Жанр: Детектив
Инспектор Лосев 1-5.
... Пока дело не раскрыто, ни в чем нельзя быть уверенным, - спокойно
отвечаю я. - Так вот, повторяю, интерес к вам, а скорее, конечно, к вашей
квартире, был так велик, что в какой-то момент пошли даже на убийство. То
ли что-то не поделили, то ли решили убрать конкурента.
- Это уже коммерческий термин, он тут не применим, - прерывает меня Виктор
Арсентьевич.
- Коммерческий? - машинально переспрашиваю я и добавляю: - А ведь Гвимар
Иванович имел отношение к коммерции.
- То есть? - настораживается мой собеседник. - В каком смысле?
- В прямом. Он в прошлом был директором магазина.
- Ого! Так вы уже изучили его биографию, оказывается?
- Пришлось. Но я пока вот на что хочу обратить ваше внимание. Для вас из
возникшей неприятной ситуации желательны, мне кажется, два, ну,
результата, что ли. Первый - это возвращение украденных вещей. Не так ли?
- Да, конечно, - соглашается Виктор Арсентьевич. - А какой второй?
- Второй результат скорее, так сказать, моральный, а не материальный. Что
ни говорите, а вы сейчас, наверное, жалеете, что дружили с Гвимаром
Ивановичем. Некую тень это все же на вас бросает, не так ли?
- Жалеть я, конечно, жалею, - твердо говорит Виктор Арсентьевич. - Но
никакой тени это на меня, извините, не бросает. Разве мог я предположить,
что он... жулик!
- При некотором желании могли бы.
- Не понимаю.
- Да очень просто. Вот вы сказали, что он вам никогда не рассказывал о
своей работе, словно и вовсе не работал. Так?
- Ну, так.
- Но ведь вам ничего не стоило выяснить, что командировки к вам на фабрику
ему никто не давал.
Тут впервые в глазах Виктора Арсентьевича мелькает испуг.
- Но позвольте... - лепечет он. - Вы куда-то в сторону уходите... Ну,
допустим, я не догадался это выяснить... Допустим... Но кража у меня...
- Вы правы, - перебиваю я его. - К краже это отношения не имеет. И мы
действительно ушли несколько в сторону. Но к личности Гвимара Ивановича
все это имеет прямое отношение, согласитесь. И ее не украшает, не правда
ли?
- Безусловно, - с явным облегчением соглашается Виктор Арсентьевич.
- А потому и дружба с такой личностью, так сказать, не украшает вас. И вы
об этой дружбе, по вашим словам, жалеете.
- Да, конечно, - вздыхает Виктор Арсентьевич. - Но кто бы мог подумать.
- Так вот второй результат, которого вы хотите, это избавиться от
пятнышка, которое эта дружба на вас все же бросила.
- Ну, пожалуй...
- Но чтобы достигнуть этих двух результатов, Виктор Арсентьевич,
необходимо, чтобы вы были с нами полностью откровенны. Полностью. А
сейчас, простите, я в этом не уверен.
- Вы считаете, что я что-то скрываю? - вспыхивает Виктор Арсентьевич. -
Ну, знаете... у вас... у вас нет оснований!
- Точнее сказать, что-то недоговариваете. Такое, простите, у меня
ощущение. Видите, я с вами вполне откровенен. Больше того, я искренне хочу
вам помочь. Хочу добиться и первого результата, и второго. Но и вы, в свою
очередь, мне помогите.
- Но... в чем же, по-вашему, я недоговариваю? - растерянно спрашивает
Виктор Арсентьевич.
- По крайней мере, в двух пунктах, - отвечаю я. - Первый - насчет Льва
Игнатьевича. Мне все же кажется, что вы его знаете. Просто вы боитесь
второго пятнышка. Так ведь, согласитесь?
Я его уговариваю, как заупрямившегося мальчишку, и он, именно как
заупрямившийся мальчишка, капризным тоном возражает:
- Нет, не так. Я его действительно не знаю.
- Ладно, Виктор Арсентьевич, отложим этот разговор, - предлагаю я. -
Подумайте. Все-таки лучше всего, если вы будете со мной до конца
откровенны.
- Как угодно. Только...
Я наклоняюсь и кладу свою руку на его, как бы призывая не продолжать.
- Подумайте, - повторяю я. - Мы еще увидимся. И тогда я вам скажу о втором
пункте, где вы со мной не откровенны.
Я поднимаюсь. Разговор окончен. Совсем нелегкий разговор. Я вижу, как
утомлен Виктор Арсентьевич. И сам я утомлен не меньше. Хотя время я провел
с пользой, однако кое-какие детали состоявшегося разговора пока от меня
ускользают.
Я возвращаюсь на работу только к середине дня. Рюмка коньяка и апельсин
обед заменить, естественно, не могут. Когда же я узнаю, что и Кузьмич
отправился перекусить, то уже решительно направляю свои стопы в сторону
столовой. Кстати, столовая у нас очень неплохая, возможно потому, что над
ней взяли своеобразное шефство сотрудники ОБХСС. Поэтому я стараюсь, когда
возможно, обедать здесь. К сожалению, это далеко не всегда удается.
Сегодня здесь народу совсем мало, все-таки суббота. В основном обедают
сотрудники нашего управления. Картина, в общем, обычная. Я подсаживаюсь к
знакомым ребятам из другого отдела, и за интересным разговором обед
пролетает быстро. Я даже не успеваю узнать все подробности одного ловкого
мошенничества и обсудить вчерашнюю газетную заметку об одном нашем
сотруднике, очень нас развеселившую своей розовой наивностью.
Когда я наконец поднимаюсь к себе, Кузьмич уже на месте. Прежде всего я
ему подробно докладываю о своем разговоре с Купрейчиком, очень подробно.
Это уже вошло у нас в привычку. Кузьмич слушает молча, не перебивая, то
крутя в руках очки, то выравнивая на столе свои карандаши.
- Так, - наконец говорит он, когда я заканчиваю свой доклад. - Совсем
неплохо поговорили. Хотя и не все прояснилось. Не все.
- Но хоть видно, что еще надо прояснить.
- Именно что, - соглашается Кузьмич. - Вот к примеру. Семанский, выходит,
чуть не год дружил с Купрейчиком и вдруг решил навести на него шайку.
Значит, и сам с ней недавно связался, так, что ли? А чем он промышлял до
этого? Ведь он года два как работать бросил. Неясно. Еще более неясен этот
Лев Игнатьевич, уж как хочешь. Пожилой, солидный человек, вон какой
философ, и занимается квартирными кражами, шайку организовывает?.. Не
верю. Что-то тут не так. Да и сам он отрекомендовался тебе, как... ну,
делец, что ли, коммерсант, представитель чей-то. Предложение деловое
сделал. И вдруг квартирная кража за ним. Не бывает так, милый мой.
- Да, - соглашаюсь я. - Странно все это с Львом Игнатьевичем, не спорю.
- Боюсь, не ошибаешься ли ты, - качает головой Кузьмич. - В кафе с тобой
сидел не Лев Игнатьевич. Не может такой солидный человек квартирные кражи
совершать. Он вот там, в кафе, на своем месте был, когда философствовал и
деловые предложения делал. А Лев Игнатьевич с квартирной кражей у
Купрейчика связан накрепко, через Чуму и Семанского.
- И с убийством, видно, тоже, - добавляю я.
- Именно что, - кивает Кузьмич и, вздохнув, заключает: - Нет, милый мой,
скорей всего, ты ошибся. Бывает.
- Уж очень похожи.
- Тем более. Ну да поглядим еще. Если повезет, то ты с тем Павлом
Алексеевичем еще встретишься. Он в понедельник звонить должен?
- Да.
- Ну вот. А пока пойдем дальше. Не нравится мне твой Купрейчик. Ты прав,
что-то он недоговаривает.
- Что знаком с Львом Игнатьевичем.
- Это во-первых. А потом насчет Семанского. Проверим-ка на фабрике,
появлялся там Семанский или нет и у кого. Ведь Купрейчик испугался, когда
ты сказал насчет командировки этого Семанского, что не могло ее быть.
Испугался или нет?
- Точно, испугался, - подтверждаю я. - Сказал еще, что мы, мол, в сторону
уходим от кражи... Федор Кузьмич! - вдруг вспоминаю я. - А ведь в сторону
от нее просил не уходить и этот... Павел Алексеевич, там, в кафе.
- Ишь ты, - довольно усмехается Кузьмич. - Чего увязать вздумал.
- Так само вяжется.
- Ну, ну, не торопись. Этот Купрейчик чем на фабрике у себя занимается, не
узнавал?
- Да нет.
- Когда насчет Семанского туда поедешь, этим тоже поинтересуйся. Осторожно
только. Он для нас пока лишь потерпевший, жертва, так сказать.
- Он и в самом деле потерпевший.
- Ну, а я что говорю? Поэтому особая осторожность нужна. Но проверить тут
кое-что надо, милый мой, как уж ни крути. Непременно надо. Помни навсегда:
самая малая неувязочка в деле, малейшая неясность должна быть прояснена,
не забыта. Как в школе учили, - приводит свой любимый пример Кузьмич. -
Один малюсенький уголок не совпадает, и два громадных многоугольника уже
не подобны. А тут у нас не одна такая неувязочка, вот ведь что.
Да, многовато неясностей в простом, казалось бы, деле о квартирной краже,
даже слишком много. Что-то не складывается цельной картины, наоборот, все
разваливается. Чем дальше, тем больше. Точнее, за квартирной кражей
вырастает другое дело - убийство, а за этим другим расплывчато, неясно
начинает как будто бы маячить что-то еще. Вот ведь какая странная история.
И главное, не один я, оба мы чувствуем, и Кузьмич, и я.
- Что там у Денисова? - спрашиваю я.
- Час назад звонил с вокзала, - досадливо говорит Кузьмич. - Видно, ушел
Леха из зоны активного поиска. Выпустили его. Вот уже... - он смотрит на
часы. - Ну да. Как раз сутки прошли, как розыск объявили. И ни слуху ни
духу.
- Могли недавно взять, а сообщить еще не успели.
- Посмотрим. Денисов там шарит по всем дорогам.
Звонит один из телефонов. Кузьмич снимает трубку.
- А-а, ты. Привет... Ну, давай, давай. Ждем... Тут, тут, - он кладет
трубку и сообщает: - Паша Мещеряков. Сейчас зайдет.
Наш "небесный Паша" в своем неизменном синем костюме и голубой рубашке
появляется почти мгновенно. Он, как всегда, сосредоточен и неулыбчив. В
руках у него дерматиновая зеленая папка с металлическим замочком. Паша
раскрывает ее и вынимает всякие бумаги. На каждой почти стоит знакомый
гриф "секретно". Бумаг немало, ребята успели, видно, поработать.
- Двое граждан из красного "Москвича", - хмурясь, говорит Паша, - нами
установлены. Один - Шершень Степан Иванович, второй - Гаврилов Иван
Степанович. Под наблюдением двое суток, с момента наезда на Шухмина. Но
сначала о них самих. Оба давно нигде не работают. Шершень, тот широко
живет, деньгами кидается, рестораны, девки, шмутки заграничные. Одинокий.
Имеет "Жигули" зеленого цвета. Последнее место работы - техник-смотритель
в жэке. Веселый, контактный, многочисленные связи, все больше по части
выпивки. А когда выпивает, становится агрессивен и подозрителен. Боится
только одного человека - Гаврилова. Тот замкнутый, молчаливый, всегда
подозрительный. Никого к себе не подпускает. Внешне живет скромно. Жена
работает в аптеке. Есть дочка, во второй класс ходит. У Гаврилова свой дом
под Москвой. Солидный дом. На тестя записан.
- Это куда Петр ездил? - спрашиваю я.
- Нет. То дача. Сейчас расскажу - упадешь. Но сначала кончу об этих двоих.
Гаврилов слесарь, тоже в жэке работал. Там они с Шершнем и познакомились.
От этого жэка, видимо, и интерес к чужим квартирам. Насмотрелись, как люди
живут, а заодно и как двери запирают, какие замки ставят, что как в
квартирах лежит, хранится. Гаврилов, надо сказать, слесарь первоклассный.
Для него вообще нет замков, которые нельзя открыть. Однажды английский
сейф в соседнем учреждении открыл, позвали его, ключи куда-то затеряли. И
вот даже после такого дела он к нам в поле зрения не попал. Я считаю,
серьезная эта наша недоработка.
- Правильно считаешь, - кивает Кузьмич. - На заметку надо было взять.
- Значит, в кепке и зеленом шарфе это он, Гаврилов? - спрашиваю я.
- Он самый.
- И красный "Москвич" его?
- Тоже на тестя записан. Водит по доверенности.
- Да что это за тесть такой?
- Граф, - деловито сообщает Паша.
- Чего, чего?.. Граф? - удивленно переспрашиваю я.
- Самый настоящий. Вернее, потомок. Его мать из крепостных была, приз по
красоте в Париже получила. А отец подлинный граф, младший отпрыск, правда.
После революции пошел работать. Вот теперь сынок, то есть тесть этот
самый, говорит, что ему якобы от предков кое-что перепало. На это, видишь
ли, все и приобрел. Сам он сейчас пенсионер уже.
- Ну и ну, - улыбаюсь я. - И не подкопаешься. Хитер Гаврилов. С графом
породнился. Не всякому такое привалит.
- Точно, - соглашается Паша. - Но вот с этими двумя рядом, так сказать,
третий человек есть. Неожиданная фигура. До конца мы пока с ним не
разобрались. Вернее, только начали разбираться. Вчера на него вышли.
- А почему ты говоришь "рядом"? - интересуюсь я.
- Видимо, в их группу непосредственно не входит.
- Кто ж он такой?
- Зовут Олег, фамилия Брюханов.
- Брюханов? - недоверчиво переспрашиваю я. - Это что же, однофамилец
покойного академика или...
- Вот именно. Сын, - угрюмо подтверждает Паша и добавляет: - Сначала сами
не поверили. Ну, а потом пришлось поверить.
- Он-то, во всяком случае, квартиру отца, надеюсь, не грабил?
- Тоже надеюсь. Но с Шершнем знаком, выпивают вместе.
- А что этот Олег Брюханов делает, где работает?
- Ассистент в одной из лабораторий института, где отец был директором.
Спирт оттуда тащит. Алкаш немыслимый. Где выпивают, там и он. Магнитом
тянет. В любую компанию. Если не зовут, сам втирается. И принимают.
Болтун, добряк, безобидный парень.
- А с сестрой судился, - говорю я. - Все отцовское добро себе тянул,
говорят.
- Так это, видимо, жена его накрутила.
- Во-во. Третья, говорят, она у него. Пьяница, проститутка, - вспоминаю я
рассказ Софьи Семеновны во дворе. - Так, что ли?
- С женой мы еще познакомиться не успели. Вчера только на него самого
вышли. Все возможно, между прочим.
- И где она работает, неизвестно?
- Известно. В том же институте, лаборантка. Сегодня мои ребята туда
поехали. Вот-вот вернуться должны. Разрешите? - обращается Паша к Кузьмичу
и указывает на телефон.
- Давай, - кивает Кузьмич.
Паша, обойдя стол, снимает трубку, набирает короткий номер и говорит:
- Волков?.. Уже прибыл?.. Зайди к подполковнику Цветкову, я здесь. Все
сразу доложишь... Да, захвати, - он кладет трубку и говорит нам: - Сейчас
придет.
Через минуту появляется Витя Волков, ладный, белобрысый паренек с
университетским значком на лацкане модного пиджака. Он в белоснежной
рубашке с красивым полосатым галстуком.
- Что ты такой нарядный? - интересуюсь я.
- Сознательно, - приосанивается Витя. - В институте Академии наук был
все-таки. Пусть не думают, что сыщики некультурный народ. Престиж фирмы,
так сказать. Ну, и в смысле контакта тоже, - туманно добавляет он.
Но мы его прекрасно понимаем.
- Давай, - говорит Паша. - Докладывай.
- И садись, садись, - добавляет Кузьмич.
- Значит, так, - Витя располагается возле столика, придвинутого к
письменному столу Кузьмича. - Беседовал я с заведующим лабораторией, с
замсекретаря партбюро, с одной лаборанткой и одним доктором наук,
профессором.
- Аккуратно, надеюсь? - сурово спрашивает Паша.
- Ясное дело. Никто из них не понял, что мне на самом деле надо. Словом,
так. Все они Олега Брюханова отлично знают и супругу его тоже, конечно.
Насчет Олега мнения не расходятся. Выпивоха, лентяй, добряк, воли никакой,
принципов тоже. Все пропил. Из института с третьего курса его вышибли. А в
лаборатории его держат только из уважения к памяти отца.
- Самого ты его видел? - спрашиваю я.
- Под конец. Метнулся в коридоре пугливым зайцем и пропал. Сильно чем-то
был взволнован. Моим приездом, возможно. Узнал от кого-нибудь.
- Вполне возможно, - кивает Кузьмич, выравнивая на столе свои карандаши.
- Ну, а супруга что собой представляет? - с нетерпением спрашиваю я.
- Кобра. Ее все там так и зовут. И даже показывают. Вот так.
Витя поднимает руку, сгибает ее в локте, а пальцы складывает вместе, как
змеиную головку. Рука удивительно напоминает приподнявшуюся кобру, когда
она высматривает добычу.
Мы все смеемся.
- Вертит Олегом как хочет, - продолжает Витя. - Говорят, даже бьет. Полна
на всех злости. И всем на мужа жалуется. Ну, и жадна, говорят, до
невероятия.
- Видел ее? - спрашивает Паша.
- Ага. Издали.
- Боялся приблизиться? - смеюсь я.
- Ты сам попробуй, - отшучивается Витя.
- А почему и не попробовать? - я смотрю на Кузьмича. - Змей я не боюсь.
Алкашей тоже. Разрешите, Федор Кузьмич?
- Решайте, - говорит Паша. - Дела по краже и по убийству объединяем и
передаем вам. Вот, последние мероприятия провели.
В этот момент дверь кабинета приоткрывается, и на пороге появляется Валя
Денисов.
- Разрешите, Федор Кузьмич? - вежливо осведомляется он.
- Заходи, - кивает Кузьмич.
А я тем временем напоминаю Паше:
- Ты еще ничего не сказал насчет дачи, где наш Петр был.
- Тьфу ты! - хлопает себя по лбу Паша и загадочно улыбается. - Эту дачу
надо непременно осмотреть. Если они там что-то с кражи спрятали, то это, я
вам скажу, просто гениальный ход.
- Почему же сразу так уж и гениальный?
- А потому, что эта дача академика Брюханова.
- Чья?!
Мы все на секунду даже немеем от изумления.
- Академика Брюханова, - торжественно повторяет Паша, теряя даже на момент
свою обычную суровую сдержанность.
- Вот это финт, - наконец говорю я. - Интересно, чья голова это придумала.
- Скорей всего, Гаврилов, - отвечает Паша. - Он и не такое придумает.
- Как знать, - говорю я. - Там и похитрее твоего Гаврилова головы есть.
Один этот Лев Игнатьевич небось кое-чего стоит. Да и Чума тоже.
- Гаврилов, мне кажется, другое дело, - качает головой Кузьмич, выкладывая
по росту карандаши и не отрывая от них глаз. - Это мастер, специалист. Он
небось и убийство Семанского не одобрил. Учесть это надо будет.
- Но все добро они на даче не спрячут, - говорю я. - Тот же Лев Игнатьевич
не разрешит. По разным местам небось рассовали. Думается мне, что, в
лучшем случае, эти двое, Гаврилов и Шершень, свою долю там спрятали, на
даче этой.
- Как они про нее вообще узнали, интересно, - замечает Валя. - И как туда
проникли.
Ему объясняют, кто такой Гаврилов и что для него вообще никаких запоров не
существует. Ну, а про дачу им сказал, конечно, Олег, кто же еще? Выпил и
сказал. Тут у нас даже сомнений нет.
- Он им и про квартиру отца мог рассказать, - говорю я. - И про вещи
всякие, про картины, из-за которых с сестрой судился. Кстати, на это,
видимо, жена его подбила, а?
- Она. Кобра, - подтверждает Витя. - Весь институт знает.
- Про нее говорят, что пьяница, проститутка, - снова повторяю я.
- Не слыхал, - Витя качает головой. - Баба собранная, волевая. И, между
прочим, неплохой лаборант. А с виду худа как жердь, черна как уголь, а
нос... как у Гоголя.
Все невольно улыбаются.
- Ну, ты художник, Витя, - говорю я. - Такой портрет.
- Так вот, - вмешивается Кузьмич, отрываясь от своих карандашей и
решительно смешивая их, словно кончая игру. - Брать сейчас Гаврилова и
Шершня нельзя, их надо, милые мои, брать с поличным, не иначе. А вот
смотреть за ними надо неотступно.
- Смотрим, - кивает Паша. - Так вам с рук на руки и передадим.
- Это раз, - подолжает Кузьмич. - Второе - дача. За ней, я полагаю,
отдельно придется смотреть. Туда ведь может и кто другой пожаловать. Как
полагаете?
Он оглядывает нас.
- Только Лев Игнатьевич, - откликаюсь я. - Если он об этом номере их
знает, конечно. А больше некому. Леха в бегах, Чума у нас. Но я думаю,
Федор Кузьмич, дачу эту надо осмотреть пока самим.
Кузьмич не возражает.
- Только без нарушения обстановки, - говорит он и продолжает: - Теперь -
третье. С этим Олегом надо побеседовать. По факту кражи из квартиры отца.
Вполне это естественно, даже если и нет у нас против него никаких
подозрений.
- И с супругой его надо встретиться, - добавляю я. - И тоже это никаких
подозрений вызвать не может с их стороны. Как ее, кстати, зовут?
- Галина Осиповна, - сообщает Витя. - Фамилия Голованова, по первому мужу.
- Так вот, - заключает Кузьмич, - дачу мы берем под наблюдение немедленно.
А завтра...
- Завтра воскресенье, Федор Кузьмич, - деликатно напоминаю я.
- М-да... - осекается он и, досадливо потерев ладонью ежик волос на
затылке, продолжает уже спокойно: - Тогда, значит, в понедельник утром
приглашаем этого Олега сюда, беседуем, как полагается, и сразу едем вместе
с ним на дачу. Под самым пустяковым предлогом. Ну, и осмотрим, что там и
как. Если, конечно, до этого туда никто не заявится.
- А если все же завтра кто-нибудь да заявится? - осторожно спрашиваю я.
- Придется немедленно брать, - пожимает плечами Кузьмич. - А как же? В
чужую дачу залезли. Есть, так сказать, полное основание задержать. Ну, и
сразу, конечно, летите туда. Поэтому чтоб дежурный завтра каждую минуту
знал, где вы находитесь.
Это уже относится ко мне и к Вале.
- Да-а... - вздыхаю я. - Плакали наши лыжи со Светкой.
- Светлана твоя человек сознательный, - говорит Кузьмич. - И нашу работу
знает.
Я замечаю, как Валя тоже вздыхает, но молча. Тоже, наверное, какое-то
свидание намечалось. Я за Валей кое-что в последнее время стал замечать,
некие подозрительные и знакомые мне признаки, так сказать.
На этом совещание наше заканчивается, и Кузьмич отпускает нас на
заслуженный отдых.
Воскресенье, представьте себе, проходит спокойно, без всяких чепе. Днем
Светка пишет какую-то ученую статью по своим библиотечным проблемам, а
ужинать мы едем к моим старикам, и я весь вечер играю с отцом в шахматы.
Именно за шахматами, как ни странно, у нас возникают с ним самые
интересные разговоры. На этот раз я ему рассказываю о семье академика
Брюханова, вернее, о его детях. Самого академика отец, оказывается, хорошо
знал. "Типичный ученый был, - говорит он. - Блестящий концептуальный и
эстетический ум. Но директор был никакой. На уровне первого ранга
рефлексии. При этом мягок, добр, расположен к людям. Очень его все в
институте любили. Дочка в него, Инна. Только масштабом куда как меньше. А
вот про сынка я и не знал даже". - "Специально тебе рассказал, - смеюсь я.
- Чтобы ты меня больше ценил". Потом мы ужинаем, и моя дорогая теща (а мы
всегда приезжаем к моим с Анной Михайловной), задыхаясь от своей
непомерной полноты и больного сердца, жалуется маме, что я плохо ем, плохо
сплю и плохо выгляжу, и Светка, мол, плохо за мной смотрит. Видели вы
когда-нибудь такую тещу? И мама, как врач, начинает уверять ее, что все
обстоит не так уж плохо и защищает Светку. Отец лишь молча улыбается, а
Светка сидит тихая, скромная, и со стороны может показаться, что она и
всегда именно такая. Уходим мы не поздно: завтра всем на работу. По дороге
я ворчу, что потерян для лыж такой чудесный, солнечный день, и Светка, в
полном соответствии с мнением о ней Кузьмича, заявляет, что все правильно
и сидеть мне весь день дома, видите ли, было необходимо. "А дышать свежим
воздухом? - негодует Анна Михайловна. - Когда вы им дышали последний раз,
ты помнишь?" Словом, вот так, тихо и весело, проходит воскресенье.
Наутро я не успеваю вернуться после оперативки к себе в комнату, как один
из наших сотрудников уже привозит Олега Брюханова.
- Мадам тоже увязалась, - сообщает он мне. - Не пожелала отпускать супруга
одного. "Еще не то брякнет", - заявила. Ну, дамочка, я тебе доложу. Федор
Кузьмич ее к себе пригласил. Теперь намучается.
- Понедельник день тяжелый, - вздыхаю я. - Давай этого Олежика сюда. А я
начальство изображать буду. Пусть ему будет лестно, заодно уважением
проникнется.
Через минуту ко мне в комнату, улыбаясь, входит щуплый, плешивый человек в
очках. Глаза у него испуганные, и потому улыбка кажется совсем неуместной.
Одет он плохо и небрежно, галстук съехал набок, одна из пуговиц на
поношенном пиджаке еле держится, брюки давно неглажены. Словом, вид у
этого человека какой-то линялый и жалкий. При этом он не только улыбается,
но еще и время от времени странно хихикает.
- Мое почтение, - говорит он как можно развязнее, изображая из себя
эдакого рубаху-парня. - Чем могу служить?
И при этом он плотоядно потирает руки, словно готовясь сесть за стол с
хорошей выпивкой и закуской.
- Присаживайтесь, Олег Борисович, - холодно говорю я, хотя в душе мне
почему-то жалко этого человека. - Побеседуем.
На вид ему не меньше сорока, но я-то знаю, что ему всего двадцать шесть
лет. В армии он не служил: кроме плохого зрения, у него еще плоскостопие и
что-то с печенью, это уже от бесконечных выпивок, от них, конечно, и весь
его сорокалетний облик.
Олег боком устраивается на стуле и вынимает мятую пачку "Беломора". Я
замечаю, что руки у него слегка дрожат.
- Разрешите, надеюсь? - церемонно спрашивает он.
И, получив разрешение, торопливо, даже жадно закуривает.
- Любили вы отца? - неожиданно спрашиваю я.
- Я-то любил, он не любил, - машет рукой Олег и хихикает. - Да и за что
нас любить-то, если разобраться? Брак, одним словом, получился. Ха, ха,
ха...
Плечи его, усыпанные перхотью, трясутся от смеха, глаза под стеклами очков
заметно влажнеют, и все узенькое, небритое личико становится каким-то
горестным. Смеется он странными всхлипами и тоже невесело.
- А сестру? - снова спрашиваю я. - Как вы к ней относитесь?
- К Инке-то? Уж больно ее всегда много было. Пять меня. Я говорю, весь вес
ей пошел, а вся веселость мне. В ней одна угрюмость осталась, ей-богу. Ну,
как такую тушу любить, сами посудите? Столько, значит, килограмм
угрюмости. Это же ужас! Жить надо легко, свободно, как дышится. Ласковы
люди должны быть к ближнему. Верно я говорю?
Интонации у него при этом доверительные, дружелюбные и, пожалуй, чуть
заискивающие, точно он одновременно и уговаривает меня и просит.
- Верно, - соглашаюсь я. - Только зачем же вы тогда с Инной Борисовной
судились? Неужто по-доброму все не могли поделить после отца,
по-справедливому?
- Да господи! - страдальчески восклицает Олег, и глаза его снова
наполняются слезами. - Так это все Галка. Как бормашина, знаете таких
женщин? З-з-з... Деться некуда. Днем и ночью. Я говорю, убежал бы. Так
некуда. Опять, что ли, разводиться? Надоело. Ну, плюнул и подал на Инку.
Сама Галка мое заявление в суд и отнесла. И вот ребята говорят, правильно,
мол, сделал. Только мне это, честно скажу, тошно все. Но куда бедному
христианину податься? Я говорю, только в монахи, ей-богу, там уж она меня
не достанет.
Он снова хихикает.
- Какие же ребята говорят, что вы правильно сделали?
- Какие? Ну, всякие приятели, господи. У меня их, знаете, пруд пруди, Я
ведь человек простой. И выпить, признаться, л
...Поділитися у соцмережах
