше говори, пока ежиком не пощупали.
Зачем он дверь запер, а? Чтобы примерять не мешали?
И парни довольно гогочут. Их, кажется, четверо или пятеро. Многовато.
- Так он сказал, что работу закончил, - чуть помедлив, говорю я. - Сказал,
что до шести только работает.
- Точно. Он до шести работает, - подтверждает один из парней.
- Ладно вам, ребята, - добродушно говорю я. - Первый день в городе, и уже
такие разговоры. Да плевал я на этого хромого.
К сожалению, я не могу как следует разглядеть их лиц. Впрочем, и они меня
тоже, значит, не разглядят и не запомнят. Вот только по росту смогут
узнать. Довелось же так вымахать, черт возьми! Сыщик ничем не должен
бросаться в глаза. А я... Впрочем, один из парней, кажется, под стать мне.
- Ну, топай на первый раз, - решает наконец кто-то из них. - Второй раз
гляди не попадайся. В море кинем, сучонок.
И вся компания тут же растворяется в темноте, словно ее и не было.
Да, малоприятная встреча. Хорошо еще, если случайная. А если нет? Тогда,
выходит, что-то они снова готовят и Хромого следует предупредить. В обиду
давать я его не хочу. Этот парень мне понравился. Да и сведения его очень
важны. Видимо, и в самом деле какую-то хлебную работенку нашли себе два
моих приятеля, Леха и Чума. Очень это интересно уточнить.
В управление я прихожу с опозданием. Но Давуд меня ждет. Я ему подробно
рассказываю о том, что сообщил мне Хромой, о неприятной встрече на
набережной и о всех своих соображениях по этому поводу. Давуд со мной
согласен. Мы решаем, что Хромого следует предупредить. И пусть он нам
расскажет, что тут и почему заваривается, пусть доверится нам. Мы все-таки
кое в чем поопытней его и поумелее тоже.
Остаток вечера мы с Давудом проводим у меня в гостинице, ужинаем вместе и
составляем подробный план на завтра.
Утром, однако, выясняется, что план придется менять. Третий, самый,
очевидно, интересный из Ермаковых, Иван Спиридонович, директор
плодоовощной базы, заболел и три дня как находится в больнице. Да, со
знакомством придется повременить.
И я отправляюсь к матери и сестре Лехи. Живут они вместе. Сестра была
замужем и развелась. Работает бухгалтером в магазине, где директором был
Семанский, а теперь у нее директор некий Георгий Иванович Шпринц. Обе
женщины, и мать, и сестра, даже видеть Леху не желают. Они ничего о нем не
знают, ни о его делах, ни о его знакомых. А мне как раз и нужны его связи,
его знакомства. Пожалуй, одну только ниточку здесь можно будет проверить:
- Леха - Семанский. Знали они друг друга? А если знали, то как
познакомились, какие отношения между ними возникли? И еще будет хорошо,
если удастся узнать у Лехиной сестры - ее зовут Лидия Васильевна - что-то
о самом Семанском, о его связях и всяких там комбинациях, о которых
говорил Окаемов. Впрочем, в таких комбинациях, наверное, должен быть
замешан и бухгалтер. Но Окаемов о Лидии Васильевне, однако, ничего не
сказал.
Все это я обдумываю по дороге, пока ищу нужную мне улицу. Проще, конечно,
было бы просто взять в управлении машину, она бы быстренько доставила меня
по нужному адресу. Но я люблю не ездить, а ходить по незнакомому городу,
это не только интересно, но и полезно, и не для здоровья, а для дела.
Всегда надо как можно лучше знать место, где предстоит действовать, район
боя, так сказать, причем в нашем деле бой может возникнуть в любой момент
и в самом прямом смысле слова.
В конце концов, после многих расспросов, охотно воспользовавшись даже, по
совету прохожих, двумя-тремя проходными дворами, я выхожу наконец на
нужную мне улицу. Она, кстати, оказывается недалеко от той, по которой мы
шли вчера с Давудом, направляясь к рынку. Таким образом, этот район города
я в результате уже неплохо знаю. У меня выработалась отличная память на
всякие городские пути-дороги, закоулки, дворы, дома, маршруты автобусов,
троллейбусов, трамваев. Никогда раньше, до работы в уголовном розыске, я
не в состоянии был все это запомнить. Удивительная вещь - человеческая
память. Кроме природных ее особенностей у каждого человека, ее можно еще и
развить, причем в любом требуемом направлении. Я в этом сам убедился. Ведь
я стал запоминать не только улицы и дворы, я научился, например,
удивительнейшим образом запоминать лица, иной раз сначала вообразив их
себе по приметам, а потом уже запомнив - это ведь еще труднее.
Но вот наконец и нужный мне дом восемь. Он трехэтажный, старый, с
открытыми галереями со стороны двора. На галереи выходят двери и окна всех
квартир, тут же полощется на веревках белье.
Я в полутьме поднимаюсь по скрипучей деревянной лестнице и выхожу на
галерею второго этажа. Там находится нужная мне квартира. На звонок долго
не открывают. За это время меня успевают рассмотреть, кажется, из всех
квартир, мимо которых я прошел. Уйма любопытных женщин живет в этом доме.
Наконец дверь открывается. На пороге стоит маленькая, худенькая старушка в
темном платке на плечах и теплых домашних туфлях. Просто не верится, что у
нее мог быть такой огромный сын, как Леха. На гладком, розовом лице ее
слезятся сильно увеличенные толстыми стеклами очков бесцветные глаза.
Серебристо-седые пушистые волосы собраны в небольшой пучок на затылке.
Словом, на вид добрая и вполне симпатичная старушка.
- Здравствуйте, Пелагея Яковлевна, - говорю я и чувствую, что меня слушает
не только она, но, по крайней мере, еще две старушки из двух соседних
квартир.
Кажется, это чувствует и сама Пелагея Яковлевна и потому торопливо и очень
громко говорит мне:
- Здравствуй, голубчик, здравствуй. Ну, проходи, чего стал?
Голос у нее скрипучий, резкий, с неожиданными командирскими интонациями,
словно от частых криков и ссор.
Я миную темноватую переднюю, где поспешно снимаю пальто и кепку, и
оказываюсь в скромной, чистой комнате, по виду столовой. Посередине стоит
квадратный стол под цветастой скатертью, на нем глиняная вазочка без
цветов, у стены - буфет с посудой, у другой - диван с очень пестрой
обивкой, мягкие стулья вокруг стола, какая-то картинка и две-три
фотографии в рамке на стене. Словом, самая обычная обстановка.
Старушка указывает мне на стул и тяжело опускается на другой.
- Дочка-то на работе? - сочувственно спрашиваю я.
- Лидка? На бюллетень, дура, встала. Надумала! Вот уже, считай, четвертый
час в поликлинике трется. Очередища. Домой приползет больней, чем была.
Наша-то доктурша уволилась. Ну, и все подарки, ясное дело, прахом пошли.
Теперь новую обхаживай. Халаты ей дари, то да се.
- Какие халаты?
- "Какие, какие"! - недовольно скрипит старуха. - Известно какие.
Докторские. У Лидки в магазине бывают. Особые какие-то. Да нешто одними
халатами нонче обойдется? Я Лидке-то еще прошлый раз говорила: "Не слазь с
бюлетня. Сиди, пока держат". Нет, убежала. Ну, и вот обратно. А теперича
уже при чужой болеть-то. Ох, нешто они кого слушают... - Старуха умолкает
и пристально смотрит на меня, потом вдруг сердито спрашивает: - Ну, с чем
пришел, бессовестный? Чего тебе еще надо?
Я, опешив от неожиданности, не знаю, что ей ответить, и, на всякий случай
виновато опустив голову, молчу. Старуха, однако, мое молчание
истолковывает по-своему и все так же сердито продолжает:
- Прошлый раз я тебе чего сказала, забыл? Ленька сюда ни ногой, понял? Как
в тюрьму через тебя попал, так все. И твои бесстыжие глаза еще смотреть на
меня могут? Сына ты у меня отнял, погубитель! Глаза все за него
выплакала... А ты еще... вот...
Голос ее прерывается от сдерживаемых слез.
А у меня не хватает больше выдержки слушать ее, хотя в горе своем Пелагея
Яковлевна может упомянуть и что-то важное, и назвать какие-нибудь
интересные мне имена. Но горе, которым она охвачена, и мне переворачивает
душу. Поэтому я нарочито бодро говорю:
- С кем-то вы меня перепутали, Пелагея Яковлевна. Неужели еще один такой
длинный вам попался? Быть того не может.
- О господи! - испуганно отшатывается от меня старушка и машет рукой,
словно желая, чтобы я исчез с ее глаз. - Никак обозналась? Вот горе-то.
Ну, ничего не вижу. Уж ты, голубчик, меня, старую, извини. Не разглядела
сослепу. Кто ж ты такой будешь?
- Да вот насчет Лени как раз и зашел, - говорю я. - Неужели он у вас такой
уж пропащий... - я чуть не говорю "был", но вовремя останавливаюсь.
Если нарушить логику разговора, свернув вдруг на что-то очень больное,
человек легко следует в разговоре за вами.
- Да неужто не пропащий? - горячо откликается Пелагея Яковлевна. - А коли
он уже, почитай, год как вернулся и в одном со мной городе живет, а носа
не кажет, не нужна я ему, выходит.
- Да, может, он стыдится?
- Кого он когда стыдился, ты что?
- Так может, он встретил кого да влюбился? - осторожно спрашиваю я.
- Мать такой любви не помеха.
- Говорил, Зина какая-то у него есть.
- Вот! Хоть ее бы слушал. Хорошая девушка. На фабрике работает. Фруктовых
вод. Приходила ко мне. Поплакали вместе.
- Что ж она говорит?
- Ох, слушает он ее, как меня слушал. Ну, точно. Вот уже, считай, две
недели от нее скрывается. Ни слуху ни духу. А то явился к ней, подарки
всякие дорогие принес, серьги там бирюзовые, колечко тоже, денег оставил
много, говорит. Это что, я тебя спрашиваю? Это бессовестные деньги, вот я
тебе скажу.
- И Зина так считает?
- Ну, а как еще считать, скажи на милость? Вот работал он у Лидки в
магазине грузчиком. А ведь, считай, восемь классов окончил. Если бы не
злодейка эта, то кем бы он стать мог, соображаешь?
- Какая злодейка, Зина, что ли?
- Окстись! - машет на меня рукой Пелагея Яковлевна. - Водка - вот кто! От
нее все зло, все несчастья. Кругом же алкоголики, чтоб они все сгорели!
Ну, и здоровый человек им, конечное дело, глаз колет. Они его к себе
норовят. А Ленька-то наш слаб на это дело. От отца-покойника гниль-то эта
идет. Ох, грехи наши с нами родятся.
- Пелагея Яковлевна, а вы меня за кого же приняли? - спрашиваю я.
- Да за Славку, пропади он. Тоже верста коломенская. У-у... Ирод.
- А чего он делает, Славка этот?
- Славка-то? - Как-то неуверенно переспрашивает Пелагея Яковлевна. - С
Ленькой работал, в магазине. А потом уже и не знаю даже. Тоже через
водочку свихнулся. Общая она погубительница. Вот она и Славку... Ох, ох! А
ведь человеком был.
В это время хлопает входная дверь, в передней слышна возня, и через минуту
в комнату заглядывает молодая женщина, стройная, миловидная, со смущенной
улыбкой на пухлых губах, а на разрумянившихся щеках видны симпатичные
ямочки. Это, конечно, Лида. Она выглядит совсем юной, и я даже в мыслях не
могу назвать ее Лидией Васильевной. А ведь ожидал я увидеть бледную,
больную, замученную женщину.
- Кто это у нас, мама? - спрашивает она, заходя, и с любопытством чуть
смущенно смотрит на меня.
- Вот человек пришел, - объясняет Пелагея Яковлевна. - Насчет Леньки
говорим. Как да что. Ну, чего врач-то?
- А! - беззаботно улыбается Лида. - На работу выписала.
- Во-во. Катерина Дмитриевна, чай, не выписала бы.
- Да ладно, мама, - Лида поглядывает на меня. - А вы уже кончили говорить
или я помешала?
- Кончили не кончили, а устала я, - вздыхает Пелагея Яковлевна и
обращается ко мне: - Уж прилягу, как хочешь.
- Ну конечно, Пелагея Яковлевна. Отдыхайте, - подхватываю я и говорю Лиде:
- Мне бы и с вами, Лидия Васильевна, поговорить надо.
- А вы откуда? - строго спрашивает Лида.
- Из Москвы, - отвечаю я и протягиваю ей свое удостоверение.
Она рассматривает его с интересом и совсем безбоязненно, потом удивленно
спрашивает, поднимая на меня глаза:
- Это вы из-за Лени приехали?
- Ну, не только из-за него, конечно.
- Что ж, пойдемте ко мне, чтобы маме не мешать, - предлагает Лида и
обращается к матери: - Ты, мама, приляг пока. А через часок я обедом
займусь. И посуду не мой, смотри.
- Да уж помыла, - смущенно признается Пелагея Яковлевна. - Ну, ступайте,
ступайте. Полежу я.
Славные, видно, женщины, и нелегкой жизнью они живут.
Комната Лиды такая же скромная и чистенькая, как и та, где мы беседовали с
Пелагеей Яковлевной. Только она еще поменьше, вместо буфета стоит платяной
шкаф, вместо дивана низкая тахта с пестрыми подушками, над тахтой висит
пестрый коврик, а у окна стоит маленький письменный стол с одной
тумбочкой, над ним, сбоку, висит зеркало, а по стенам развешаны
фотографии, среди них, кажется, даже школьные. И еще висит книжная
полочка, я по корешкам читаю названия с детства знакомых книг. Возле
столика стоят два стула. На них мы и садимся.
- Вы старше Лени или моложе? - спрашиваю я.
- Погодки мы. Ему двадцать три, а мне двадцать четыре.
- И давно работаете бухгалтером?
Лида, кажется, не удивляется моей осведомленности:
- Как курсы окончила. Скоро четыре года.
- И все в одном магазине?
- Нет. Первый год в ателье работала. А потом уже перешла в магазин
мелкооптовой торговли. Здесь легче. Безналичный расчет.
- А директор хороший?
- Георгий Иванович? - Лида вздыхает. - Из-за него, наверное, уйти
придется. Пристает очень. Ну прямо прохода не дает. А у самого дочь старше
меня. Представляете? Рассказывать и то неудобно.
- Прежний директор не такой был?
- А вы Гвимара Ивановича знаете? - оживляется Лида. - Ой, совсем другой
человек! Культурный такой, вежливый. Правда, Леню нашего он уволил. Но я
вам скажу, Леня сам виноват. Нельзя так выпивать. Ну про все забывает. И
злой становится ужас какой. Другой хоть спать идет. Я ему сто раз
говорила: иди лечись, если сам бросить не можешь. И Зина ему то же
говорит. Ей он хоть обещает. Но все равно никуда не идет. Я даже замечаю,
что он Зину втягивать начал.
Да, никуда уже Леха не пойдет, и Зине ничего не грозит. Кончилась его
непутевая, неправедная, пустая жизнь. Хоть Зине этой самой жизнь не успел
искалечить. А вышла бы она за него замуж?..
- Скажите, Лида, вы среди знакомых Гвимара Ивановича такого Льва
Игнатьевича не знали?
- Льва Игнатьевича?.. - задумчиво переспрашивает Лида и смотрит куда-то
мимо меня, сложив руки на коленях. - А какой он из себя? Может, я вспомню.
- Такой низенький, плотный, с седыми усами щеточкой, лицо красное, мешки
под глазами. Пожилой уже.
Я сообщаю ей все эти приметы, а перед глазами у меня невольно возникает
московское кафе напротив Центрального телеграфа и мой собеседник там.
Прямо наваждение какое-то. Все ведь совпадает! Словно я сейчас не
какого-то неведомого Льва Игнатьевича описываю, а того типа из кафе. Но
прав, конечно, Кузьмич: не может один человек и квартирную кражу
организовать, и об экономике так рассуждать, да еще чье-то поручение по
этой части выполнять. Чушь какая-то!
- Нет, не знаю я такого, - вздохнув, говорит Лида.
Что ж это за таинственный Лев Игнатьевич, которого никто, кроме Чумы, не
знает? А ведь он, кажется, становится центральной фигурой в деле. Вот
найдем его, и развяжутся все узлы. Пожалуй, одна теперь надежда остается
на московскую пару, на Гаврилова и Шершня. Уж эти-то должны его знать, я
полагаю.
- Скажите, Лида, - снова спрашиваю я, - а не заставлял вас Гвимар Иванович
какие-нибудь не очень законные бухгалтерские операции совершать?
- Вы знаете, меня уже об этом спрашивали, - доверчиво сообщает мне Лида. -
И я совершенно честно сказала, что нет, ничего незаконного он от меня не
требовал. И не сделала бы я никогда. Но... мне просто иногда казалось...
Вам я скажу. Казалось - это ведь еще ничего не значит, правда?
- Конечно, - вполне искренне соглашаюсь я.
- Ну вот. А им только скажи, что кажется, они сразу готовы арестовать.
- Да что вы, Лида! Совсем не так просто арестовать. Тут улики нужны.
- Это вам нужны. А им... Вы же не знаете, вы приезжий. А я видела. Ему
главное было - арестовать. Еще мне сказал: "Он потом сам во всем
признается, только нажмем". Хорошее дело, да?
- Кто же он такой?
- Вызывал меня. Забыла уж фамилию. Толстячок такой, бровки бреет.
Лида насмешливо улыбается, и симпатичные ямочки на ее щеках становятся еще
заметнее. А меня разбирает злость, словно кто-то лично меня оскорбил и
запачкал. Неужели так себя вел Окаемов?
- Недопустимо это, - резко говорю я.
- Вот. Поэтому ему не сказала, а вам скажу, - кивает Лида. - У нас вдруг -
это еще при Гвимаре Ивановиче - начала время от времени проходить пряжа
капроновая. Ну, прод
...Поділитися у соцмережах
